355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэшилл Хэммет » Сотрудник агентства "Континенталь" » Текст книги (страница 9)
Сотрудник агентства "Континенталь"
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 16:46

Текст книги "Сотрудник агентства "Континенталь""


Автор книги: Дэшилл Хэммет



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 76 страниц)

Илария Гэллоуэй, Шэнд – он вернулся из города – и я сидели на кухне, пили кофе и курили. Остальная часть обитателей дома помогала доктору Ренчу сражаться за жизнь Эксона. Старик за последние три дня испытал достаточно волнений, которые свели бы в могилу и здорового, не говоря уж о только что перенесшем пневмонию.

– Но зачем старому чёрту понадобилось убивать ее? – спросил меня Гэллоуэй.

– Понятия не имею, – сознался я, возможно, немного раздраженно. – Я не знаю, почему он хотел ее убить, но совершенно точно, что он пытался это сделать. Пистолет был найден примерно там, куда он мог его добросить, когда услышал, что я иду. Я был в комнате девушки, когда ее подстрелили, и я, не теряя попусту времени, подбежал к окну в комнате Эксона, но никого не увидел. Вы сами, возвращались домой из из Ноунберга, и приехали как раз после выстрелов, никого не видели, кто бы убегал по дороге, и я готов поклясться, что никто не мог убраться с территории усадьбы ни в одном другом направлении, без того, чтоб его заметил кто-нибудь из работников с фермы или меня.

И еще, вечером я сказал Эксону, что девушка поправится, если не сорвет повязки, что, вполне вероятно, натолкнуло Эксона на идею снять их. И он составил план, как самому сделать это – возможно, он знал, что ей дали опиум – и думая, что все поверят, что это она сама их сорвала. И он привел этот план в действие – отлепил один из пластырей – прежде чем я остановил его. Он стрелял в нее намеренно, и это очевидно. Возможно, что в суде я не смог бы это доказать, не зная, почему он это сделал , но я уверен, это сделал он. Но доктор говорит, что он навряд ли выживет, чтоб предоставлять дела в суд; он убил сам себя, пытаясь убить девушку.

– Может вы и правы, – Гэллоуэй насмешливо улыбнулся мне, – но вы чёртова ищейка. Почему вы не заподозрили меня?

– Я заподозрил, – ответил я такой же усмешкой, – но не очень.

– Почему не очень? – произнес он медленно. – Вы знаете, что моя комната расположена через зал от его, и что я мог выбраться из своего окна, пробраться по крыше веранды, выстрелить в него, и затем убежать в свою комнату той первой ночью.

И второй ночью – когда вы были здесь – вы должны знать, что я покинул Ноунберг достаточно рано, чтоб приехать сюда, оставить свой автомобиль на дороге, сделать те два выстрела, прокрасться в обход, прячась в тени дома, отбежать к своему автомобилю, и затем заехать, как ни в чем не бывало, в гараж. Вам должна быть также известно, что моя репутация не слишком хорошая – что я слыву за дурную овцу в стаде; и вы знаете, что мне не нравится старик. Что касается мотива, факт состоит в том, что моя жена – единственная наследница Эксона. Я надеюсь, – он поднял брови, шутовски изображая страдание, – что вы не думаете, будто у меня есть какие-то моральные принципы, мешающие мне, время от времени, совершать убийства при благоприятных обстоятельствах.

Я рассмеялся. – Нет, не думаю.

– Отлично. А что тогда?

– Если бы Эксон был убит в первую ночь, и я приехал бы сюда, вы бы продолжили шутить уже за решеткой задолго до сегодняшнего дня. И даже если бы он был убит во вторую ночь, я мог схватить вас. Но я не представляю вас в роли человека, который смог испортить столь легкую работу – тем более дважды. Вы бы не сбежали промахнувшись, и оставив его в живых.

Он со всей серьезностью пожал мне руку.

– Отрадно знать, что ваши добродетели оценены по достоинству.

Прежде чем Эксон Тэлберт умер, он послал за мной. Он сказал, что хотел бы умереть, сперва удовлетворив свое любопытство; поэтому мы обменялись информацией. Я рассказал ему, как пришел к тому, что стал подозревать его. А он рассказал мне, почему он пытался убить Барбару Кейвуд.

