Текст книги "Новогодний роман (СИ)"
Автор книги: Денис Блажиевич
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Хочешь, я скажу, Антоша – поспешил прийти на помощь Запеканкин.
– Ни в коем случае – категорично заявил Антон. Сделав несколько глотков из фляжки, Антон оперся спиной на парапет.
– Начнем рассуждать здраво. – Антон положил на поднятые колени руки.
– Что мы имеем? Мы имеем двух девушек, совершенно разных девушек. И одна из них может составить счастье моего друга, великого художника Запеканкина, разделить с ним тяжкую участь непризнанного гения. – Антон немного фиглярствовал. – Кто же нам нужен? Мы должны сделать правильный выбор, чтобы великий художник занимался творчеством, не отвлекаясь на суровые будни, пока его дама будет работать на трех работах, воспитывать бездарных детей мастера, двоечников и хулиганов, вспомним тезис о природе, которая отдыхает. Кормить с ложечки обеспокоенного постоянными неудачами маэстро, выслушивать его гениальные идеи в перемешку с упреками и наконец досрочно сойти в гроб, заразившись какой-нибудь неизлечимой болезнью, на одной из своих бесчисленных работ. Несомненно, это должна быть незаурядная особа. Теперь пройдемся по девушкам. Я не разговаривал с ними, не знаю, чем они дышат. Но мне достаточно и этого.
Запеканкин слушал, не перебивая, решалась его судьба.
– Первая девушка – продолжал Антон – это богиня. И не спорь, Запеканкин. (Петр и не собирался спорить). Честное слово, будет время, сам за ней приударю. Так налегке, без тяжелой артиллерии. Но она совершенно тебе не подходит, Петр.
– Почему? – спросил Запеканкин.
– Объясняю. Она не подходит тебе по выше перечисленным причинам. Ни за что не подходит. Хотя может быть она и согласится лелеять вашу бездарную талантливость – лихо закрутил Антон, боясь обидеть Запеканкина.– Может быть, она с дуру подумает, что это подвиг, что это жертвенность – Фиалка еще раз обозрел скучающую девушку в бинокль – Хотя вряд ли. А если это и произойдет, в чем я очень сомневаюсь, тебе все равно не удастся побыть в сомнительной роли вдовца, рыдающего над дорогой могилой.
– Ты думаешь, я не буду ее любить – попытался оскорбиться Запеканкин.
– Почему не будешь. Еще как будешь.
– Тогда я не понимаю.
– А тут и понимать нечего. Тебя не будет на ее могиле.
– Я не способен быть неблагодарным.
– Не кипятись, Петр, – рассмеялся Фиалка – Никто не обвиняет тебя в неблагодарности. Тебя просто там не будет.
– А где же я буду?
– Тебя вообще не будет – подвел черту Фиалка– Ты застрелишься раньше. Ты снесешь себе полголовы из тяжелого револьвера. Да, Петр, и я даже не буду тебе запрещать делать это. Ты сам ужаснешься, когда увидишь, какую красоту загубил, безжалостно бросив ее на алтарь собственного эгоизма.
– Ты говоришь страшные вещи, Антоша – поразился Запеканкин.
– Всего лишь глаголю истину. – невозмутимо отвечал Антон. Согласись, что было бы толку, если бы я выдал тебе на-гора принаряженную куклу, а жить все равно пришлось бы со сварливой и беззубой старухой.
– Не понимаю, Антоша. Про какую старуху ты говоришь. Эта девушка еще очень молода.
– Ладно, Запеканкин – остановил Петра Антон– Нечего тебе рассусоливать то, что и так лежит на поверхности. Теперь обратимся к другой. Скажу сразу, Петр. Это попадание в яблочко. Это как раз то, что тебе нужно. – Фиалка становился серьезным.– Это ее майка в жирных пятнах. Это ее косынка. Кстати очень оригинальный цвет. Цвет ласковой и небольной дипрессии эмо. Аскетичная худоба анатомического класса. Ставим ей в минус, Петр. Но глаза, Петр. Глаза. Ты, я надеюсь, обратил внимание на глаза. Больше скажу. Что такое глаза, термин костоправов. Мы найдем лучшее определение. – Фиалка почесал свою смоляную шевелюру. – Вселенная, Петр. Не меньше, как вселенная. Посмей, только сказать, что я перегибаю, сам посмотри.
Фиалка выделил Запеканкину бинокль и заставил того, несколько минут созерцать вселенную.
