Текст книги "Сестры"

Автор книги: Дейзи Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Часть третья Шила

Сперва раздался звонок из школы. Голос секретаря, который она узнала, слишком долгая пауза, резкий всхлип. Она тут же подумала: это Июль. Что-то с ней случилось (и да, возможно, подумала она: Сентябрь что-то сделала с ней). Только оказалось, что это не Июль.

На машине в школу. Через ураган, вопреки опасности, виляя во все стороны по залитой дороге, проезжая на красный свет, вспыхивающий внезапно во мраке, навстречу ей из ниоткуда выскакивали машины и проносились совсем близко. О чем она тогда думала, стискивая руль, обругивая других водителей? Она думала об отце своей девочки. О том лете в Копенгагене, когда она впервые увидела его, этого мужчину в баре, подошедшего к столику, за которым она сидела с подругой, и заговорившего с ней на чужом языке. И как потом он сказал на безупречном английском: я хотел бы показать вам город. А потом он сказал на безупречном английском: я бы хотел, чтобы мы жили вместе. Он властно брал и носил ее сумки, открывал двери, накрывал ее губы рукой, не давая говорить.

Перед самой школой она срезала последний угол и услышала, как разбилось боковое зеркало. Она думала о Сентябрь. О своем первенце с волосами цвета молнии – с его глазами, его голосом, исходившим из девичьего рта, его упрямством и корыстью; словно он не умер, а каким-то образом просочился под кожу этого ребенка. Нехорошо было думать так. Машина заехала на бордюр, а затем шумно съехала, и она прикусила язык. Ее первенец, сорванец, оторва, Июль тянулась за ней, как воздушный змей. Иногда одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Шилу охватил такой страх, который, казалось, сейчас поднимет ее за плечи и унесет.

Сентябрь была вся в отца. Она была темным сгустком беспокойства на границе их благополучия.

То, как дверная ручка поворачивалась в темноте среди ночи, в каком бы доме они ни прятались. Образ его тела в том бассейне, обмякшего, с открытыми глазами. Даже тогда она садилась на постели, глядя на дверь и окна, думая: даже мертвый, даже мертвый, даже мертвый.

Школа окрасилась зеленым и синим светом неотложки. Шила услышала из машины, как носилки стучат по ступенькам. Возможно, это просто шутка, Сентябрь устроила розыгрыш, который – как всегда – зашел слишком далеко. Сколько у вас детей? Один. Почему вы решили ограничиться одним ребенком? Это не я, не я, не я. Лицо Июль за открытыми дверцами неотложки, на плечи накинуто одеяло, пахнущее антисептиком, ее блуждающий взгляд остановился на лице Шилы и приклеился к нему с таким выражением, какого она никогда не видела раньше.

Когда умерла мать Шилы, от нее остались банковские счета, которые нужно было закрыть, дом в Индии, который нужно было продать, книги и кухонные принадлежности, которые надо было куда-то деть. Но от дочерей остается так мало. Это казалось очень в духе Сентябрь – не оставить после себя ничего такого, на чем можно было бы сосредоточиться, чтобы как-то жить дальше. Осталась ее спальня – ее и Июль, – чистая и прибранная; книжка на диване, которую, как думала Шила, Сентябрь могла читать, недоеденный йогурт в холодильнике, который она могла есть. На чердаке стояли коробки с табелями успеваемости и ее детскими рисунками, на которых все рыбы были коричневыми или черными. Осталась ее одежда в корзине для белья и пара пинцетов в аптечке. Шила сложила все, что смогла найти, на кровать и легла среди этих забытых, брошенных вещей. Если она будет ждать достаточно долго, Сентябрь вернется за ними, шлепая грязными ногами по тихому дому, заберется на кровать и ляжет рядом с ней. Боль, мучившая ее, была не такой, как после смерти матери или Питера. В те разы она могла как-то разложить – пусть это и глупо – свое горе, нарезать его маленькими кусочками. Лишиться Сентябрь – это было другое. Не было ни единой секунды, когда бы она не помнила о случившемся и не чувствовала, как это давит ей на руки, скручивает желудок, спутывает волосы, впивается, как камешки, в кожу. Она лежала на кровати и ждала, когда Сентябрь вернется, но нельзя было лежать вечно. У нее была другая дочь.