Четырнадцать лет назад он убил свою жену, но не ради страховки, как его подозревали, а в приступе ревности. Он так тщательно скрыл все доказательства своей вины, что никогда не предстал перед судом; но это убийство продолжало висеть на нем, и в конце концов стало его навязчивой идеей.

Он знал, что никогда сознательно не проговорится – он был слишком рассудителен для этого – и он знал, что доказательства его вины никогда не будут найдены. Но всегда был шанс, что когда нибудь, в бреду ли, во сне или в состоянии опьянения, он может наболтать достаточно, чтоб привести себя на виселицу.

Он думал об этом так часто, пока это не превратилось в патологический страх, который все время преследовал его. Он бросил пить – это было несложно – не не было никакого способа предупредить остальные опасности.

И однажды это, наконец, случилось. У него была пневмония, и в течении недели его сознание было затуманено, и в этом состоянии он говорил. Когда этот недельный бред прекратился, он расспросил медсестру. Она дала ему уклончивые ответы, не стала говорить ни о чем он разговаривал в бреду, ни что конкретно он сказал. И затем, в момент, когда она проявила неосторожность, он заметил, что она смотрит на него с отвращением – с сильным отвращением.

Он понял, что проболтался в бреду об убийстве своей жены; и он приступил к составлению плана, как убрать медсестру прежде, чем она перескажет кому-нибудь то, что услышала.

Пока она пребывала в его доме, он считал себя в безопасности. Она не разговаривала с незнакомыми людьми, и могло пройти довольно много времени, пока она не будет ни с кем разговаривать. Профессиональная этика заставила бы ее молчать, но он не мог позволить ей покинуть его дом, зная его секрет.

День за днем в тайне он проверял свои силы, пока не понял, что окреп настолько, что может пройти через комнату и твердо держать револьвер. Расположение его кровати способствовало его плану – она стояла на линии, соединяющей окно, дверь, ведущую в соседнюю комнату и кровать медсестры. В старом ящике для ценных бумаг, что был спрятан в шкафу – никто кроме него никогда не заглядывал в ящик – хранился револьвер; если бы кто-то взялся проследить его историю, он никогда бы не добрался до Эксона.

В первую ночь, он достал свой пистолет, немного отошел от кровати и выпустил пулю в дверной косяк. Затем он заскочил в постель и укрыл револьвер под одеялами – где никто не подумает его искать – пока не перепрячет его в ящик.

Это были все приготовления, которые ему были нужны. Он инсценировал покушение на себя, и он показал, что пуля, выпущенная в него, могла легко пройти рядом и попасть в дверной проем.

Во вторую ночь он подождал, пока дом не утих. Затем он заглянул через одну из щелей в японской ширме в комнату девушки, которую он мог видеть в свете луны. Еще он обнаружил, что когда он отходил от ширмы достаточно далеко, чтоб на нем не осталось следов от горящего пороха, он не мог видеть девушки, пока она лежала. Поэтому он сперва выстрелил опять в дверной косяк, рядом с прошлой отметкой – чтоб разбудить ее.

Она сразу села в постели и закричала, и он выстрелил в нее. Он собирался еще раз выстрелить в ее тело, чтоб убить наверняка, но мое появление сделало это невозможным, и времени прятать револьвер у него тоже не было; поэтому он со всей силы бросил револьвер в окно.

Он умер в тот же день, после полудня, и я вернулся в Сан-Франциско.

Но это не было концом всей истории.

Как обычно, бухгалтерия агентства отправила Гэллоуэю счет за мои услуги. К чеку, который он выслал обратной почтой, он прикрепил письмо ко мне, абзац из которого я и привожу:

Я не хочу допустить, чтоб вы не отведали самые сливки с этого дела. Красотка Кейвуд, когда она выздоровела, отрицала, что Эксон в бреду говорил что-либо об убийстве или любом другом преступлении. Причина отвращения, с которым она, возможно, посмотрела на него позже, и причина по которой она отказалась повторить ему его слова, сказанные в бреду, состояла в том, что все, что он говорил целую неделю находясь в бессознательном состоянии, состояло из непрерывного потока непристойностей и богохульств, которые, кажется, потрясли девушку до основания.