– Что ты на это скажешь? – самодовольно спросил Фиалка Запеканкина, когда тот вернул ему бинокль.
– Не знаю, что и сказать – честно признался Запеканкин.– как то это уж слишком. Как то это...
– Ты не возможен, Запеканкин – прикрикнул на него Фиалка. – Только что, не сходя с этого места, я подарил вселенную. Вернее нашел ее для тебя. А это самое трудное, между прочим. Все, как бараны, пялятся в небо и глупо мычат, когда стоит всего лишь посмотреть себе под ноги и увидеть тысячи вселенных так и просящих: возьмите меня поскорей, я осчастливлю вас.
Запеканкин совсем перестал понимать то, о чем говорит Антон.
– Они слепцы, Запеканкин. Разве не ясно, что для мужчины единственной вселенной является его женщина. Ничья-то другая, а его. Я поздравляю тебя, Запеканкин, свою вселенную ты уже нашел. Не космический идеал, а совсем живую, к которой можно прикоснуться и, в которой можно существовать без скафандра. Это великое благо, Петр. Жить во вселенной без защитной экипировки. Быть частью ее. Владыкой и слугой. Камнем и водой, памятью и болью. – Фиалка расчувствовался. – Разве это не прекрасно. Разве ради этого не стоит пойти на баррикады? А ты, Запеканкин? – начал стыдить Антон Петра – Тебе все само плывет в руки, а ты имеешь наглость обвинять меня, в том что я радуюсь. Это по меньшей мере не по товарищески, Петр.
– Что ты, Антоша. Я хочу сказать. Я не такой умный, как ты. Я просто не все понял про эту твою вселенную.
– Хорошо, Петр – сказал Фиалка– Раз ты настаиваешь. Я попытаюсь объяснить тебе более подробно. Петр, я прошу воспринять, все, что я сейчас скажу, как подобает. Тебе не повезло, Петр, с самого начала. Это не твоя вина , Петр, но когда ты родился, бог плакал. Не могу сказать, почему это произошло. Может очередная кровавая заварушка. Может его стали больше любить. Знаешь, как это бывает, с молитвой на устах и банковским чеком на отпущение грехов в сердце. Когда происходит, что-то подобное, бог оставляет нас без внимания. Он занимается собой. Он плачет. Слезы его, всегда слезы жалости и к нам и, наверное, к себе. Тебя, Петр, угораздило появиться на свет именно тогда, когда бог занимался исключительно собой. Недосуг ему было, и он пропустил тебя. Отбросил в сторону. Я уверен, если бы он внимательней присмотрелся к тебе, он нашел бы тебе лучшую долю.
– Я ни на что не жалуюсь, Антоша
– Именно поэтому ты и достоин большего. Дело было так. – на мгновенье Фиалка задумался. -Бог плакал и слезы его катились вниз . Это были необычные слезы. Некоторые из них упали в океан и смешались с биллионами капель, утратив свою цельность и силу. Другие испарились, шипя и потрескивая, как на сковородке, на солдатских шишаках и монашеских клобуках. Но некоторые, может быть тысячная доля от полновесных божьих рыданий, достигли своей цели. Появились люди со слезой в душе. Их было мало, но они начали расходиться по свету. Ты легко отличишь их в толпе, стоит лишь внимательней присмотреться. В них частица бога. Они чувствуют, как он. Они постоянно печальны. Они умеют прощать. Их обижают, ведь печаль есть удел слабых, но они все равно умеют прощать. Счастлив тот, кто встретит такого человека, но это налагает и ответственность.
Орлиная фляжка была пуста. Ее содержимое исчезло. Антон навинчивал на фляжку пробку с цепочкой. У Запеканкина затекли ноги, в продолжении всего рассказа он поджимал их под себя. На мокром картоне иначе сидеть было бы просто невозможно. В дальнем углу крыши появились рабочие с фанерными лопатами. Выставив лопаты вперед, как ковш бульдозера, они сгребали снег к парапету и скидывали его вниз, истошно крича при этом:
– Снег!
Запеканкин изменил позу и сел на корточки. Фиалка достал портсигар и закурил. Он выпускал сизые кольца и смотрел как, потрескивая, тлеет папиросная бумага.
–Не замечал, Петр? – спросил Фиалка, указывая на сигарету.– Как платье медленно-медленно. Бретелька с плеча. С другого.
Запеканкин улыбнулся.