У нее была Июль, и это заставило Шилу вылезти из постели в Оксфорде, натянуть одежду. Она чистила зубы; у нее ведь осталась одна дочь. Только Июль сидела за кухонным столом в одежде Сентябрь, говорила голосом Сентябрь, смотрела на нее подозрительным взглядом Сентябрь. Июль всегда выглядела ее дочерью, в отличие от Сентябрь. Шила видела, как взгляды прохожих на улице обращались к ее старшей дочери, и знала, что они спрашивали себя, не похитила ли она ее. Когда люди умирают, они не продолжают жить внутри нас, они просто уходят. Она готовила для Июль, расчесывала ей волосы и пыталась объяснить ей, что случилось, но Июль как будто не слышала ее. Но разве могла она убеждать кого-то? Ведь каждый раз, как она слышала шум в доме, она думала, что это Сентябрь, каждый раз, как кто-то подходил к двери или звонил телефон, она была готова увидеть ее, услышать ее голос. Просто пошутила, круто я придумала, да?

На этой ступеньке Сентябрь сидела, когда хулиганила, глядя исподлобья. На этой стене Шила отмечала, как они растут, Сентябрь всегда была чуть повыше. Этой дверью Сентябрь как-то раз хлопнула, а потом еще раз, для верности, как она сказала. Эту дыру она сделала отломанной ножкой от стула, и да, она за это серьезно получила. Этот стакан нравился ей больше всех, и она никому не давала пить из него. Июль разговаривала с собой в спальне. Это было место, где / это был миг, когда / это была стена пол стул стол.

Потихоньку возвращались воспоминания. Как она упала в розовые кусты и лежала, мрачноликая и влажнощекая, на диване, пока Шила извлекала из нее колючки. Как Сентябрь пихалась у нее в животе, неугомонная, особенно по ночам, как ранним утром ее вдруг настигла первая схватка, когда Шила нагнулась, потянувшись за молоком. Спор о зубной фее, лицо Сентябрь, ее пальцы, жадно обхватившие зуб, отказываясь отдавать его.

Когда началась первая схватка, она зажмурилась и прониклась желанием, чтобы это прошло. Питер слушал радио в спальне. Они прожили в «Гнезде» месяц. Прошло только три года с тех пор, как они познакомились, и она уже была не рада. Она запиралась в ванной и сидела там часами, надеясь, что он уйдет. Он как раз отсутствовал, когда Сентябрь вышла из нее в этот дом, простыни пропитались кровью, послед был отброшен в угол, крохотное тельце дрожало, хватая ее за палец. Дом в тот день казался другим. Он никогда ей особо не нравился, но не в тот день, когда они вместе ждали прихода в мир этого маленького, нового существа, когда стены содрогнулись, услышав ее первый, торжествующий крик. Воспоминания, связанные с Сентябрь в «Гнезде», были почти свободны от боли, неотделимой от оксфордских воспоминаний; здесь было лучше. Если было такое место, где она могла пережить горе, то только здесь.

Питер был похоронен, словно разбитая бутыль, внутри ее ребенка. Ее ребенка, способного на жульничество и жестокость, относившегося иногда к сестре так, словно она была сосудом, который можно брать и переносить с места на место, наполняя чем угодно.

Когда Шила была совсем юной, она крала монеты из маминого кошелька и прятала их в мягкой плоти своих рук и живота, затирая их. В ее жизни поселился потаенный трепет ее снов, и она стала недоумевать, как хоть кто-то мог выносить все это, ходить и говорить, постоянно притворяться. Таблетки, которые ей прописали врачи, делали ее заторможенной. Она брела через подростковые годы в каком-то ступоре, теряя счет времени. После курса таблеток тоска слегка отпустила ее, но не исчезла совсем, а маячила где-то в отдалении, подернутая маревом. Встретив Питера, она почувствовала, как тоска опять одолевает ее, разбрасывая дни в беспорядке, вызывая ощущение, что это никогда не кончится. И вот, пожалуйста, она снова была тут как тут. Старая знакомая на ее истертом пороге. Тоска синей дрожью просочилась в нее через рот и уши, через кожу. Хуже, чем когда-либо. Естественно.