Зигзаги подлости

«Zigzags of Treachery». Рассказ напечатан в журнале «Black Mask» в марте 1924 года. Переводчик Г. Рикман.

– О смерти доктора Эстепа мне известно из газет, – сказал я.

Худая физиономия Вэнса Ричмонда недовольно сморщилась:

– Газеты о многом умалчивают. И часто врут. Я расскажу, что известно мне. Позже вы познакомитесь с делом, и, возможно, добудете какие-то сведения из первых рук.

Я кивнул, и адвокат начал свой рассказ, тщательно подбирая каждое слово, словно боясь, что я могу понять его неправильно.

– Доктор Эстеп приехал из Сан-Франциско давно. Было ему тогда лет двадцать пять. Практиковал в вашем, городе и, как вы знаете, стал со временем опытным хирургом, всеми уважаемым человеком. Через два-три года по приезде он женился; брак оказался удачным. О его жизни до Сан-Франциско ничего не известно. Он как-то сказал жене, что родился в Паркерсберге, в Западной Вирджинии, но его прошлое было таким безрадостным, что не хочется вспоминать. Прошу вас обратить внимание на этот факт.

Две недели назад, во второй половине дня, на прием к доктору пришла женщина. Он принимал у себя в квартире на Пайн-стрит. Люси Кой, помощница доктора, провела посетительницу в кабинет, а сама вернулась в приемную. Слов доктора она расслышать не могла, зато хорошо слышала женщину. Та говорила довольно громко, хотя, судя по всему, была чем-то напугана и умоляла доктора помочь ей.

Люси не расслышала всего, что говорила женщина, но отдельные фразы смогла разобрать. Такие как: «Прошу вас, не отказывайте», "Не говорите «нет».

Женщина пробыла у доктора минут пятнадцать, а когда наконец вышла из кабинета, то всхлипывала, держа платочек у глаз. Ни жене, ни помощнице доктор не сказал ни слова. Жена вообще узнала о визите неизвестной только после его смерти.

На следующий день, после окончания приема, когда Люси надевала пальто, собираясь домой, доктор Эстеп вышел из своего кабинета. На голове его была шляпа, в руке – письмо. Люси заметила, что он бледен и очень взволнован. «Он был цвета халата, – сказала она. – И ступал неуверенно и осторожно. Совсем не так, как обычно».

Люси спросила, не заболел ли он, но доктор ответил, что все это пустяки, всего лишь легкое недомогание, и что через несколько минут он придет в норму.

С этими словами он вышел. Люси, выйдя вслед за ним, увидела, как доктор опустил в почтовый ящик на углу письмо и тотчас вернулся домой.

Минут через десять вниз направилась жена доктора, госпожа Эстеп. Но, не успев выйти из дому, она услышала звук выстрела, донесшийся из кабинета. Она стремглав бросилась назад, никого не повстречав по дороге, – и увидела, что ее супруг стоит у письменного стола, держа в руках револьвер, из которого еще вьется дымок. И как раз в тот момент, когда она подбежала, – доктор замертво рухнул на письменный стол.

– А кто-нибудь из прислуги, бывшей в то время дома, может подтвердить, что миссис Эстеп вбежала в кабинет только после выстрела?

– В том-то и дело, что нет, черт возьми! – вскричал Ричмонд. – Вся сложность именно в этом!

После этой внезапной вспышки он успокоился и продолжил рассказ:

– Известие о смерти доктора Эстепа попало в газеты уже на следующее утро, а во второй половине дня в доме появилась женщина, которая приходила к нему накануне смерти, и заявила, что она – первая жена доктора Эстепа. Точнее говоря, законная жена. И, кажется, это действительно так. Хочешь не хочешь. Они поженились в Филадельфии. У нее есть заверенная копия свидетельства о браке. Я распорядился сделать запрос, и вчера пришло сообщение: доктор Эстеп и эта женщина – ее девичье имя Эдна Файф – были действительно повенчаны...