– Какую? – спросил он.
– Что, какую? – спросил Антон.
– Ты говорил, что это налагает ответственность. Я хотел спросить какую.
– Ты про это – ответил Антон, потянулся и прижал колени к груди.
– Никогда не заставляй его плакать. Если плачет такой человек, значит плачет и он. Держись за эту девушку, Петр. Она слезинка божья.– произнес, загрустив о чем-то своем, Фиалка.
Запеканкин, обрадованный тем, что его выбор совпал с мнением друга, хотел задержать этот миг. Бережно сохранить в укромном уголке своего сердца. Небесную ширь, которой можно коснуться. Стоит привстать и вот она, пожалуйста. Холодная и зыбкая, но не отталкивающая. Настоящая небесная ширь. Она не боится его. Запеканкин поднялся и начал гладить небо. Сначала с боязнью, как незнакомого лохматого пса с истекающей слюной клыкастой пастью, но потом все уверенней. Наблюдая, как добреет под лаской напряженное тело, как исчезают кровавые жилки из глаз, как вместо рыка начинает доноситься добродушное урчание. Ты треплешь его за уши. Закрываешь глаза и ждешь с притворным ужасом: "Гадкая собака", когда твоей щеки коснется, что-то липкое, мокрое и противное. И какая разница, что это будет? Собачий язык или порывы ветра? Ты сделал доброе дело и тебе, как умели, сказали спасибо. Значит не зря, значит все не просто так. Фиалка был молчалив и тих, а Запеканкина переполняли чувства.
– Не грусти, Антоша.
– Я? – удивился Антон. – Нисколечко. Что ты, Петр, себе придумал. Я задумался.
– О чем?
Сначала Фиалка хотел просто отвязаться от Запеканкина, но потом сгоряча ухнул:
– Завидую я тебе, Петр.
Запеканкин удивленно посмотрел на Антона. Фиалка завидовал ему. Тот самый Фиалка. Ему. Неуклюжей обезьянке умеющей лишь пачкать стены. Нет, здесь, что-то не так. Фиалка просто шутил. Это шутка.
– Ты шутишь, Антоша?
– Увы, увы,mon cher ami, это правда. Завидую. Причем люто. У вас все получится с этой кнопкой.
– Что ты такое говоришь, Антоша. Я даже побоюсь подойти к ней.
– Получится – уверил Фиалка – Потому что ты, Петр, умеешь говорить им вы, а я разговариваю только на ты. Мое кредо. – Фиалка горько усмехнулся – Мое кредо. Если в голых стенах твоей голой комнаты, на голом подоконнике твоего голого окна сидит девушка
в тулупе и валенках. Ты не художник, у тебя нет чувства вкуса. Я не умею снисходить, Петр. Нарисую образ, напридумываю сам себе. Небрежный завиток кофейного женского тела на смятой простыне.. Поэзия.. Но наступает утро. Карета в тыкву. А я к этому не готов. Не готов, с этим мириться. Околдованность уходит, но я не гнал ее. Она уходит, а я не сделал ей ничего плохого. Наоборот, прошу задержаться. Она уходит, а быль мне не нужна. Зачем она мне?
Рабочие, чистящие крышу, постепенно приближались к тому месту, где сидели Фиалка и Запеканкин. Один из них пожилой, в полотняных штанах с пузырями, срезав лопатой снег, присел на краешек вентиляционной трубы. Сбросив строительные рукавицы, он покачивался, как маятник в ходиках, и дул себе на руки. Фиалка внезапно сорвался и подошел к пожилому рабочему.
– Разреши старина. Я двину.
–Двинь, человече – благословил старик Фиалку.– Если в охотку.
Фиалка подобрал лопату. Упер ручку в живот и с упоением бросился сгребать лежалый, пустивший воду, дряхлый снег. Спрессовав его в ком, Фиалка с усилием, явственно выступившим на лбе, поднял ком и бросил его через парапет.
– Снег! – закричал Фиалка.
Запеканкин видел как от свистящего кома во все стороны пырскнули люди, похожие отсюда на черных, чрезвычайно шустрых жучков. Упав, ком хрустнул как свежая ветка и развалился. Осталась только рыхлая как у овсяной каши поверхность. Фиалка поманил Запеканкина.
– Идем.
– Куда?– спросил Запеканкин.
– Знакомиться, конечно.
Запеканкин боялся. Фиалка настаивал. Неизвестность угнетала Петра.