Умерла ее старшая дочь, ее перворожденное дитя.

Кровать в «Гнезде» воняла, но Шила забралась на нее, натянув на голову одеяло, и ее поглотило отчаяние, словно кипучее облако насекомых. Она не могла сказать, где заканчивалась она и начинался дом. Или где заканчивался дом и начиналась она.

Встала ночью, спустилась в кухню. Приготовить чили для Июль в темноте; порезала луковицу и выбилась из сил, намяла ножом несколько чесночинок и поняла, что больше не может. Позади нее, в гостиной, скрипнул диван, словно кто-то присел на него. Она взяла полную ложку чили и попробовала представить, как это – снова заботиться о своем теле. Она все время думала, что слышит, как ее зовет Сентябрь. Думала, что Питер рядом, просто не показывается, ждет, когда она уснет. Он всегда был рядом, когда наваливалась тоска, они были заодно. Мертвые никогда не умирали.

Она поднялась обратно и стала рисовать «Гнездо» и Сентябрь, ходившую по комнатам. Кровать удерживала ее на месте, или она – ее.

Сентябрь родилась легко, быстро, но Июль потребовалось кесарево, так неправильно она лежала – боком, боязливо обхватив голову ручками. Как это было странно, ничего похожего на рвущую боль при родах Сентябрь. Больничная палата была полна людей, неузнаваемых под масками. Среди них должен был быть Питер, но он снова не пришел. Она не знала, где он. Поставили ширму, разделив ее тело надвое. Ей бы хотелось видеть, что они делают, чтобы понимать, когда ей дадут ребенка. Она чувствовала, как в нее зарывались чьи-то руки, неимоверное давление, возникшее и исчезнувшее. Затем из нее извлекли ребенка и положили ей на грудь, его тельце покрывала мягкая вонючая пенка, глаза тревожно озирались.

Когда дочери были маленькими, ей хотелось писать о том, как это – вмещать в себя что-то, словно дом, как можно быть одновременно кожей и плотью, и при этом цементом и штукатуркой. Она жалела «Гнездо», а потом и оксфордский дом, хорошо понимая, что это значит, когда внутри тебя шум и боль, понимая, почему иногда стены как будто сами собой проваливались внутрь. После родов она чувствовала себя опустошенной, словно любимый дом, закрытый на зиму.

Она так долго ощущала, что не была хозяйкой своему телу. Раньше это чувство было связано с отцом девочек, а потом она ощущала то же самое, когда девочки росли в ней, без конца увеличивая ее, используя ее тело как дом отдыха. Потом, в «Гнезде», она представляла, какую книгу напишет, как нарисует картинки с темноволосой женщиной, наблюдающей, как ее кожа становится плотной и сухой, как ее ноги превращаются в кирпичи, а руки – в дымоходы. Она так и не написала эту книгу и, вероятно, уже никогда не напишет. Она вообще не была уверена, напишет ли хоть что-нибудь еще.

Или же она напишет о мертвой дочери? Сейчас это было невообразимо, но в будущем она вполне могла бы. Почти семнадцать лет из ее тела тянулись в мир два побега, соединявшие ее с дочерьми. У нее не возникло ощущения, что теперь один из них обрубили, скорее что он повернул туда, куда ей было нельзя. Адская говнина-ебанина, ей хотелось пойти в супермаркет и перебить все стеклянные предметы. Ей хотелось положить конец этому миру, и, если бы было возможно, она бы отыскала начало времен и отматывала назад, к чертям последствия, пока ее мертвая дочь не возникла бы снова в «Гнезде», где их счастье было таким зыбким, но оно всегда там было. Она бы отдала ей фунт своего мяса, если нужно, просто чтобы знать, что эта пустота, это отсутствие снова наполнится яростным и хаотичным присутствием.

Ей снились сны о тех первых детских днях. Она стала видеть знаки там, где их не было, думать снова и снова: почему я ее не остановила? Это что-то значило, что маленькая Сентябрь всегда бросала еду на пол? Это что-то значило, что она рвала ей волосы, когда Шила кормила ее грудью? Это что-то значило, что она не плакала в первый день, когда пошла в ясли, как другие дети, и пошла в школу, не оглядываясь на нее? Это что-то значило, что ее отец был человеком, чья ненависть почти не отличалась от любви?

