Текст книги "Сестры"

Автор книги: Дейзи Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Привет, говорю я.

Позади меня Сентябрь что-то бормочет и начинает выкапываться, как черепашка. От него пахнет морской солью и шампунем. Он вынимает руки из карманов и качает ими взад-вперед. Руки длинные, как и ноги, и весь он какой-то нескладный, волосы топорщатся пучками по всей голове.

Так вы здесь живете? Говорит он. Я вас раньше не видел.

Я не знаю, что сказать. В нем что-то такое.

Мы только переехали сюда, говорит Сентябрь через мое плечо. Он улыбается, щелкает языком. Клево, так вот почему я вас не видел. Где вы живете?

Я указываю за пляж, в сторону дома, а Сентябрь говорит, вон там. В «Гнезде».

Правда? Говорит он.

Да, говорит она.

У нас сегодня туса.

Какая еще туса? Говорит Сентябрь, грубо, громче, чем нужно.

Пляжная туса. Сюда так рано никто не приходит, не сезон еще. Будем жечь костер, пиво пить. Вам надо прийти.

Я жду, что скажет Сентябрь, но она молчит.

О’кей, говорю я медленно. Может быть.

Хорошо, говорит он. Хорошо. Мы будем здесь вечером.

Я смотрю, как он плетется по пляжу, удаляясь от нас, опустив голову против ветра. Когда я оборачиваюсь, Сентябрь смотрит на меня, стряхивая песок с рук, вытряхивая из волос.

Я не всерьез, говорю я. Мы не обязаны.

Надо пойти. Ну же. Давай решим, что наденем, пока ты не передумала.

Мы находим ящик с бутылками, еще не распакованный мамой, и отпиваем из открытой. На этикетке написано «Порт», но на вкус помои.

Что-нибудь чувствуешь? Говорю я.

Нет, говорит Сентябрь и пожимает плечами.

Меня чуть пошатывает, но я не стану признавать этого первой.

Мы шествуем наверх и раскладываем платья. Сентябрь вихляет бедрами, вскинув руки. Я чувствую в груди приступы тревоги и задерживаю дыхание, чтобы они прошли. Сентябрь обхватывает меня за шею.

Не волнуйся, Июль-пчелка, все будет в порядке. Ты даже сможешь оттянуться. Давай поставим музыку.

Но Интернет все еще барахлит, и музыка звучит рывками, подвисая и обрываясь. Мы выключаем ее.

Надень это, говорит Сентябрь, держа платье с высоким кружевным воротником и следами спагетти-болоньезе на кайме.

Не хочу.

Надень, тебе станет лучше.

Я слегка сержусь на нее, но делаю, как она говорит. Сама она в одном белье делает стойки на голове сбоку от кровати. Я прислоняюсь щекой к стене и жду, чтобы дом заговорил, высказал свое мнение насчет тусы и рыжего мальчишки, но, если дом и говорит, я его не слышу.

Мы ищем в кухне, что бы поесть, но там только недоеденный чили и чайные пакетики.

Ну и ладно, говорит Сентябрь, еда градус крадет. Если не будем заморачиваться, быстрей опьянеем.

Вместо еды мы глушим воду, пьем, пока желудки не упираются в ребра, и булькаем друг на друга, выдумывая новые слова.

7

К тому времени, как мы выходим на тропинку к пляжу, уже темно. Ночь не такая, как в Оксфорде, где небо мутное от выхлопных газов, а вдоль дорог тянутся фонари. Так темно, что я едва различаю, как Сентябрь движется на пару шагов впереди меня. Я только понимаю, что она там, по ее руке, ее пальцы все время пожимают мои. Я жду, пока из песков покажется будка для наблюдения за птицами, но мы пришли с другой стороны, и ее не видно. Облегчение от того, что не видно будки, быстро смазывается внезапным волнением. Надо вернуться домой. Ну, конечно, надо. Под нами пляж, костер, снизу доносятся голоса, шумит море, одновременно такое громкое и такое далекое, словно нам до него никогда не дойти. Вокруг костра люди перескакивают туда-сюда. Не надо нам. Но Сентябрь только крепче сжимает мою руку и тащит меня, пока мы не сбегаем вниз по дорожке.