– Не хочется нарваться, Антоша – говорил он Фиалке.
Фиалка был неумолим. Тогда Запеканкин попытался увлечь Антона идеей случайного знакомства. Он с ходу предложил идею. Девушка идет по улице. На нее бросается грабитель, а Запеканкин спасает ее.
– Ты знаешь это мысль – одобрил Фиалка.– Пожалуй, я соглашусь с тобой. Что это такое: "Здравствуйте. Меня зовут Петя и цветы" Анахронизм какой-то. Пресно. Не вкусно. Нужен зигзаг. Ситуация, которая продемонстрирует. Достойна ли она нас.
Спустившись с крыши, Фиалка и Запеканкин отправились в зал ожидания. Антон оставил Петра у зарешеченного окна рядом с пригородной кассой. Окно давало прекрасный обзор, как остановки с фургончиком, так и доброй половины автостоянки. Сам же Фиалка отправился на рекогносцировку.
– Вживусь в окружающее – сообщил он Петру. – Намечу схемы.
Первым делом Фиалка изучил тумбу в пестром наряде из афиш. Тумба находилась как раз напротив фургончика. Покончив с объявлениями, он медленно прогулялся до поворота, ведущему к крестьянскому институту. Посмотрел на часы. Недовольно хмыкнул и, заложив руки за спину, бодрой ленинской походкой направился к фургончику. Запеканкин повел нервно плечами. Выяснилось, что на нем шебуршится неизвестно как появившийся целый муравейник. Обнаглевшие мураши полностью оккупировали Запеканкина. Его начала бить дрожь. Тем временем Фиалка уже раскланивался со скучающей девушкой. Минута и она хохотала над его шутками. Это была наука очарования, и Запеканкин мог наблюдать ее воочию. Жесты Антона были мягкие, кошачьи и каждый из них был наполнен особым смыслом. Не было ничего лишнего. Все было направлено на достижение результата. Вот он облокотился на прилавок. Невзначай из крахмальной манжеты и мехового обшлага куртки выполз серебрянный Роллекс на ремешке из кожи океанского ската.
– Я солидный человек, милочка.
Красотка в кувшинном джемпере начала говорить. Фиалка сориентировался мгновенно. Он начал баюкать сложенную колыбелькой ладошку, прижав ее к щеке.
– Я умею быть чутким. Я внимательный собеседник.
Фиалка сотворил из своих рук ветвистые оленьи рога. Девушка рассмеялась.
–Мне знакомо чувство юмора. Со мной тебе никогда не будет грустно.
Антон подавил начинающийся бунт очереди, изобразив из себя литеру "Ф". Надо отметить грозную литеру "Ф".
– Я умею за себя постоять.
Приняв от кувшинной красотки мешочек из фольги, он бросил в тарелку, не глядя, столько сколько достал. А когда красотка принялась протестовать, Антон стал обиженной невинностью. Закатил глаза и поклонился.
– И я не жадина. Я всего лишь твоя долгожданная мечта. Заурядный принц на заурядном белом коне.
– Как я? – спросил Фиалка, рисуясь, у Запеканкина.
– Бесподобен – честно признался Запеканкин.
– Что ж скрывать не будем. Но это было не сложно. Красотку зовут Даша. С ветерком, но вполне. Знает, что к чему. А вот твою пассию, если я правильно понял, зовут Сергуня.-
– Сергуня? Странное какое имя.
– Если я правильно понял. – уточнил Фиалка. – Мне послышалось, что так называла ее Даша. Но эта очередь, Петр, я тебя умоляю. Никогда не становись в очередь. Цианистый калий. Она убивает все лучшее в человеке. Скандалисты – сокрушался Фиалка. – Что стоит немного потерпеть, пока кавалер разговаривает с дамой.
Фиалка сунул Запеканкину шуршащий комочек.
– Теперь твой черед, Петр.
Немыслимо, но число муравьев увеличилось до невообразимых, прямо космических масштабов. Они бродили по Запеканкину, как ватаги подгулявших матросов. Петру стало дурно.
– Может я как-нибудь позже, Антоша – заплетающимся языком сказал Запеканкин.
– Нет места робости, Петр – сказал Фиалка – Выгоняй ее. Мы ее не приглашали.
– Хорошо, но что я ей скажу?
– В мешочке у тебя жареная курица, Петр.