Июль

1

Сложно сказать, сколько времени прошло.

Я беру из холодильника молоко и пью прямо из бутылки, проливая на себя, слыша, как оно капает на пол.

Она мертва.

Только убить Сентябрь невозможно.

Я ищу ее в зеркале ванной. Я вижу ее мельком – как она смотрит на меня своим любящим, жутким лицом. Я вижу ее. Я оглядываюсь через плечо, пытаясь поймать ее. ПОПАЛАСЬ. Ее там нет. Зеркальная Сентябрь сатанеет.

Ко мне возвращаются воспоминания, возникая из тайных мест, они прятались в саду моих внутренностей, проведя месяцы, и месяцы, и месяцы в одиночестве. Спать без нее в холодной постели и до того обезуметь, чтобы ощущать ее рядом. Говорить ее голосом на пляже, и в доме, и в машине. Играть одной в «Сентябрь говорит». Есть еду одной. Говорить самой с собой.

Толчок подо мной не дает мне упасть, пол держит меня. Она мертва. Она не мертва. Она мертва. Она не мертва.

Я прислоняюсь щекой к полу. Да. Конечно. Она мертва. Что-то трепыхается у меня в груди, как та птица, продиравшаяся сквозь стену, молотя крыльями. Я не личность без нее. Моя сестра черная дыра моя сестра горькое горе моя сестра море.

Лучше безумие, чем это. Лучше безумие.

На миг я беру себя в руки. Захожу в другую комнату, сажусь на диван и смотрю на Джона на полу. Он выглядит совсем юным с рыжими волосами и веснушками, спит с открытым ртом. Я вспоминаю себя на пляже, словно в текущем времени, и как я хочу его, и он – меня. Сентябрь там не было, но я каким-то образом говорила, как она, с ее уверенностью и беспечностью. Как я задрала платье над головой и вошла в море, какое оно было холодное, как щипала кожу соль, вспоминаю наши с Джоном языки, зернистый песок у меня на бедрах, боль, пришедшую и ушедшую, и как мы сотрясались, грудью к груди.

* * *

Я пытаюсь двигаться, но ни одна часть моего тела не желает подчиняться мне. Если бы Сентябрь была здесь, она бы сказала… если бы Сентябрь была здесь, она бы рассмеялась… если бы Сентябрь была здесь, она бы не позволила никакого… Я иду назад, в ванную, и стою над унитазом, потому что меня может вырвать, и жду, чтобы она отвела волосы с моего лица, но ее все нет. И нет и нет и нет и нет и больше никогда не будет.

Я в постели. Спускаюсь вниз. Джон ушел, дверь прикрыта неплотно. Никого, кроме Сентябрь, просто не было. Я сама едва ли реальна. Я засовываю пальцы в рот и прикусываю костяшки. Расчесываю руку, щерясь от сладко-гадкого ощущения. Пятно еще больше разрослось, оно уже перешло на плечо, выбросило щупальца мне на грудь, ветвясь к лицу.

Куда мне отсюда деваться? Сентябрь говорит: выше нос, Июль-пчелка. Сентябрь говорит: хватит хандрить. Сентябрь говорит: хочешь быть такой брюзгой, прыгни со скалы. Я подхожу к стене и расковыриваю пальцами штукатурку, говоря: лучше забери меня. Забери меня.

Свет в доме меняется. У меня в уме одно заключение сменяется другим. Я понимаю, что Сентябрь мертва и никогда не была здесь со мной. Что мысли, которые я приписывала ей, были исключительно моими. События нескольких последних дней проясняются. У меня в голове полно пустот. Я никогда не видела себя без нее, ее тело всегда выталкивало мое за край рамы. Иногда я почти вижу краем глаза какое-то движение, не в комнате, а где-то внутри меня – что-то, ползущее под поверхностью. Я буду держаться. Я долго тяну с решением, которое вовсе не решение, и принимаю его. Я оставлю ее здесь.

Все плохое, что делала Сентябрь. Заставляла меня давать обещания на крови. Заставила меня объединить мой день рождения с ее. Разбила мой велик. Мучила маму. Заставляла меня мучить маму. Заставила меня украсть духи. Подставляла меня. Держала меня под водой. Сбрила мне одну бровь. Слишком много всего, чтобы поместилось на листе.