Мы не сразу идем к костру, а обходим кругом, держась подальше, в темноте.

Сентябрь держит наши туфли над головой, и холодное море лижет наши голые лодыжки. Я чувствую, как подол моего платья полощется по воде, и перебрасываю его через руку. Пахнет пивом и горелым мясом. Сентябрь поворачивается к костру и ребятам, сидящим вокруг, и я вижу, как у нее сияют глаза, словно у пойманного животного. Мы медленно подходим. Их там шестеро, сидящих неровным кругом, нашего возраста, они пьют пиво из банок и болтают. У некоторых мокрые волосы, словно они плавали в море. Один из них замечает нас и поднимает руки, машет.

Привет, говорит он. Остальные поворачиваются в нашу сторону.

Сентябрь подталкивает меня, и мы выходим на свет. Там коптится шмат мяса, почерневший снизу, а в золе валяется пара пустых банок. В костре горят коряги и шипит соль. Одна из девушек бросает нам пиво, и банка ударяет меня по ноге и падает в песок, а Сентябрь поднимает ее и подносит к моему рту, так что мне не остается ничего, кроме как пить. Кто-то вскрикивает у костра, кто-то еще смеется. Пиво теплое.

Вы пришли, говорит парень, которого мы видели днем. У него, наверное, какой-то дефект речи. Просто он так говорит. У него такой сильный акцент, что я с трудом разбираю слова.

Мы же сказали, говорит Сентябрь и садится поближе к костру. Я присаживаюсь рядом с ней. Ребята называют имена, но я через секунду все их забываю, кроме этого парня, Джона. Там двое парней, остальные девушки. Я называю свое имя и слышу, как Сентябрь, словно эхо, называет свое. Одна из девушек – у нее в носу серебряный гвоздик – спрашивает, почему мы сюда переехали.

Почему бы нет? Говорит Сентябрь, и ненадолго повисает тишина, а потом они начинают говорить о своем. Они говорят об общих знакомых, о том, что случилось в школе. Кто-то дает мне еще пиво, хотя я не помню, чтобы допила первое. Другой парень пытается шутить, но никто почти не смеется, а Джон говорит со мной так тихо, что я еле слышу его. Я думаю: Сентябрь Сентябрь Сентябрь, и обнаруживаю, что она по-прежнему сидит рядом, она не пьет, только смотрит в огонь. Джон с другой стороны от меня. Я чувствую, как он придвигается ближе и его рука касается меня. Я думаю: что я буду делать? Я чувствую, как от него ко мне переходит медленный ток. Я думаю в тот момент, что он, наверное, может почувствовать мои мысли, как я иногда чувствую мысли Сентябрь, через кожу, словно электричество.

Я беру все, что мне дают: горелый кусочек мяса, возможно, куриного, бутылку сидра, которую я отпиваю и ставлю рядом, для Сентябрь, и она допивает. Нам задают новые вопросы. Где мы жили раньше? В какую школу мы ходим? И Сентябрь отвечает: раньше мы жили в Оксфорде. Мы не ходим в школу.

Не ходите в школу? Спрашивает другой парень. А почему?

Потому что не хотим, говорит она и ухмыляется. Потому что мы не делаем ничего, что не хотим.

На это никто не находит, что сказать, только одна девушка поднимает свою банку пива в нашу сторону.

Джон начинает говорить, и я поворачиваюсь, чтобы лучше слышать. Он говорит так быстро, что я не очень понимаю, рассказывает какую-то историю, смысл которой ускользает от меня. Я чувствую у себя в голове и в руках пиво, и сидр, и портвейн, и поднимаю руки к лицу, чтобы увидеть, не дрожат ли они. Сентябрь притихла рядом со мной. Джон приближает свое лицо к моему, и на миг я чувствую его рот на моей щеке; я едва в силах вынести это. Я отстраняюсь и смотрю на него. Повтори это, думаю я. Повтори. Но ничего не говорю.