Антон, опершись на табличку "Закрыто" постукивал по норке кассира, куда пассажиры складывали дань в ожидании, острой нюхающей мордочки с золотым колечком, забирающей дань и выдающей взамен кусочки бумаги, пропущенной сквозь кассовый аппарат. Фиалка нетерпеливо спросил.
– Чего ты ждешь, Петр?
– Антоша. А зачем мне нужна эта курица.
– Запеканкин, ты поражаешь меня. Это предлог. Это твой грабитель.
– Объясни, пожалуйста – попросил Запеканкин.
– Хорошо – смилостивился Фиалка – Ты говорил про спланированное знакомство. Сергуня идет, в самом деле, странное какое имя. Она идет по улице, на нее нападает грабитель, и ты ее спасаешь. Так?
– Совершенно верно – подтвердил Запеканкин.
– Грабитель, в данном случае, выступает как предлог. Понимаешь? Не будь его, ты не спас бы Сергуню, и вы бы не познакомились. Верно?
– Все так – согласился Петр. – Но я думал, мы проделаем это завтра. В крайнем случае, послезавтра или позже – подумав, добавил Запеканкин.
– Запеканкин – строго сказал Фиалка. – Иди и скажи ей, что птица тухлая.
– Тухлая?– с испугом переспросил Запеканкин.– Тебе не кажется, что это странный способ знакомства.
– Наоборот, Запеканкин. Ты должен ослепить ее, поставить в безвыходное положение, в котором она сразу проявит все свои качества. Мы должны понять, чего нам от нее ожидать. Уразумел?
– В общих чертах. Но все равно мне кажется...
– Хватит Петр. Не будем об этом. Ты должен это сделать. Дай посмотреть на тебя. Господи.
Фиалка расправил чешуйчатый плащ, перевязал пояс и по-новому оформил радуговую шайбу шарфа.
– Красавец – оценил Запеканкина Фиалка.
– Я вправду нормально выгляжу – Запеканкин дышал с трудом. Пояс Антон затянул на славу: для узости талии и чтобы подчеркнуть ширину плеч.
Фиалка еще раз оглядел Запеканкина.
– Это бьет, Петр, причем наповал.
Подбадриваемый Фиалкой:
– Главное напор, Петр. Вообрази, что ты насос.
Запеканкин двинулся навстречу судьбе. Он шел, но казалось, что он и не думал двигаться. Все забежало вокруг. С удесятиревшейся скоростью задвигались люди и машины. Это не была равномерная скорость велосипедиста, наматывающего круги на треке один за одним, один за одним . Это было стихийное, все убыстряющееся движение. С парового котла сорвался клапан. Давление стало неуправляемым. Из плохо промазанных пазов потекли обжигающие струйки, похожие на бледные ростки проросшего картофеля. С ободов, с лопнувшим звуком струны, стали отлетать крепления. Они выстреливали обоймами, как пули в голливудском салуне. Манометр сходил с ума. Котел оброс окладистой бородой из пара. Начали отделяться обода. Запеканкин шел по тоннелю. В конце жерла он видел фургончик. Тот не двигался и ожидал Запеканкина. По бокам Запеканкина неслись смазанные неясные ленты. Не справившись со скоростью, из лент вылетали какие-то предметы. Петр охнул. Что-то толкнуло его в плечо, как ломом приложилось. Мелькнуло волосатое лицо в капюшоне. Петр хотел извиниться, но лицо исчезло, подчиняясь все охватывающему бегу лент. Свистело в ушах. Котел бился в конвульсиях. Манометр шатало. Взрыв был неминуем. Петр, собрав все силы, двинулся к фургончику. Все внимание его сфокусировалось на табло над электронными весами, мигающими ему зелеными глазами.
– Добраться бы. Только добраться и все кончится – шептал Запеканкин. – Как дурной сон забуду. Насос? Какой насос?
Запеканкин добрался до фургончика и положил курицу на весы.
– Она тухлая! – освобождаясь от груза, выдохнул Запеканкин. Все остановилось. Исчезли ленты. Котел остыл, окутавшись клубами пара. Манометр сделал стойку. Обычно поехали автобусы и машины. Люди спешили по делам. Рядом покручивался поросячий хвостик очереди. Петр облегченно перевел дух.
– Она тухлая. Можете мне поверить. Она тухлая.