Все хорошее, что делала Сентябрь. Любила меня. Приглядывала за мной. Была мной.

2

Я забываюсь и грежу наяву, словно Сентябрь жива и мы с ней героини нашего любимого сериала. Сентябрь – Хэдли, с синими резиновыми перчатками в кармане и фотографической памятью. Я – Белл, с моноклем и заиканием. Мы в Оскфорде, в туннелях, проложенных между колледжами, и Хэдли тонет в древней крипте, которую мы открываем. Какое-то время я безуспешно пытаюсь распутывать преступления в одиночку, но затем нахожу способ оживить ее, вырезав у себя одно ребро и совершив древнеегипетский обряд, вычитанный в одной очень старой книге в Бодлианской библиотеке. Поначалу Хэдли, отмеченная смертью, ведет себя странно, шепелявит и говорит в несвойственной ей манере. Но постепенно она поправляется, и мы находим то, что искали. Ответы на наши вопросы, погребенные под оксфордскими улицами, в подвалах и туннелях, в укромных местах.

* * *

Снаружи темно. Я хожу по комнатам и везде включаю свет. У меня болит голова, всерьез, боль расходится от висков вокруг головы, словно обруч. Я ложусь на диван и закрываю глаза, надеясь, что боль пройдет, но она только усиливается. Я думаю подняться наверх, найти маму и рассказать ей, что со мной случилось, как я думала, что Сентябрь жива, но теперь поняла, что она мертва, но что-то давит мне на плечи и грудь, не давая пошевелиться. Кожа чешется, и я почти уверена, что чувствую, как пятно растет, прожорливо расползаясь, захватывая чистую кожу.

Может, лучше, что она умерла? Я вдавливаю ногти в кожу рядом с глазами. Я дергаю себя за волосы, и под веками взрываются белые морские звезды. Я кусаю губы, пока они не лопаются. Расцарапываю бедра. Может, лучше, что она умерла?

Дом «Гнездо» давно пустил корни в землю. Когда ей было десять лет, Сентябрь сказала маме, что у нас будет один день рождения на двоих. Иногда я чувствую, как слова у меня в уме скисают, ненадежные, как молочные зубы, готовые уступить место ее словам. Сентябрь проколола отверткой шины на моем велике, и мы вдвоем катались на ее велике по университетским паркам и по встречной полосе мимо Питта Риверса^[4], крича, как гиены, на прохожих на тротуаре. Если слова – это молочные зубы, тогда Сентябрь – шкатулка, в которой они хранятся. Она говорит: слушай меня, Июль. Она говорит: не волнуйся, Июль.

* * *

Я сознаю, что мои руки шевелятся, но я их не чувствую. Пытаюсь разжать и сжать пальцы, но они не слушаются. Я не чувствую рук ниже локтей. Язык во рту кажется куском хлеба, пальцы на ногах немеют. Обруч головной боли все сжимается и сжимается, невыносимо, а затем внезапно отпускает.

Я думаю обо всем, что могу делать теперь, когда ее больше нет. Есть что хочу, спать, говорить с мамой, гулять, смотреть что хочу, дружить с кем-то из ребят на пляже, дружить с кем только захочу. Это свобода.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Да.

Сентябрь говорит, задержи дыхание. Задержи навсегда. Задержи на шестнадцать лет. Сентябрь говорит, лезь в печку, чтобы я из тебя получала огонь. Сентябрь говорит, вот нож, прорежь себе дырку в животе, чтобы я жила внутри тебя.

Идти в любой университет, куда захочу. Жить в любом городе, где захочу. Смотреть по телевизору что захочу. Есть шоколад и яблоки, и сладкий перец, и фруктовые батончики, и пончики.

3

Нам одиннадцать лет, и мы собираемся смотреть затмение. Мы уже видели затмения на «Ютьюбе» и читали о них в «Википедии». Затмение – это затенение света одного небесного тела в результате движения другого. Мы в свободной комнате в оксфордском доме, и там жарко и затхло, балки затянуты паутиной. Мама работает у себя в студии и не знает, что мы здесь. Никто не знает, что мы здесь. Сентябрь держит канцелярский нож как оружие, она уже прорезала половину дыры в коробке от овсяной крупы, которую мы взяли из кухни.