Мы все пьем и пьем. Я то и дело смотрю, на месте ли Сентябрь, а она мне улыбается и трогает за лицо и волосы, берет мои руки и двигает их к бутылкам пива, бутылкам сладкого сидра. Разговоры обтекают нас, как река, лишь иногда задевая по касательной, отдельными фразами или вопросами, обращенными не к нам, а просто в нашем направлении. Я замечаю, как говорю или смотрю, и вижу, как Сентябрь говорит за нас обеих. Иногда она резкая и гадкая, какой бывает, как я знаю, когда рядом кто-то помимо меня – бывает, даже если мама, – но в другие моменты она как будто смягчается по отношению к ним, к этим чужакам, и я слышу, как она говорит о том, чем занимается наша мама и чем мы интересуемся. И, глядя через огонь, я вижу, как они придвигаются к ней, чтобы лучше слышать, и кивают или смеются, соглашаясь, и задают ей новые вопросы или что-то говорят, рассчитывая на ее одобрение. Я напилась. Да. И тогда я думаю, как уже думала не раз, что она – тот человек, которым я всегда хотела быть. Я дыра, прорезанная во вселенной, с россыпью вечно умирающих звезд – она же та, кто заполняет эту пустоту для мира. Я вспоминаю обещание, что мы дали много лет назад, как мы записали его, чтобы не забыть, как соединили руки и держали их над бумагой, сжимая все крепче и крепче.

Я оказываюсь у воды. Я пьяна, а Сентябрь стянула платье через голову, и ее тело сверкает, как маяк в тумане. Холодное море набегает на мои лодыжки. Подол платья намокает и липнет к коже. Еще дальше, в пенистой воде, чьи-то фигуры, повернувшись спиной к морю, рассекают волны. Один из парней голый, и я вижу, как его пенис выскакивает из воды, когда он прыгает.

Я чувствую перемену раньше, чем вижу ее. Покалывание в пальцах, я плачу, хотя не знаю почему. Я делаю шаг назад. Когда я зову Сентябрь, мне кажется, я слышу ее голос в ответ, но я не уверена. Он кажется таким далеким, на невозможном расстоянии. Кто-то касается меня, хотя я не вижу ни рук, ни лиц. Я смотрю в сторону костра, но там никого. Я нигде не вижу Джона. Я иду вдоль пляжа и чувствую, что перепила, что у меня слишком много конечностей, десятки тысяч пальцев на ногах. Я зову Сентябрь, и кто-то смеется. Кто-то держит меня за запястье. Тогда я ее вижу в отсветах костра. Она удаляется. Она снова надела платье, и оно липнет к телу. Кто-то рядом с ней. Это Джон. Костер шевелится, меняется, и на миг тени Сентябрь и человека рядом с ней становятся огромными, чудовищными. Я отступаю под защиту огня. Я так замерзла, что не чувствую ни рук, ни ног; пальцы онемели до самых ладоней. Кажется, ладони так распухли, что я не могу соединить их. И вдруг меня словно подкосили, выдернули с корнем. Я чувствую в своих пальцах пальцы Сентябрь, у меня в груди начинает стучать двойной пульс, словно на кардиограмме, мой рот заполняет второй язык, так что мне нечем дышать. Я ложусь на спину, на песок. Все замедляется, словно мир застывает. Что-то сжимает меня, а затем давит в промежность, внезапно, резко, так быстро, что почти не больно. Холодно, где бы ни была Сентябрь. Сентябрь, думаю я. Сентябрь Сентябрь Сентябрь. Что-то уходит от меня. Я чувствую, как оно утекает, уходит уходит ушло. И тогда я чувствую боль и прикусываю язык, и чувствую вкус соли и железа. От боли мне кажется, что я с Сентябрь и Джоном, свернулась внутри нее, наблюдая, чувствуя происходящее. Что-то уходит от меня, и я испытываю шок, осознав, что это моя девственность. Уходит уходит ушла. Ее забрали у меня через вторые руки. Сентябрь занимается сексом, и – поскольку двойка на самом деле единица – я тоже занимаюсь сексом. Я закрываю глаза, зарываю кулаки в песок.