Женщина утверждает, что доктор Эстеп прожил с ней два года в Филадельфии, а потом вдруг бесследно исчез. Она предполагает, что он ее попросту бросил. Это случилось незадолго до его появления здесь, в Сан-Франциско. Это веские доказательства: ее в самом деле зовут Эдна Файф, и мои люди успели выяснить, что доктор Эстеп действительно занимался врачебной практикой в Филадельфии в те годы. Да, еще одно! Я уже говорил, что доктор Эстеп утверждал, будто он родился и вырос в Паркерсберге. Так вот, я навел справки, но не нашел никаких следов этого человека. Более того, я нашел довольно веские доказательства того, что он никогда в Паркерсберге не жил. А это означает, что он лгал своей жене. Таким образом, нам остается только предположить, что разговоры о якобы трудном детстве были просто, отговоркой. Он хотел избежать неприятных вопросов.

– А вы успели выяснить, развелся ли доктор Эстеп со своей первой женой?

– Как раз сейчас я и пытаюсь это узнать, но, судя по всему, они так и не развелись. Все факты говорят за это. Иначе все было бы слишком просто. Ну, а теперь вернемся к рассказу. Эта женщина – я имею в виду первую жену доктора Эстепа – заявила, что лишь недавно узнала, где находится ее супруг, и приехала в надежде помириться. Он попросил дать ему время подумать, взвесить все «за» и «против» и обещал дать ответ через два дня.

Сам я, переговорив с этой женщиной, сделал кое-какие выводы. Мне лично кажется, что она, узнав, что супруг успел сколотить капиталец, решила просто поживиться за его счет. Ей нужен был не он, а его деньги. Но это, конечно, мое субъективное мнение. Я могу и ошибиться.

Полиция сперва пришла к выводу, что доктор Эстеп покончил жизнь самоубийством. Но после того, как на горизонте появилась его первая жена, вторая жена, моя клиентка, была арестована по подозрению в убийстве своего супруга. Полиция представляет теперь дело следующим образом: после визита своей первой жены доктор Эстеп рассказал обо всем своей второй жене. Та поразмыслила и решила, что совместная жизнь была сплошным обманом, пришла в ярость, отправилась в кабинет мужа и убила его из револьвера, который, как она знала, всегда лежал в письменном столе. Я не знаю точно, какими вещественными доказательствами располагает полиция, но, судя по газетным сообщениям, можно понять, что на револьвере нашли отпечатки ее пальцев – раз, на письменном столе была опрокинута чернильница и брызги попали ей на платье – два, на столе валялась разорванная газета – три.

Действия миссис Эстеп легко понять. Вбежав в кабинет, она первым делом выхватила из рук мужа револьвер. Поэтому на нем, естественно, остались отпечатки ее пальцев. Доктор упал на стол в тот момент, когда она к нему подбежала, и, хотя миссис Эстеп не очень хорошо помнит подробности, можно предположить, что он, падая, как-то задел ее, а может быть, и увлек за собой, опрокинув при этом чернильницу. Этим я объясняю чернильные брызги на платье и разорванную газету. Тем не менее, я уверен, что обвинение постарается убедить присяжных, что все это произошло до выстрела и что это – следы борьбы.

– Это не так уж неправдоподобно, – заметил я.

– В том-то все и дело... Ведь на эти факты можно посмотреть и так, и этак. Тем более, что сейчас неподходящий момент – за последние месяцы произошло пять случаев, когда жены, считая себя обманутыми и обиженными, убивали своих мужей. Удивительно, но ни одна из преступниц не была осуждена. И вот теперь все вдруг возопили о справедливости и возмездии – и пресса, и граждане, и даже церковь. Пресса настроена к миссис Эстеп настолько враждебно, что дальше некуда. Против нее даже женские слезы. Все кричат о том, что она должна понести заслуженную кару.

К этому следует добавить, что прокурор два последних процесса проиграл и теперь жаждет взять реванш. Тем более, что до выборов осталось немного.