Дорежешь до конца?

Я качаю головой. Она протягивает мне канцелярский нож с лезвием, выступающим из рифленой пластиковой ручки.

Ну же. А то она не будет нашей общей.

Я беру у нее нож. Я знаю по опыту, что она не отступится. В палисаднике перед одним из соседних домов спиливают большой дуб, слышно гудение пилы, по воздуху разлетается древесная пыль. Я кладу коробку на доску, которую мы нашли в маминой студии, и вдавливаю нож в картон. Я плохо контролирую нажим, или моя рука дрожит, и лезвие проходит через картон и резко выскакивает, плавно и почти безболезненно входя мне в большой палец. Я смотрю на прорезь в коже и вижу, как начинает течь кровь. Я чувствую, как меня охватывает слабость, подгибаются колени.

Не волнуйся, говорит Сентябрь. Она берет у меня канцелярский нож и уверенно всаживает лезвие в мякоть своего большого пальца, вокруг натекает кровь. Видишь, говорит она, ничего страшного. Она смеется надо мной, а затем замолкает.

И тогда я понимаю, что сейчас что-то будет. Кровь из пальца течет по ее рукам и смотровой коробке, пачкая темным картон. Она проводит пальцем по каждой щеке, оставляя боевые метки, и велит мне сделать то же самое, но я не могу пошевелиться. Она хватает канцелярский нож и поднимает его, уперев кончик лезвия себе в горло. Я вижу, как натянулась кожа.

Если бы я умерла, ты бы тоже? Говорит она.

Она уже не первый раз спрашивает такое. Если бы меня похитили, ты бы предложила себя взамен? Если бы пришел мой двойник, ты бы поняла, что это не я? Если бы я лишилась конечности, ты бы отрезала свою? И на все вопросы был, разумеется, только один ответ.

Да, говорю я. И знаю, что не вру.

Я ожидаю, что она положит нож, но она не двигается, и глаза у нее очень светлые, почти как у кошек, когда они смотрят с края сада.

Если бы одной из нас надо было умереть и мы могли выбрать, кто это будет, ты умерла бы за меня? Говорит она.

Я чувствую, как у меня дрожит язык.

Да, конечно. Это была бы я.

Обещаешь?

Да. Да.

Запиши это. Она откладывает нож, и я чувствую облегчение – наконец-то. Я бы сказала что угодно, сделала что угодно.

В комнате стоит сумка со старыми мамиными блокнотами для набросков, изрисованными нашими лицами. Сентябрь находит карандаш, дает мне и открывает один из блокнотов на чистой странице.

Запиши это. Если запишешь, то никогда не нарушишь обещание.

Я беру карандаш, сажусь на корточки и пишу: «Если бы могла быть только одна из нас, это была бы ты».

Сентябрь вырывает страницу, кладет себе в карман, а затем обнимает меня, и все окутывает ее запах.

4

Я подхожу к подножию лестницы, думая о том, как вскарабкаюсь наверх, найду маму и скажу ей, что поняла, что случилось. Но, поставив ногу на первую ступеньку, я останавливаюсь. Что-то меняется в воздухе или в крови. Меня окутывает запах Сентябрь, как в тот день, подавляя мою волю. Лестница передо мной размывается, я не могу различить отдельные ступеньки. Я думаю обо всем, что за этим последует, обо всем, что случится. Моя нога дрожит. Это ужасно – все эти возможности. Ужасно, когда у тебя есть что-то еще, кроме горя, но я думаю о том, чтобы окончить школу и, возможно, пойти в университет, а потом получить работу, которая понравится, или отправиться в путешествие и встретить кого-нибудь и, может быть, жить вместе. Я думаю о том, чтобы снова заняться сексом, теперь уже по-настоящему, и, может, научиться готовить или прочитать какую-нибудь книгу, которая ей не нравилась. И между всеми этими словами, всеми возможными исходами, я проговариваю: «Я отпущу тебя. Я не буду тебя удерживать. Я буду жить».

* * *

Я поднимаюсь по лестнице, иду по коридору и открываю дверь маминой комнаты. Она под толстым одеялом, теплая и сонная. Я ложусь рядом с ней, и она говорит: «Что такое, Июль? Что такое?»