Часть вторая Дом «Гнездо»

Вначале была только земля, на которой будет дом. Крепкие деревья, созданные, чтобы пережить морские ветры, грязь, влажная и соленая, кишащая жизнью. Овцы паслись на холмах, ягнились, умирали, насыщали собой землю. Маленькие поселения, пастушьи лачуги, рыбацкие хижины, кочевые кибитки, смрад углистой глины и копченой рыбы, трески и хека, разложенного на просушку. На кольях изгородей висели кроты, охраняя поля. Силки на кроликов с зубастыми пастями. Киты выбрасывались на каменистые берега и разлагались под воздействием стихий. Люди занимались тем же, чем всегда, жили, и жили, и жили, и проливали кровь и умирали.

Дом «Гнездо» построен, хотя еще не получил своего имени. Кругом сплошное волнение, и мельтешение, и размножение. Люди из ближайшей деревни смотрят, как возводится дом, смотрят, как постройка кренится, чуть не заваливается, скрипит себе дальше. Эта песчаная почва только так поглощает дома. Однако дом стоит, и люди приходят и уходят из его стен.

Сентябрь и отец Июль, Питер, зачаты в этом доме. Стены содрогаются, но не отворачиваются. Это делается быстро. В мутном чреве затеплилась жизнь, малая, хлипкая. Родители Питера пакуются и возвращаются домой, в Данию. Дом снова один. Под досками пола мыши плодятся, как кролики, птицы вьют гнезда на крыше, барсук роет нору у дальней стены, а потом бросает ее в поисках места получше. В доме каникулы, в сырниках больше сырости, чем творога, зябкие вылазки в ненастное море. Питеру дарят бинокль на день рождения, и он смотрит на птиц из окон дома, на их маневры в небе. В этом доме зачинают Урсу. Питер думает: я не хочу сестренку. Деревенские думают: скоро они продадут дом и уедут. Дом идет трещинами, протекает, водостоки забиваются, двери скрипят. Иногда Питер выносит младенца на пляж и оставляет на песке, глядя, как прибывает море.

Время сходит с рельсов и теряет курс. Все живут и умирают одновременно. Дом простоял почти пятьдесят лет, фундамент только заложили, земля пуста и едва годится для фермерства. На пляжах лежат киты.

Питер думает: кому захочется купить этот кусок говна?

Урса думает: я сюда никогда не вернусь.

Шила думает: я сюда никогда не вернусь.

Сентябрь думает: хотела бы я, чтобы Июль…

Июль думает: я не хочу…

* * *

Бабочки зреют в куколках, и пауки зимуют в своих коконах. Фундамент переложен косточками мелких зверушек. В саду крапива, ее корни сплели лабиринты в грязи. В этом доме Урса дерется с братом и под кухонной стойкой теряет ноготь, ее зубы в крови. В этом доме Шила мечтает о своих нерожденных детях, они видятся ей крохотными угольными набросками на стенах. Когда дом пустует – как часто бывает, – деревенские иногда разбивают окно и выпивают в гостиной с низким потолком, бросают пивные банки в камин, зачинают своих детей на кроватях, оставляют отпечатки обуви высоко на стенах. Питер – ребенок, направляющий бинокль на море, высматривая тонущие лодки. Шила рожает в тихой спальне, дом вокруг нее замер, притаившись, как ребенок. Шила и Питер занимаются сексом в ванне, вода стекает на пол, Шила запускает скрюченные пальцы ему в рот. Родители Питера и Урсы занимаются сексом в спальне, натянув одеяло тускло-красного цвета на головы. Шила и Питер дерутся в кухне, стакан летит в стену и разбивается, они закрывают глаза, Шила ловит стакан за миг до того, как он разобьется, и поднимает ко рту. Дом кренится, всматриваясь в пляж, где по пояс в воде Сентябрь и Июль, огонь на их лицах. Шила

1

Она всегда знала, что дома – это тела и что ее тело – дом в большем смысле, чем большинство других. Ведь в нем выросли две прекрасные дочки, заодно с депрессией, росшей в ее жизни, словно младший, самый докучливый ребенок, и там же она поселила возбуждение и любовь, и отчаяние, как в гнезде – неусыпную тревогу, цепко державшую ее, день за днем истощая силы.