Адвоката давно покинуло спокойствие – он даже покраснел от волнения:

– Я не знаю, какое у вас сложилось впечатление от моего рассказа. Вы профессиональный детектив, и вам неоднократно приходилось сталкиваться с такими или подобными историями. В какой-то степени вы, наверное, и очерствели, и вам, возможно, кажется, что все вокруг преступники. Но я уверен, что миссис Эстеп не убивала своего супруга. Я говорю это не потому, что она моя клиентка. Я был большим другом доктора Эстепа и его поверенным. Поэтому, если бы я был уверен, что миссис Эстеп виновна, сам бы ратовал за ее наказание. Но такая женщина просто не способна на убийство! В то же время я хорошо понимаю, что суд признает ее виновной, если явиться туда только с теми картами, которые сейчас на руках. Народ и так считает, что закон слишком снисходителен к женщинам-преступницам. Так что теперь гайки будут завинчивать круто. А если миссис Эстеп признают виновной, то она получит высшую меру наказания... Сделайте все возможное, чтобы спасти невинного!

– Единственной зацепкой является письмо, которое доктор Эстеп отослал незадолго до своей смерти, – заметил я. – Если человек пишет кому-то письмо, а потом кончает жизнь самоубийством, то естественно предположить, что в этом письме есть какие-нибудь ссылки или намеки на самоубийство. Вы не спрашивали его первую жену об этом письме?

– Спрашивал... Но она утверждает, что ничего не получала.

Здесь было что-то не так. Если Эстеп решил покончить счеты с жизнью в связи с появлением первой жены, напрашивается вывод, что письмо было адресовано именно ей. Он мог, конечно, написать прощальное письмо второй жене, но тогда вряд ли отправил бы его по почте.

– А его первая жена... У нее есть какие-либо причины не сознаваться в получении этого письма?

– Да, есть, – неуверенно ответил адвокат. – Во всяком случае, мне так кажется. Согласно завещанию, капитал переходит ко второй жене. Но первая жена, – конечно, если они не были официально разведены, – имеет основания оспаривать завещание. И даже если будет доказано, вторая жена не знала о существовании первой, то и в этом случае первая жена имеет право получить часть капитала. Но если суд присяжных признает вторую виновной, то с ней вообще считаться не будут, и первая жена получит все до последнего цента.

– Неужели у него такой большой капитал, чтобы кто-то решился послать невинного человека на электрический стул и прибрать к рукам деньги?

– Он оставил после себя около полумиллиона, так что игра стоит свеч.

– И вы считаете, что его первая жена способна на это?

– Откровенно говоря, да! У меня сложилось впечатление, что она совершенно не имеет представления, что такое совесть.

– Где она остановилась? – спросил я.

– В настоящий момент в отеле «Монтгомери». А вообще проживает в Луисвилле, если не ошибаюсь. Мне кажется, вы ничего не добьетесь, если попытаетесь у нее что-нибудь выведать. Ее интересы представляет фирма «Сомерсет и Квилл» – очень солидная фирма, кстати. Вот к ним-то она вас и отошлет. А те вообще ничего не скажут. С другой стороны, если дело нечисто, если она, например, скрывает, что получила письмо от доктора Эстепа, то я уверен, что и адвокатской фирме ничего не известно.

– Могу я поговорить с миссис Эстеп?

– В данный момент, к сожалению, нет. Может быть, дня через два-три. Сейчас она в весьма плачевном состоянии. Миссис Эстеп всегда была натурой впечатлительной и нервной. Так что смерть мужа и арест слишком сильно подействовали на нее. В настоящее время она находится в тюремной больнице, и ее не выпускают даже под залог. Я пытался добиться перевода в тюремное отделение городской больницы, но мне и в этом было отказано. Полиция считает, что с ее стороны это всего лишь уловка. А я очень тревожусь. Она действительно в критическом состоянии.

Адвокат снова разволновался. Заметив это, я поднялся, взял шляпу и, сказав, что немедленно примусь за работу, ушел.

Я не люблю многословных людей, даже если они говорят по существу. Самое главное – получить факты, а выводы я буду делать сам. От детектива требуется только это.