Я чувствую ее запах и запах Сентябрь под ним.

Что такое? Она прислоняется щекой к краю моей щеки, как делала когда-то, но только очень давно. Я вижу в ней Сентябрь, в форме носа и рта, даже в том, как она моргает. Я не знаю, как сказать ей все, что мне хочется высказать. Я не знаю, где начало этой истории. Оно похоронено на том теннисном корте, под обломками рухнувшего навеса, в неотложке с использованными шприцами и запачканными простынями. Я не знаю, как сказать ей, что жила с призраком Сентябрь, затянутым у меня на шее, как веревка.

Она мертва, говорю я.

Горе – это дом без окон и дверей, и невозможно определить время. Сплю, прильнув к маме сзади, обхватив ее рукой, так что – в ночи, во тьме – ее плечи и волосы, лезущие в рот, могут быть чьими угодно. Например, Сентябрь. Все проемы закрываются, весь свет внутри выключается, не нужно ни есть, ни ходить в ванную, ни даже по-настоящему спать, хотя, кажется, это все, что я делаю, мой запах под одеялом, дом щелкает и переворачивается, как машина, потерявшая управление. Просыпаюсь как-то ночью, сама не знаю почему. Переворачиваюсь и чувствую влажную пижаму, липнущую к ногам, запах моей мочи, простынь подо мной мокрая. В центре лба острая боль, сверлит как сверло. Лунный свет из окна без занавесок ложится на воду в ведре, которое приносит мама, шершавая губка на моих ногах и руках. Простынь стянута с кровати, скомкана, резко пахнет нашатырным спиртом. Ее руки окунают губку, выжимают, поднимают мне волосы, прикладывают тепло к шее сзади.

Нам нравились сэндвичи с сыром и луком. Нравился сериал под названием «33» и Дэвид Аттенборо. Нам нравилось море. Нравились долгие путешествия на машине. Нравилось сразу читать в книжках про шуры-муры. Нравились бобы на хлебцах. Нравилось краденое вино. Нам нравилось подолгу сидеть в ванной. Нравились «Диски необитаемого острова». Нравилось валяться утром в постели. Нравилось последнее печенье в коробке. Нравились посиделки у костра. Нравились диваны. Нравилось делать домики в гостиной. Нам нравилось то, что мы находили в саду. Нравился Интернет. Нравились белые платья с черными колготками. Нравились украденные духи. Нравились дни рождения. Нравились оладьи. Нравились голые ноги. Нравились обещания. Нравилась песня «Как тебя зовут?». Нравилась соль внизу пакета чипсов. Нам нравилось носить один шарф на двоих. Нравилось жить без отца. Нравилось жить без друзей. Нам нравился дождь. Нравилось школьное поле.

Как-то утром мама говорит, что мне больше нельзя есть сэндвичи в постели, и мы ругаемся.

Ты не понимаешь, говорю я. Тебе, наверное, просто не понять. Оставь меня в покое.

Она стаскивает одеяло на пол, и оно валяется кучей у ее ног. Я тебя понимаю. Но нам надо вставать. Ты себя уморишь. Она раздвигает занавески, и свет падает на кровать, вызывая резь в глазах. Сентябрь тебя бы не похвалила.

Ты ничего не знаешь, думаю я, но не говорю. Она идет делать чай. Я считаю дни; прошла почти неделя с тех пор, как я поняла, что она умерла. У меня болит голова, мне кажется, что боль начинается в деснах и расходится вверх. Мама зовет меня снизу. На миг у меня получается забыть, а потом я снова все вспоминаю.

Мы сидим на диване и едим сэндвичи, прихлебываем слишком горячий чай. Все культурно, как на званом ужине; я не знаю, как с ней говорить, когда нет Сентябрь, которая была одновременно и мостом, и стеной между нами.

У тебя есть ощущение, говорю я, что ты была в космосе и только что вернулась?

А то, говорит она, да. Все время.

Словно ты ела космическую еду и ходила в космический туалет и твои руки и ноги не привыкли к гравитации?

Да.