Всевозможные шумы не дают ей спать. По ночам это в основном глухие удары и рокот, частый топот, скрежет открываемых и закрываемых окон, внезапные раскаты чьих-то криков. Иногда она выбегает сломя голову, в полусне, но никогда никого не находит. Бывает, что, проснувшись во тьме, она снова думает о том, что этот дом больше, чем что-либо еще, является телом. Она вспоминает, как ощутила то же самое, когда впервые оказалась здесь, нося в себе Сентябрь – тяжеловесная беременность, как сказал Питер, показывая на других беременных на улице, имевших вполне обычный вид со спины, – и почти все время ощущавшая маленькие изменения. В температуре, в запахах дома, в том, как воздух по-особому заполнял комнаты. Она была на девятом месяце, когда они приехали сюда, и она заводилась с пол-оборота, каждый день любя и ненавидя разную еду, а иногда ей ужасно хотелось выскочить из комнаты без видимых причин. Когда Сентябрь родилась, задержавшись на несколько дней, Шила пришла к убеждению, что дом такой же, как она, – это нечто подвижное и переменчивое, неуклюжее в своей плоти, то распухающей, так что стены трещали по швам, то нагревающейся до того, что пот заливал ей глаза.

Она ни с кем не контактировала из семьи Питера, кроме Урсы, да и то не часто. Приходили открытки на дни рождения девочек, а иногда они встречались за обедом в мрачных придорожных пабах между двумя их домами, но они не жаловали друг друга. Ими двигали лишь семейные узы. Шила знала, что Урса – хотя ее обостренная вежливость никогда бы не позволила ей высказать это – отчасти винила ее в смерти Питера, потому что она забрала от него детей, совсем еще маленьких, потому что не пошла на примирение. В течение трех лет до рождения девочек они иногда проводили отпуск вместе, все трое, останавливаясь в дешевых коттеджах в Уэльсе или Шотландии. Питер уходил со своим биноклем, а две женщины сидели перед коттеджами за зеленоватыми столиками, и Урса иногда рассказывала ей о своих детских отношениях с братом; о вспышках легкой агрессии между ними, случавшихся почти все время. Однако, когда брат возвращался, она увивалась за ним, готовила ему еду, делала подарки, всячески искала его одобрения, и Шила отмечала с беспокойством, что и сама заражается манерой Урсы. Он был словно черная дыра, и все, что попадало в его гравитационное поле, не могло существовать долго. Они прожили вместе пять лет, прежде чем она ушла от него, и каждый новый год – особенно после рождения девочек – она думала: вот теперь уже пора, вот теперь.

Прошел уже год после его смерти, когда однажды ночью зазвонил телефон и сквозь помехи прорезался дрожащий голос Урсы. Не могла сказать тебе раньше, извини, он умер, вот зачем я позвонила. Шила не стала ее винить за столь долгое молчание. Она понимала, каково это – любить и в то же время ненавидеть Питера.

Когда же случилось все, что случилось в школе, она позвонила именно Урсе. Тот коттедж в Йоркшире, где Шила родила Сентябрь и куда они уехали после особенно плохого года, когда девочки были маленькими, принадлежал Урсе, и, услышав просьбу Шилы, она без колебаний ответила согласием и, позвонив жильцам, сказала им съезжать.

Шаги в ночи, открытые двери, хотя она точно помнила, что закрывала их, вечно включенный бойлер, даже если она его отключала, Интернет до того медленный, что она едва может отправить письмо. Она бунтовала против себя, отрекаясь от своей разумной жизни, и дом был занят тем же, тормозя, как древний компьютер.

Какой-то грохот ночью, словно кто-то упал. Ее ступни запутались в поясе халата, так что она чуть не свалилась и схватила стакан с прикроватного столика в качестве оружия. Всмотрелась с лестницы вниз, в темноту; в гостиной горел свет. Она стояла, пошатываясь, в мутном полумраке, и оглядывалась вокруг. Ничего, никто не вломился, чтобы убить их. Воздух вздрогнул, словно рядом пронесся поезд, и она уверенно подумала, что это Питер. Вернулся, возможно, уже давно. А затем комната как будто снова уменьшилась, и она поняла, что устала и скорбела о чем-то потерянном. Она выключила свет, забралась назад к себе и упала на кровать.