Последующие полтора часа я потратил на расспросы слуг в доме доктора Эстепа, но ничего существенного узнать не удалось – ни один из них не находился в служебной части дома, когда прозвучал роковой выстрел, и не видел миссис Эстеп непосредственно перед смертью доктора.

Потратив несколько часов на поиски, я нашел наконец и Люси Кой, помощницу доктора Эстепа. Это была маленькая серьезная женщина лет тридцати. Она повторила мне только то, что я уже слышал от Вэнса Ричмонда. Вот и все об Эстепах.

И я отправился в отель «Монтгомери» в надежде, что все-таки удастся узнать что-либо о письме, отправленном доктором накануне смерти. Судя по всему, письмо было адресовано его первой жене. Говорят, что чудес не бывает, но я привык проверять решительно все.

У администрации отеля я был на хорошем счету. Настолько хорошем, что мог попросить обо всем, что не очень далеко выходило за дозволенные законом границы. Поэтому, приехав туда, я сразу же отыскал Стейси, одного из заместителей главного администратора.

– Что вы можете рассказать о некоей миссис Эстеп, недавно поселившейся у вас? – спросил я.

– Сам я ничего не могу рассказать, – ответил Стейси. – Но вот если вы посидите тут пару минут, я постараюсь разузнать о ней все, что можно.

Стейси пропадал минут десять.

– Странно, но никто ничего толком не знает, – произнес он, вернувшись. – Я расспросил телефонисток, мальчиков-лифтеров, горничных, портье, отельного детектива – никто не мог о ней сказать ничего определенного. Она появилась у нас в отеле второго числа и в регистрационной книге постоянным местом жительства указала Луисвилл. Раньше она у нас никогда не останавливалась. Похоже, плохо знает город. Наш сортировщик почты не помнит, чтобы она получала письма, а телефонистка, просмотрев журнал, заявила, что никаких разговоров эта женщина ни с кем не вела. Дни она проводит обычно так: в десять – чуть раньше или чуть позже – уходит из отеля и возвращается лишь к полуночи. Судя по всему, друзей у нее здесь нет, поскольку к ней никто не заходит.

– Сможете проследить за ее почтой?

– Конечно, смогу!

– И распорядитесь, чтобы девушки из администрации и телефонистки держали ушки на макушке, если она с кем-нибудь будет говорить.

– Договорились!

– Она сейчас у себя?

– Нет, недавно ушла.

– Отлично! Мне очень хотелось бы заглянуть на минутку в ее номер и посмотреть, как она там устроилась.

Стейси хмуро взглянул на меня и, кашлянув, спросил:

– А что, это действительно так необходимо? Вы знаете, что я всегда иду вам навстречу, однако есть вещи, которые...

– Это очень важно, Стейси, – уверил я. – От этого зависит жизнь и благополучие еще одной женщины. И если мне удастся что-нибудь разнюхать...

– Ну, хорошо, – согласился он. – Только мне нужно предупредить портье, чтобы он дал знать, если вдруг она надумает вернуться.

В ее номере я обнаружил два небольших чемоданчика и один большой. Они не были заперты и не содержали ничего интересного – ни писем, ни каких-либо записей, ни других подозрительных предметов. Следовательно, она была уверена, что рано или поздно ее вещами заинтересуются.

Спустившись в холл отеля, я устроился в удобном кресле, откуда была видна доска с ключами, и стал ждать возвращения миссис Эстеп.

Она вернулась в четверть двенадцатого. Высокая, лет сорока пяти – пятидесяти, хорошо одетая. Волевые губы и подбородок ее отнюдь не уродовали. У нее был вид твердой и уверенной в себе женщины, которая умеет добиваться своего.

На следующее утро я вновь появился в отеле «Монтгомери», на этот раз ровно в восемь, и снова уселся в кресло, откуда виден лифт.

Миссис Эстеп вышла из отеля в половине одиннадцатого, и я на почтительном расстоянии последовал за ней. Поскольку она отрицала, что получила письмо от доктора Эстепа, а это никак не укладывалось в моей голове, я решил, что будет совсем неплохо последить за ней. У детективов есть такая привычка: во всех сомнительных случаях следить за подозреваемыми объектами.