Улыбнувшись на прощание родниковым глазам под черничной косынкой, Запеканкин пошел назад, но тут же вернулся. Колючий взгляд Фиалки из-за тумбы не предвещал ничего кроме неотвратимости наказания. Очередь начала галдеть. Красивая Даша покрикивала.
– Успокойтесь. Сейчас разберемся. Сейчас все выясним.
Главный возмутитель спокойствия не вмешивался, он искал родниковые глаза. Очередь не унималась. Даше не повезло. Она столкнулась с самой худшей из всех разновидностей очередей. Эта очередь не походила на солидную очередь супермаркетов и универмагов, уверенно ползущую под перезвон мобильных телефонов. Ничего не было в ней от серпантинной очереди, держащей в удавьих кольцах, стоматологические клиники с утра. К либерализму номерной очереди ее тоже нельзя было отнести. Это была особая очередь. Революционная. Она была крепко сбита и выступала единым фронтом. Она состояла из боевых коней всех политических партий. Из авангарда современного общества. Ее нельзя было разрушить. Ее можно было только уничтожить, применяя все дозволенные средства от огнетушителей до нарядов милиции. Эта очередь состояла из пенсионеров. Ядреных и спелых, как репейник в сентябре.
– Довели народ! – возмущался шерстяной берет с крашеными хной волосами. Ее поддерживал седой старик спортивного вида в "изумленных" роговых очках.
–Коммерсанты, о деньгах только и думаете.
– Простому человеку и пойти уже не куда.
–Успокойтесь. Я прошу вас. – Даша решилась на предательство интересов компании.
– Мы– то здесь причем. Откуда мы знаем, что нам привозят.
– Знаете. Хорошо знаете. Этим и пользуетесь – рядом с Петром вынырнула старушка в лапландской шапочке с вислыми как у спаниеля ушами.
– Правильно говорю, молодой человек?
– Конечно – подтвердил Запеканкин. Петром овладела буйная смелость. Это было незнакомое чувство. Его нужно было тщательно изучить.
– Подсовывают всякую... – не сразу нашелся Запеканкин – всякую тухлятину..
Очередь поддержала Запеканина дружными возгласами.
– Правильно.
– Верно.
– Таким и надо.
Запеканкин почувствовал, что сейчас он просто обязан сказать что-то очень значимое:
– Дельцы-людоеды.
– Спортивный старик в изумленных очках пожал ему руку, шерстяной берет назвала "внучком". Запеканкин стал своим. Даша в отчаянии позвала
– Сергуня. Сделай что-нибудь.
В темноте у гриля блеснули родниковые глаза. Очередь замерла в ожидании. Даша показала на Запеканкина, потом на мешочек.
– Вот этот говорит, что она тухлая.
Черничная косынка склонилась над мешочком. Не говоря ни слова, Сергуня развязала мешочек. Предмет раздора оказался славно поджаренным. Золотился важно и весомо, как царский червонец. В нос Запеканкина ударил знакомый запах вечерней бразильской сельвы. Сергуня отломала ножку. Покончив с ножкой, она оторвала крылышко. Съев крылышко, она сложила косточки в мешочек.
– Хотите? -спросила Сергуня у Запеканкина.
– Не откажусь – промычал Запеканкин.
– Дайте я попробую – шерстяной берет прорвался к прилавку. – Я на химическом заводе работала.
Тухлую курицу берет лопал с завидным удовольствием.
– Прекратите – Даша отобрала куриные остатки. – Еще вопросы есть? – удовлетворенно обвела она взглядом очередь и остановилась на Запеканкине. Смелость Петра покинула. Внезапно, ничего не объясняя, взяла вещи и укатила к маме. Брошенный таким коварным образом, он не знал как поступить.
– Э,молодой человек – спортивный старик, недавно пожимавший ему руку, посмотрел на Запеканкина с укором. Лапландская шапочка добавила.
– Вырастили на свою голову.
Очередь медленно разворачивалась. Она была революционной очередью и ей было все равно ,что ломать.
– Совести нет.
– Мы пахали всю жизнь.
– Лебеду ели.
Теперь очередь ополчилась на Запеканкина. Ополчилась дружно, как один человек. Выставила вперед штыки. Реяли транспаранты, еще чуть-чуть и очередь, как некогда Петр, грянула бы что-нибудь грандиозное. Пахнущее гвоздиками и общим единением. Неважно по какому поводу, но единением.
– Смело товарищи в ногу.
Или
– Царствуй на зло врагам царь православный!