Мы смотрим на «Ютьюбе», как женщины-астронавты моют волосы в космосе. Мама издает смешок при виде пузырей воды, которые измельчаются и плывут по воздуху, и этот смешок настолько в манере Сентябрь, что я оглядываюсь в волнении, ожидая, что вот сейчас ее увижу. Мама говорит, что хочет прогуляться, но при мысли о том, что нужно выходить из дома, у меня дрожат колени, и мы остаемся на диване, прильнув друг к другу, словно я с Сентябрь. Я думаю сказать ей, что, хотя мне никогда не было так грустно, как когда я поняла, что Сентябрь умерла, часть меня почувствовала облегчение. Не думаю, что я могу сказать такое. Она ставит в духовку замороженные пиццы на ужин, наклоняясь проверить температуру.

В какой-то день мы едем в «Домашнюю базу» и покупаем краску, рамки для картин, новую двуспальную кровать, чтобы поставить вместо двухъярусных, папоротник, суккулент, два кактуса, лампы, столик, скатерть, кружки с буквами «С» и «И», бокалы для вина, вазу, крючки для картин, кофеварку, герметик для ванной и отбеливатель. Мы перекрашиваем дом, и вешаем картины, и передвигаем мебель.

В какой-то день я не думаю о Сентябрь десять минут. В какой-то день я снова думаю, как все было бы, если бы Сентябрь была жива, и я не знаю, что из этого хуже.

В какой-то день я поступаю в университет, куда подавала документы. Не в первый из моего списка, но и не в последний. Мама включает радио, и мы пакуем почти все мои вещи в коробки. Ее почерк почти нечитаем. Она пишет: КУХПРБ, КНГ, ПСТ ПРОСТЫНИ, ОДЕЖДА. Все умещается на заднем сиденье машины. Мы останавливаемся на автозаправке и съедаем салат с пастой и морковный пирог. Мы говорим о том, что бы делала Сентябрь в университете, поступили бы мы в одно место. Поступили бы. В городе мы застреваем в сложном одностороннем движении, и мама громко препирается с другим водителем, а я тем временем выгружаю все мое добро на тротуар.

В один день я думаю: я бы поступила по-другому, если бы рядом была она. Я срезаю путь через парк, и эта мысль приходит и ложится мне на плечи. Я хочу сесть на скамейку, но ноги не слушаются меня, я быстро выхожу из парка и иду вдоль оживленной улицы, дыша выхлопными газами, слыша сигналы телефонов, все куда-то движутся. Моя мысль развивается. Вот оно. Вот правда. Я бы поступила по-другому, если бы рядом была она. Я бы не смогла жить, если бы рядом была она.

5

Все было не так.

Все

было

не

так.

Дом «Гнездо» затаился вокруг меня. Я поставила ногу на первую ступеньку лестницы. Правой рукой схватилась за перила. Пытаюсь поднять на ступеньку другую ногу, но что-то мне мешает. Во рту у меня пересохло, словно я стою здесь очень долго. Я чувствую, как собираются слезы, готовые пролиться. Я обещала, думаю я, я не забыла. Но эта мысль с подвохом, не совсем моя. Что-то мелькает за словами, вне поля зрения, какой-то сдвиг. Я пообещала, и слова растут, раздуваются, становятся твердыми и толстыми. Я думаю: я люблю тебя люблю тебя люблю тебя и чувствую, как открывается мой рот, без моего участия, и эти слова выталкиваются в пространство передо мной. Ялюблютебялюблютебялюблютебялюблютебя.

И тогда я чувствую, как в меня входит Сентябрь, словно холодный туман. Она не пытается быть ни мягкой, ни доброй. Моя сестра черная дыра моя сестра глухое окно моя сестра горящий дом моя сестра автокатастрофа моя сестра долгая ночь моя сестра битва моя сестра здесь. Сентябрь держит мои губы сомкнутыми. Я понимаю – впервые, – что значит обещание, которое я ей дала: если бы могла быть только одна из нас, это была бы ты. Мои руки твои, мои ноги твои, мое сердце и легкие и живот и пальцы и глаза твои. Она знакома мне как песня, мои руки поднимаются без моего участия, мои ноги щелкают сами собой. На миг я думаю нет (нетнетнетнетнетнетнетнет), но уже слишком поздно. Внутри меня кто-то другой, говорит моим ртом, обездвижив меня.