Позавтракав в ресторанчике на Фаррел-стрит, миссис Эстеп направилась в деловой квартал города. Там она бесконечно долго кружила по улицам, заходя то в один, то в другой магазин, где было народу погуще, и выбирая самые оживленные улицы. Я на своих коротеньких ножках семенил за ней, как супруг, жена которого делает покупки, а он вынужден таскаться за ней и скучать. Дородные дамы толкали меня, тощих я толкал сам, а все остальные почему-то постоянно наступали мне на ноги.

Наконец, после того, как я, наверное, сбросил фунта два веса, миссис Эстеп покинула деловой квартал, так ничего и не купив, и не спеша, словно наслаждаясь свежим воздухом и хорошей погодой, пошла на Юнион-стрит.

Пройдя какое-то расстояние, она вдруг остановилась и неожиданно пошла назад, внимательно вглядываясь во встречных. Я в этот момент уже сидел на скамейке и читал оставленную кем-то газету.

Миссис Эстеп прошла по Пост-стрит до Кейни-стрит. Причем она останавливалась у витрин, рассматривая, – или делая вид, что рассматривает, – выставленные товары, а я фланировал неподалеку: то впереди, то сзади, а то совсем рядом.

Все было ясно. Она пыталась определить, следит ли кто-нибудь за ней или нет, но в этой части города, где жизнь бьет ключом, а на улицах много народу, меня это мало беспокоило. На менее оживленных улицах я, конечно, мог бы попасть в ее поле зрения, да и то совсем не обязательно.

При слежке за человеком существуют четыре основных правила: всегда держаться по возможности ближе к объекту слежки, никогда не пытаться спрятаться от него, вести себя совершенно естественно, что бы ни происходило, и никогда не смотреть ему в глаза. Если соблюдать все эти правила, то слежка – за исключением чрезвычайных случаев – самая легкая работа, которая выпадает на долю детектива.

Когда миссис Эстеп уверилась, что за ней никто не следит, она быстро вернулась на Пауэлл-стрит и на стоянке Сан-Френсис села в такси. Я отыскал невзрачную машину, сел и приказал ехать следом.

Мы приехали на Лагуна-стрит. Там такси остановилось, она вылезла и быстро поднялась по ступенькам одного из домов. Мое такси остановилось на противоположной стороне, у ближайшего перекрестка.

Когда такси, привезшее миссис Эстеп, исчезло за углом, она вышла из дома и направилась вверх по Лагуна-стрит.

– Обгоните эту женщину, – сказал я.

Наша машина начала приближаться к шедшей по тротуару миссис Эстеп. Как раз в тот момент, когда мы проезжали мимо, она подошла к другому дому и на этот раз нажала звонок.

Это был четырехквартирный дом с отдельным входом в каждую квартиру. Она позвонила в ту, что на правой стороне второго этажа.

Осторожно поглядывая сквозь занавески такси, я не спускал глаз с дома, а шофер тем временем подыскивал подходящее место для стоянки.

В семнадцать пятнадцать миссис Эстеп вышла из дома, направилась к остановке на Саттер-стрит, вернулась в отель «Монтгомери» и исчезла в своем номере.

Я позвонил Старику, главе Континентального детективного агентства, и попросил выделить помощника. Надо выяснить, кто живет в доме на Лагуна-стрит, в который заходила миссис Эстеп.

Вечером моя подопечная ужинала в ресторане отеля, совершенно не интересуясь, наблюдают ли за ней. В начале одиннадцатого она вернулась в свой номер, и я решил, что на сегодня моя работа окончена.

На следующее утро я передал свою даму на попечение Дику Фоли и вернулся в агентство, чтобы поговорить с Бобом Филом, детективом, которому было поручено выяснить все о владельце квартиры на Лагуна-стрит. Боб появился в агентстве в одиннадцатом часу.

– В этой квартире окопался такой себе Джекоб Лендвич, – сказал он мне, – судя по всему, блатной, только не знаю, какого профиля. Водится с Хили-Макаронником – значит, наверняка, блатной. Раньше крутил по мелочам, а теперь шпарит с игровыми. Правда, и Пенни Грауту не очень-то можно верить: если он почует, что можно наварить на «стуке», то не постесняется и епископа выдать за взломщика...