Запеканкину пришлось бы туго, но Петра спасла Сергуня. Она слышала, как громят бедного Запеканкина. Петр сам подносил огонек к фитилю, бездарно лепеча.
– Вы меня не так поняли.. Я хотел... Дайте я скажу.. Женщина вы же добрая.
Он обратился с мольбой к лапландской шапочке. Та проквакала в ответ.
– Наркоман. У него наверное СПИД.
Кость была брошена. Новая мысль овладела умами и начала перебрасываться от одного к другому как мячик в игре "холодно-жарко".
– Я его трогала. Ой!
– Они шприцы у больницы собирают. Я видела.
– До чего страну довели. На краю пропасти стоим.
Петр посмотрел на тумбу. Фиалка делал вид, что занят объявлениями. Очередь распирало от справедливого гнева. Она вопила, стонала, хрипела, как джунгли во время долгожданного сезона дождей.
– Ну, хватит.!
Предположить, что у воробушка в растянутой майке оказался столь сильный и звучный голос было тяжело, но тем не менее это было так.
– Что вы привязались к нему? Вы зачем сюда пришли?
Активное сопротивление шокирует любую толпу.
– Вы зачем сюда пришли? – повторила вопрос Сергуня.
– За курочкой, деточка – проворковала в ответ старуха в шерстяном берете.
– Вот и покупайте.
– Мы и покупаем.
Люди опомнились и стали заниматься своим прямым делом : стоять в очереди. Наведя порядок, Сергуня вернулась к грилю. Оставленный в покое, Запеканкин не уходил. Он подошел ближе.
– Простите.
Сергуня появилась из жарких сумерек, нехотя. Недовольное лицо озаряли золотистые отблески .
– Что вам? Вам мало того, что вы натворили?
– Я хочу попросить у вас прощения – Запеканкин прятал глаза.
– Попросили. Зачем вам только это понадобилось?
– Вы не поверите, но но – Запеканкин смешался.
– Слушайте – перебила Запеканкина Сергуня– Я узнаю ваш шарф. Мы где-нибудь встречались?
– Нет – дрогнув, ответил Запеканкин.
– Вижу, что нет – секунду Сергуня помедлила – Но мне определенно запомнился ваш шарф. Такая интересная расцветка.
– Мой друг говорит, что он похож на радугу.
– На радугу? – Сергуня улыбнулась. Запеканкин тоже посветлел.
– Знаете, он похож на грязную радугу.
Они помолчали. Запеканкин должен был, учитывая его характер, уйти. Он остался. Сергуня разглядывала его, пытаясь понять.
– Где же я вас видела?
– А меня Петя зовут – выдал Запеканкин.
Сергуня посуровела.
– Зачем вы мне это говорите.
– Зачем-то – забарахтался Запеканкин – Сам не знаю. Вырвалось.
Оставив покупателей, подошла Даша. Она осуждающе посмотрела на Запеканкина.
– Молодой человек. Не мешайте работать.
– А можно я завтра приду – спросил Запеканкин у Сергуни.
– Приходите.
– И курицу приносите – добавила Даша. Сергуня и Даша рассмеялись.
– Конечно, конечно – пятился Запеканкин, отходя от фургончика. Сергуня продолжала смотреть на него!
– О-па!
Запеканкин натолкнулся на что-то жилистое и волевое. Фиалка был сосредоточен.
– Зайдем за тумбу, Петр. Есть разговор.
За тумбой Фиалка охватил Запеканкина за плечи.
– Ты действовал верно, Петр. Я доволен. Напористо, как учили. Она тухлая – передразнил Фиалка – Гениально. Я не смог бы лучше. Молодец. А она? – добавил Фиалка – стремительно разрядила обстановку. Как это она. Принялась есть курицу. Беззвучно. Какая уверенность в собственной правоте.
– Не испугалась. Боевая девчонка – с гордостью сказал Запеканкин.
– Что же дальше? – Антон игриво толкнул Петра. – Когда первое свидание, кавалерийский ты наш?
– Зачем спешить.
– Запеканкин не начинай.
– Хорошо. Завтра приглашу ее в ресторан.
– Я поражен, Петр. Наконец-то ты начинаешь походить на мужчину не только одеждой, но и поступками.
Но Запеканкин уже сомневался.
– Ресторан это дорого и не для меня. Придется что-то заказывать, а я этого совсем не умею.
– Бери котлеты, не ошибешься – посоветовал Антон.
– А если их не будет?
– Если нет котлет – это ресторан подозрительный. Лучше обойти его стороной.
– Кстати, Петр – Фиалка поставил Запеканкина лицом к тумбе. Денег ты у меня брать не хочешь, а девушек по ресторанам водить собираешься. На какие шиши хотелось бы знать?
– Я откладываю на крышу. Совсем прохудилась.
– Нет. Так не пойдет. Пока ты там наводил мосты, я тоже без дела не сидел и кое-что раскопал. Обрати внимание.
Театральная тумба настолько распухла от гастрольных проспектов, объявлений и афишек, что походила на переполненного товаром контрабандиста. Такую невообразимую толщину по-другому оправдать было невозможно. Что скрывалось под ней? Оловяные слитки "турецкого золота"? Целофановые баклаги спирта? А может быть гуттаперчевый китайский кули за 1000 долларов и надежду "ну хотя бы до Варшавы", намотанный на могучий торс?
– Читай – сказал Фиалка.
– Ни за что, Антоша – сказал Запеканкин, прочитав объявление.
– Боишься?– спросил Фиалка, взывая, очевидно, к мужским чувствам.
– Опасаюсь – нашел верное слово Запеканкин.
– Позволь спросить, чего именно?
– Не для меня это. Я лучше обратно в ЖЭС попрошусь.
– Даже не думай – Фиалка для себя все решил – Ты будешь Дедом Морозом и точка.
– Я не умею – сказал Запеканкин.
– Отговорки не принимаются. Тем более это школа. Видишь написано "Школа Дедов Морозов". Ловко как это.
Фиалка зачитал слоган, состоящий из маленьких бородатых стариков в красных тулупах.
– Мы научим вас продавать сказку. Сразу видно. Прожженные деляги. Эксплуататоры .
Глава 6.
Кольцо Янки
Осмотр своих обширных владений Подифор Савельевич Дудилов заканчивал в приподнятом настроении. Немного понервничал в школе Дедов Морозов. Зятек, колода дубовая, и там успел напортачить! Благодаря своевременному вмешательству Ягуара Петровича, масштабы бедствия были сведены к минимуму. Но Ивану Никифоровичу все же пришлось поднести Подифору Савельевичу граненый наперсток с янтарной настойкой из пиона уклоняющегося. Все остальное радовало усталый глаз и к сожалению (увы, но годы) нитроглицериновое сердце Подифора Савельевича. В павильоне на втором этаже перевернутой чаши крытого рынка осматривал Подифор Савельевич коллекции одежды и обуви. Вместе с Иваном Никифоровичем бродили они по залам, без тени иронии, самого увесистого по ценам и моделям бутика города, слушая объяснения фатальной дамы пик – директора магазина Инессы Баюн. В бледно-лиловом файф – о-клоковом гарнитуре, с растянутой петлей крупного дорогого жемчуга на шее, подгоревшая в солярии и тщательно подпиллингованная Инесса производила неизгладимое впечатление на мужчин. Но не на Подифора Савельевича и Ивана Никифоровича. Те уже отведали сладкого пирога. И не раз. Особенно Иван Никифорович постарался. Справедливости ради, последнее время Иван Никифорович только его и ел.
– Это Зара. Здесь немного Манзани – показывала Инесса – Кавалли. Остатки коллекции. Одежда для беременных. Очень быстро разбирают.
– Рожает народ? – затронул наболевшее Подифор Савельевич.
– Толстеет больше. Раньше и 48-й размер редкость большая была, а теперь и 50-й, и 52-й влет расходятся.
Подифор Савельевич солидно кивал головой. Иван Никифорович млел от низкого, почти мужского голоса солистки группы Чили. Инесса продолжала.
– Прада. Плащи, ремни и сумки. Армани. Прямые поставки из Милана. Обратите внимание. Зимняя курточка для нашей весны. Подстежечка из шиншиллы. Легкая и удобная. Крой семилучный. Шедевральная безделушка.
– Ты мне вот что лучше скажи, Инка – сказал Подифор Савельевич – Это конечно все хорошо. А вот на такой вопрос ответь. Боты. Боты резиновые у тебя есть? Мне скоро на охоту важную ехать. Надо в чем-то, по болоту шастать.
Ни на секунду не растерялась Инесса. Глазами подозвала ближайшую птичку в форменной блузке, и вопрос Дудилова спустился еще на одну ступеньку вниз по карьерной лестнице.