Когда они были совсем маленькими. Две ее девочки. Родившиеся одна за другой. Те первые дни, когда Июль только родилась, а Сентябрь не исполнилось и года, и их отец не появлялся, может, неделю. Комната в Оксфорде, где они жили какое-то время, в основном в кровати, запах грудного молока и старые чашки с травяным чаем, книжки с картинками, которые она читала Сентябрь, подхватив Июль одной рукой. Никогда еще ее не хватали столько рук, так что она чувствовала, что ее кожа может износиться от частых прикосновений. Любить их было как нести в гору сумки в обеих руках, и временами она проникалась уверенностью, что они хотят разобрать ее до фундамента, по кирпичику, и забраться назад.

И раньше, в «Гнезде», когда Сентябрь только родилась, а Питер, словно горящий корабль ночью, плыл, объятый пламенем, увлекая за собой все прочие лодки. Его пальцы смыкались на ее запястьях, его голос произносил слова на языке, которого она не понимала, но он все время так делал. Она уже говорила ему, что он должен уйти, и на этот раз она пустила в ход кулаки, надавала ему по лицу. Когда он ушел, она спрятала ключ в глубь ящика, или под матрас, или в карман своей пижамы, и иногда по ночам она просыпалась, слыша, как он пытается проникнуть в дом, молча, обходя вокруг, ища вход. Потом, в Оксфорде – когда он опять пытался пробраться внутрь, – она ложилась поперек порога их комнаты, словно волчица, и слушала, как они разговаривают во сне, видя один сон на двоих. Что бы ей снилось, если бы она могла видеть сны? Те дни, когда она любила его, очертания его рук, давление внутри нее, две дочки, которых ей, возможно, не стоило рожать. В конце концов любви оказалось мало, такой любви.

Еще до того как родилась Июль, она гуляла с Сентябрь в коляске по университетским паркам, и Сентябрь прикладывала голову к беременному животу Шилы и что-то лепетала.

Что такое? Что ты говоришь?

И Сентябрь ухмылялась и хлопала Шилу по животу.

Твоя сестренка.

Улыбаясь беззубой улыбкой.

Она не могла представить, какими они будут. В саду, в белых платьицах, с грязными коленками, с лицами, составленными вместе, они умоляли ее купить что-нибудь из благотворительного магазина. Казалось, они постоянно делились друг с другом неким большим секретом, некой истиной, известной им одним. Этот их особый взгляд, когда она заставала их вдвоем, и внезапное молчание, которое она не могла нарушить. Банальность ее болтовни, когда она пыталась подружиться с ними. С родными дочерьми. То, что говорили о них школьные учителя: отчужденные, безразличные, неразлучные, незрелые для своих лет, временами склонные к крайней жестокости. Лица Сентябрь и Июль, когда она бранила их – как они перебрасывались взглядами. Они пытались смыть хомяка одного мальчика в унитаз, они сказали одной девочке, что ее родители разводятся, а другой – что Дед Мороз не настоящий.

То, как они ели. Сентябрь всегда была привередой, отказывалась есть зеленое, или красное, или желтое, каким-то образом всегда догадываясь, если Шила перемешивала или растирала овощи, и кричала без умолку, пока она не убирала тарелку. Июль была другой, прожорливой, уминала в счастливом забытьи морковку или виноград с перепачканным личиком, улыбаясь беззубым ртом. Шила замечала, как Сентябрь шепчет что-то сестренке или вырывает у нее из рук тарелку с овощами. Вскоре Июль тоже стала отказываться от пищи. К тому времени, как Сентябрь исполнилось пять, а Июль четыре, у них развилась причудливая избирательность в еде, без видимой логики или порядка; одну неделю они не ели ничего, кроме оладьев, на следующую – только японские мандарины и нарезанные дольками, очищенные яблоки. Одну особенно тяжелую неделю она пыталась впихнуть в них хоть что-то, помимо желейных пупсов. Врач сказал, это упрямство и если одолеть одну из них, другая тоже поддастся, и она посчитала это разумным. Сильнее это сказалось на Июль, она стала относиться с подозрением к любой покупной еде, кожа ее сделалась бледной, а волосы тонкими. Сентябрь была зачинщицей, но страдала Июль. Через какое-то время ситуация несколько выправилась, но все равно они предпочитали питаться сырными сэндвичами – иногда, довольно редко, с луком или майонезом, – срезали корочки, нарезали сэндвичи треугольниками и поглощали по одному.

Они были такими детьми. В десять и одиннадцать они казались не старше шести, со своими детскими словечками и лепетанием, с ленточками в волосах, которые они требовали заплетать им. В подростковом возрасте это стало еще заметнее, так сильно они отличались от своих сверстниц; умные, но зажатые, наивные, счастливые в своем нежелании расти. Иногда ей казалось, что они удерживают друг друга в детстве, то и дело обнимаясь, словно боясь разлучиться.

Тот Хеллоуин, когда Сентябрь было тринадцать. Они обе так внезапно вытянулись, их руки и ноги мелькали повсюду, частоколы зубов впивались в тыкву на кухонном столе. Незадолго перед этим она начала претворять в жизнь свой план по их разлучению, устраивая им раздельные обеды раз в неделю. Одну она оставляла дома, а другую брала в кафе или в кино. Сентябрь сидела смурная и молчала, шумно пережевывая пищу; но Шила надеялась, что хотя бы Июль радуется тихой радостью возможности поговорить о школе или книгах, которые она читала, без того, чтобы Сентябрь перебивала ее. Раньше они никогда не отмечали Хеллоуин, но теперь девочки увлеклись ужастиками и стали готовиться к празднику за несколько месяцев. Дом был завешан резиновыми пауками с паутиной и заставлен ведерками с мягкими глазами. В прихожей Шила споткнулась о дешевую пластиковую метлу. Сестры были на кухне, в ведьмовских шляпах, вдоль стен красовались тыквенные рожицы.

Может, я пойду с вами, сказала она в половине седьмого, когда они зажигали свечи для тыквы и облачались в свои костюмы.

Может, не надо, сказала Сентябрь. Лицо Июль мучительно скривилось. Шила пожалела, что сказала это, надо было понимать такие вещи. Но прошлым вечером Сентябрь подошла к ней сзади, обхватила за талию и стиснула, как не делала с пятилетнего возраста. Шила размякла и решила, что может нарушить тщательно очерченные границы.

Кому-то же надо остаться, сказала Июль – вечный миротворец, – раздавать детям сладости.

В семь часов они отправились хеллоуинить, а она украдкой пошла за ними на безопасном расстоянии. Она скрывалась за изгородями, наблюдая, как они ходят от дома к дому, как Июль то и дело поворачивается к Сентябрь, слушая сестру. Они нарядились близняшками из «Сияния», выбелили лица мукой, завили волосы; между ними не было особого сходства – Июль пошла в нее, а Сентябрь вся в отца, – и все же что-то в их движениях наводило жуть, они напоминали доппельгангеров, синхронно поворачивающих головы. Других детей было немного, и она следила, как Июль и Сентябрь продумывают тактику, заглядывая в чужие корзины, прикидывая, чем и в каком доме можно поживиться. Когда стемнело, она решилась сократить дистанцию, так что теперь до нее доносились обрывки их разговора и перестук конфет в миске от миксера, которую несла Июль. Ей ужасно хотелось войти в лужицы света уличных фонарей и пойти вместе с дочерьми, но она держалась в стороне, следуя за ними хвостом, выжидая, пока они стучали в двери очередного дома и выходили с новой порцией сладостей, вереща от восторга. Когда они стали подниматься по длинной дорожке к одному дому, она прижалась к стене и обернулась назад, глядя на припаркованные вдоль улицы мотоциклы и слыша тарахтение автобуса. Когда же она снова повернулась, дочери уже исчезли. Она быстро пошла вперед, но их нигде не было. Она увидела под фонарем их миску со сладостями, не рассыпанную. Ее охватила паника, и она забегала по округе, спрашивая редких прохожих, собираясь обратиться в полицию, но вместо этого побежала проверить дом. Она ходила по комнатам, выкрикивая их имена. Обернувшись, она увидела Сентябрь в дверном проеме, одну, с вымытым лицом и выжидающим видом.

Июль пропала, подумала она. Не нужно было отворачиваться. Я знала, что так будет.

Где – едва она начала спрашивать, как возникла улыбающаяся Июль, и сказала, что они потеряли все сладости, но ничего страшного. Ничего страшного, сказала она, заключая ее в объятия, их обеих. Потом – она себя ненавидела за эту мысль – ей стало казаться, что все это могла устроить Сентябрь. Этот трудный чудо-ребенок, все делавший ей наперекор с самого рождения – отказывавшийся от пищи, не бравший грудь, ненавидевший все игрушки, что она покупала, умевший запросто вывести ее из себя. Могла ли Сентябрь заметить, что Шила следит за ними, и спланировать все так, чтобы она нашла миску со сладостями, увидела в дверях Сентябрь и подумала, что что-то случилось с Июль?

Сентябрь могла втянуть сестру во что угодно. Всегда так было. Отношения между сестрами иногда напоминали Шиле ее отношения с Питером: как он манипулировал ею с помощью любви, как ловко управлял ею под видом заботы. Это не одно и то же, повторяла она себе, Сентябрь не такая. Хотя иногда она кое-что подмечала.

Бывало, что в каком-то возрасте связь между сестрами как будто ослабевала, и тогда они – каждая по-своему – смягчались: резкость Сентябрь, тревожность Июль. Шила думала, что, возможно, это объяснялось разницей в возрасте, какой бы маленькой она ни была. Когда у Сентябрь выпал первый зубик, а у Июль – нет; когда у Сентябрь начались месячные, а Июль отстала на пару месяцев; когда Сентябрь выучила первые слова до того, как Июль начала говорить. Тогда было лучше. Она ненавидела себя за такие мысли, но ей нравилось, когда дочери не были так неразлучны, когда они давали ей больше свободы. Июль подходила и болтала с ней в кухне после ужина, Сентябрь иногда читала книжки с картинками, над которыми она работала, и делала замечания. Она снова и снова порывалась перевести их в разные школы, навязать им какую-то систему правил, найти терапевта, который бы занимался с ними по отдельности, но она так и не смогла решиться на это. Лишить их дерзкого счастья, даваемого близостью, защиты, которой они окутывали друг друга, словно ватой. У нее не было родственников, и, глядя на дочерей, она жалела об этом.

Первый раз она нарисовала их, когда они были совсем маленькими, и она перед этим делала пару книжек с картинками, но ничего значительного. Она работала пять, иногда шесть дней в неделю, в книжном магазине «Блэкуэлл» на холме, а в свободное время пыталась найти идею для книги, которая позволит ей оставить работу. Она писала в кровати за неимением письменного стола и прятала неудачные рисунки под матрас.

Как-то раз она обратила внимание, что девочки, игравшие внизу, не шумели дольше обычного. Она засунула ноги в тапочки и зашлепала вниз по лестнице. Сестры устроили что-то вроде берлоги из диванных подушек и стульев, набросив на них пальто. Июль была внутри, шепча некое заклинание, а Сентябрь стояла на диване, подняв руки.

У меня факел, закричала она Шиле, увидев ее. А это веревка. О’кей?

О’кей, сказала Шила и, вернувшись в свою комнату, нарисовала их ручкой. Диван стал скалой, а домик из подушек – пещерой, в которой были девочки, и рисунок каким-то образом сделал их более понятными, как будто ей удалось схватить их суть.

К тому времени, как им исполнилось пятнадцать и шестнадцать, они стали близки как никогда. Сентябрь отвечала за сестру на каждый вопрос, они ели из одной тарелки, спали на одной подушке. Шила беспокоилась, что это зайдет слишком далеко, перельется через край, что Сентябрь выпустит на волю своих демонов. Так оно и вышло, разве нет? Это все копилось, и копилось, и копилось, а потом перелилось через край. Зазвонил городской телефон, точно набат, она спустилась по лестнице, и метнулась к нему, и стояла с трубкой в замешательстве, а потом резко втянула воздух.

2

Впервые они приехали в этот дом, когда Сентябрь только исполнилось одиннадцать, а Июль было десять. За год до того Сентябрь настояла – несмотря на протесты Шилы – на том, чтобы объединить их дни рождения, и теперь 5 сентября стало их общим днем рождения: два торта, двойные подарки, у обеих ленты в косах.