– Ладно, давай о Лендвиче.

– Он выходит из дому только по вечерам; деньжата водятся. Вероятно, подпольные доходы. Есть у него и машина – «бьюик» под номером 642 – 221, который стоит в гараже неподалеку от его дома, но Лендвич, кажется, редко им пользуется.

– Как приблизительно он выглядит?

– Очень высокий, футов шесть, если не больше, да и весит, пожалуй, не менее 250 фунтов. Лицо у него какое-то странное – большое, широкое и грубое, а ротик маленький, как у девочки. Короче говоря, рот непропорционально мал... Молодым его не назовешь... Так, среднего возраста.

– Может, ты последишь за ним Пару деньков, Боб, и посмотришь, что он предпримет? Лучше всего, конечно, снять какую-нибудь комнатушку по соседству...

На том и порешили.

Когда я назвал Вэнсу Ричмонду имя Лендвича, тот просиял.

– Да, да! – воскликнул он. – Это был приятель или по меньшей мере знакомый доктора Эстепа. Я даже видел его как-то у него. Высокий такой человек с необычно маленьким ртом. Мы случайно встретились с ним в кабинете доктора Эстепа, и он представил нас друг Другу.

– Что вы можете сказать о нем?

– Ничего.

– Вы даже не знаете, был ли он другом доктора Эстепа или его случайным знакомым?

– Нет, не знаю. Он мог быть и тем, и другим. А может быть, просто пациентом. Этого я совершенно не знаю. Эстеп никогда не говорил о нем, а я не успел составить мнение об этом человеке или понять, что их с доктором связывает. Помню, что в тот день забежал к Эстепу лишь на минутку – утрясти кое-какие вопросы и, получив нужный совет, сразу ушел. А почему вас заинтересовал этот человек?

– С Лендвичем встречалась первая жена доктора Эстепа. Вчера. И причем предприняла целый ряд предосторожностей, чтобы не привести за собой «хвост». Мы сразу же навели справки о Лендвиче, и оказалось, что за ним водятся грешки, и немалые.

– А что все это может значить?

– Не могу сказать вам что-либо определенное. Может быть несколько гипотез. Лендвич знал как доктора, так и его первую жену; поэтому, например, можно предположить, с изрядной долей уверенности, что он уже давно знал, где проживает ее муж. Следовательно, миссис тоже могла давно об этом знать. А если так, то напрашивается вопрос: не выкачивает ли она уже длительное время из него деньги? Кстати, вы не можете взглянуть на его счет в банке и посмотреть, не делал ли он каких-либо непонятных отчислений?

Адвокат покачал головой:

– Посмотреть-то я могу, но там все равно ничего не узнаешь. Его счета в таком беспорядке, что сам черт ногу сломит. К тому же у него неразбериха и с налоговыми отчислениями.

– Так, так... Ну, хорошо, вернемся к моим предположениям. Если его первая жена давно знала, где он проживает, и вытягивала из него деньги, то спрашивается, зачем ей было самолично являться к нему? Тут, конечно, можно предположить...

– Мне кажется, – перебил меня адвокат, – что как раз в этом вопросе я смогу вам помочь. Месяца два или три тому назад, удачно поместив деньги в одном предприятии, доктор Эстеп почти вдвое увеличил свое состояние.

– Ах, вот в чем дело! Значит, она узнала об этом от Лендвича, потребовала через того же Лендвича часть этой прибыли – и, по всей вероятности, гораздо больше того, что согласился дать ей доктор. Когда же он отказался, она появилась в его доме собственной персоной и потребовала денег, пригрозив ему, что в противном случае поведает правду общественности. Доктор понял, что она не шутит, но он или не имел возможности достать такую сумму наличными, или шантаж встал уже поперек горла. Как бы то ни было, но он, тщательно все взвесив, решил, наконец, покончить со своей двойной жизнью и застрелился. Конечно, это всего-навсего предположения, но они кажутся мне вполне подходящими.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю