Текст книги "Искатель, 2006 №10"

Автор книги: Денис Чекалов

Соавторы: Александр Юдин,Владимир Гриньков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Такой шепот-шелест.

– Мы с вами расстаемся, Анатолий.

– А как же…

– Расстаемся! – прошелестел Потемкин. – Так будет лучше. И мне. И… вам… тоже… наверное…

Он, когда говорил про Китайгородцева, запинался, и было понятно: насчет своего собеседника он не был так уверен, как насчет себя. И сам Потемкин, видимо, уловил эту двусмысленность в своих словах.

– Это ужасно – то, что я узнал сегодня, – сказал Потемкин. – Такого лучше бы не знать. Когда я от вас услышал весь этот кошмар, первым моим желанием было сойти с поезда и больше никогда не пересекаться с вами. Честное слово, я вас не обманываю.

Глядя на его изможденное и постаревшее за одну ночь лицо, можно было поверить в то, что так и было.

– Даже рассказать вам то, что я от вас услышал, – на это нелегко решиться. Но я не смог от вас утаить. Не посмел. Вы не так давно спасли мне жизнь. Я в долгу перед вами. А долги надо отдавать. Я вам сказал. Я вас предупредил. Это единственное, что я могу для вас сделать.

– Как же так! – пробормотал Китайгородцев, осознав, что остается один на один с этой большой бедой. – Что мне теперь делать?

– Я не знаю, – сказал Потемкин и беспомощно развел руками.

Похоже было, что он действительно не знал.

– Но это правда? – спросил Китайгородцев, будто еще надеялся на что-то.

– Думаю, что да, – ответил безжалостно Потемкин.

Ложь тут не во спасение. Ложью можно только усугубить ситуацию.

– И что – наступит шестнадцатое число, и я действительно пойду убивать Лисицына? – спросил Китайгородцев.

И снова Потемкин ответил:

– Думаю, да.

– Что это будет? Как произойдет?

– Трудно сказать. Но можно предположить. Этот день для вас начнется как обычно. Вы проснетесь, примете душ, выпьете свой утренний кофе. Все как всегда. И так будет до тех пор, пока вы не обнаружите, что наступило шестнадцатое. Может быть, вы взглянете на календарь. Может, по радио услышите, что сегодня шестнадцатое. И в тот же момент в вашем мозгу переключится какой-то рычажок. Вы вспомните о том, что вам необходимо убить Лисицына. Срочно. Не откладывая дела в долгий ящик. И вы пойдете его убивать.

– Я уеду, – пробормотал Китайгородцев. – Далеко. В Америку. В Южную. На самый край. И шестнадцатого меня тут не будет.

– Это не важно, – покачал головой Потемкин. – Шестнадцатого там, в Южной Америке, вы вспомните о том, что должны убить Лисицына, купите билет на самолет, вернетесь в Россию и все равно его убьете. Не важно, какая будет дата в календаре. Вы все равно сделаете это. Вы – боцман Торопыгин. Помните его? Год прошел, и он вдруг включился.

– Это гипноз?

– Да, это гипноз.

– Ладно, раньше я не знал, – сказал Китайгородцев. – Меня загипнотизировали, а я про убийство это – ни сном ни духом. Но теперь я знаю! Я в курсе того, что был такой гипноз! И я теперь не тварь какая-то безмозглая, я могу размышлять, рассуждать, я могу обдумать, как мне с этим быть, подготовиться, что-то предпринять!

Он с надеждой посмотрел на собеседника.

– Никаких гарантий нет, – честно сказал Потемкин. – Может случиться так, что вы, даже зная, ничего с собой не сможете поделать. Все будет происходить помимо вашей воли. Мозг человека – там тьма загадок. Почти ничего не известно. И сам человек над своим мозгом в принципе не властен. Вы можете контролировать свои сны, например? Нет! А гипноз – он как сон. Но только это не сон, это другое.

– Хорошо, допустим, – хмурился Китайгородцев. – А если я пойду к Лисицыну и сам его предупрежу?

– О чем? – вздохнул Потемкин. – О том, что вы скоро будете его убивать?

– Но ведь что-то надо предпринять! Предупредить!

– Зачем? Чтобы он уехал? Так вы все равно будете его искать. Чтобы он поберегся? Нанял охрану? Вы хоть понимаете, что его охрана – это ваши будущие палачи? Они убьют вас, когда вы шестнадцатого придете к Лисицыну. Или даже раньше, – протянул Потемкин, стремительно прозревая. – А? Что скажете? Если Лисицын решит не искушать судьбу? Захочет проблему решить одним махом. Тогда вы не жилец, – сказал Потемкин и посмотрел печально.

Китайгородцев не был готов сдаваться. Не верилось, что ничего нельзя сделать. Как он однажды в какой-то книжке прочитал: «Из любой безвыходной ситуации всегда есть как минимум два выхода». Два! А для него достаточно и одного.

– Вы смогли из меня все это выудить! – заторопился он, потому что ему вдруг показалось, что он уже нашел решение. – Вы знаете, как это делается! Вы сами, в смысле, по гипнозу. Вы можете что-то сделать. Запретить мне, например. Или отменить этот приказ. Внушить мне, установку' дать такую: про Лисицына забыть, и чтобы это – навсегда!

– Я могу, – сказал Потемкин. – Попробовать. Но я гарантии не дам. Я не смогу вам обещать, что у меня получится. И никто не даст такой гарантии, что вы шестнадцатого не положите в карман нож и не отправитесь к Лисицыну. Потому что когда я ввожу вас в транс, я действую по наитию. Я брожу по закоулкам вашего мозга, как по темной комнате – на ощупь, наугад. Я многого не вижу. И даже не догадываюсь. На что-то наткнулся в темноте, пощупал, догадался, что это такое. А мимо чего-то прошел в полуметре, и мне даже невдомек, что там что-то было. Я не знаю в подробностях, что с вами проделывали. Какие закладки там у вас в мозгу оставили. И самое главное: я не знаю, кто сильнее. Я или тот, кто проделал это с вами. В этом-то весь ужас: я ничего не могу вам обещать. Я ни в чем не уверен.

Развел руками. Он действительно выглядел беспомощным сейчас. Выпутывайтесь сами. Я умываю руки.

– Простите меня, – сказал Потемкин. – Я сделал все, что мог.

И бессмысленно было требовать от него невозможного.

Поезд уже подходил к станции. Потемкин засобирался. Облачился в свое черное пальто, взял в руки сумку.

– Простите, – повторил он, уже когда стоял в дверях.

Он уходил, Китайгородцев оставался.

Поезд остановился.

Потемкин вышел из вагона. Китайгородцев видел из окна, как фигура в черном тенью скользит по засыпанному снегом перрону. Потемкин скрылся из виду, но потом вдруг вернулся. Подошел к окну, за которым стоял Китайгородцев, и крикнул что было сил, желая быть услышанным:

– Михаил! Только Михаил!

Китайгородцев смотрел на него, пытаясь понять.

Поезд тронулся.

– Михаил может!

Поезд покатился быстрее. Потемкин остался на перроне, исчез из виду.

По проходу шел проводник.

– Вы разве не до этой станции ехали? – спросил он обеспокоенно.

Китайгородцев обернулся, но лицо у него было такое, что можно догадаться: не слышал, о чем его спросили.

– Число сегодня какое? – вместо ответа спросил Китайгородцев.

– Одиннадцатое.

ОДИННАДЦАТОЕ НОЯБРЯ.

ПЯТЬ ДНЕЙ ДО УБИЙСТВА

Я влип. Я в шоке. Я похож на человека, которому только что объявлен смертельный диагноз. Полный хаос в мыслях, и только два вопроса раз за разом разрываются в мозгах шрапнелью: «Почему именно я?» и «За что?». Ответа нет. Пощады нет. Надежды нет. Еще недавно все было хорошо. Светило солнце, день шел за днем, я был как все. Теперь я не как все. Я другой, и у меня все плохо. Солнце светит, но уже не мне. Все наперекосяк. Если Потемкин не ошибся, тогда у меня выбор небогатый. Либо я убью Лисицына и стану убийцей, либо меня изрешетят его охранники и я буду жертвой. И только если Потемкин ошибся… Это я от безысходности – про то, что он ошибся. Мне страшно, и я пытаюсь себя уговорить. Успокоить. Хотя я уверен процентов приблизительно на девяносто девять в том, что нет тут никакой ошибки. И глупо надеяться на то, что что-то не так Потемкин понял. Потому что я видел своими глазами, какие он фокусы проделывал во время сеансов гипноза. Уму непостижимо, что можно вытворять со взрослыми людьми. Они, если гипнотизер этого захочет, могут родную мать в упор не замечать. Или целый год жить обычной своей жизнью, никаких отклонений в себе не обнаруживать, а потом вдруг ни с того ни сего подняться со своего места в переполненном зрительном зале и пойти шаткой моряцкой походкой на сцену, чтобы представиться там боцманом Торопыгиным и прокричать приветствие. Все мое отличие от того парня-бедолаги в том, что он не знал, что он Торопыгин, а я знаю, что я Торопыгин. И все равно мне это не поможет, как сказал Потемкин. Шестнадцатого числа я, как тот парень, встану и пойду как заведенный. И никто меня не остановит. Я видел этого Торопыгина вчера. Он пер как танк. И в его взгляде я даже проблесков сознания не обнаружил. Это был робот. Настоящий робот. Либо я убью, либо меня убьют. Два варианта, и оба невозможные. Я не хочу! Не хочу!!!

Китайгородцев прилетел в Москву во второй половине дня. В аэропорту его встречал Лапутин. Тот первым делом обратил внимание на то, что Китайгородцев хотя и прихрамывает, но инвалидную трость по назначению не использует, просто несет в руке.

– О! – сказал Лапутин. – Да ты оклемался, как я вижу! Китайгородцев посмотрел на него, а впечатление осталось такое, будто он Лапутина и не увидел – взгляд сквозь тело прошел, как сквозь воздух.

– Что-то случилось? – поинтересовался Лапутин.

– Где Хамза? – не отвечая, спросил Китайгородцев.

– Где-то за городом. У него переговоры. Велел тебя встретить и отвезти домой. Вечером он будет в Москве.

– Где Хамза?! – крикнул Китайгородцев.

На них обращали внимание. Взгляды настороженные и осуждающие. Китайгородцев их не замечал.

– Можно узнать, – сказал раздосадованный Лапутин. – Или в офис позвонить, или самому Хамзе.

– Вези меня к нему! – потребовал Китайгородцев. – Я не могу ждать вечера!

Хамза действительно был за городом. В ресторане на Рублевке. Поехали туда. Машину вел Лапутин. Косился время от времени на мрачного Китайгородцева, потом что-то вспомнил, протянул своему спутнику бутылку:

– Сделай глоток, тебя отпустит.

Коньяк. Китайгородцев пил его так, будто в бутылке была вода. Когда бутылка наполовину опустела, Лапутин спохватился и мягким, но решительным движением забрал ее из рук Китайгородцева. Тот этого, кажется, даже не заметил.

– Я ошибся там, в аэропорту, – признал Лапутин, – когда сказал тебе, что ты оклемался.

Но расспрашивать Китайгородцева ни о чем не стал. Захочет – сам расскажет. Китайгородцев не хотел. Молчал все время, пока они ехали на Рублевку.

Ресторан был призывно расцвечен светильниками. Место престижное, и общая стоимость припаркованных здесь автомобилей могла бы составить годовой бюджет какого-нибудь немаленького российского города.

Лапутин оценивающе осмотрел Китайгородцева: небрит, в одежде маргинальная небрежность и взгляд затравленный. Сейчас Китайгородцев не пройдет здесь фейсконтроль. Охрана спустит с лестницы в два счета.

Лапутин вздохнул и позвонил на мобильник Хамзе: сообщил, что они прибыли и что лучше бы им увидеться не в ресторане. В чем дело, Хамза понял, когда вышел к их машине. Он нахмурился, обнаружив, в каком состоянии находится Китайгородцев, и выразительно посмотрел на Лапутина. Понятливый Лапутин вышел из машины. Хамза занял его место за рулем.

– Что случилось, Толик?

– Вы помните, как я звонил вам и рассказывал о том, что видел генерала? А потом, при встрече, я уже не помнил ничего. Это гипноз! – сообщил Китайгородцев, глядя шефу в глаза.

Ненормальный у Китайгородцева был взгляд. Взгляд безумца. Хамза это про себя отметил.

– Что за гипноз? – спросил Хамза и отвел глаза.

Не мог смотреть.

Взгляд отвел и увидел коньячную бутылку. Коньяка в ней оставалось совсем немного.

– Этот родственник Лисицыных… Михаил… Он умеет! – сбивчиво говорил Китайгородцев. – Он специально – чтобы я забыл! Он что захочет, то с человеком сделает. Робот! Понимаете? Ходит, руками машет, а сам не соображает ничего!

– Что случилось, Толик? – повторил свой вопрос Хамза, возвысив голос.

Его ждали деловые партнеры, ему пришлось прервать переговоры, и он досадовал, уже особо не пытаясь скрыть неудовольствие при виде сильно нетрезвого Китайгородцева.

– Я же говорю – гипноз! – словно маленькому, объяснял ему Китайгородцев. – Это не сказки, там все всерьез. Вы не видели, я видел. Своими глазами. И еще я вам скажу. Про Лисицына. Про Стаса. Хана ему. Не жилец.

Хамза разве что не поморщился при этом.

– Сейчас Лапутин отвезет тебя домой. Ты проспишься, и завтра мы с тобой поговорим. – Он посмотрел на часы. Пора было возвращаться к деловым партнерам.

– Я его убью, – пробормотал Китайгородцев. – Шестнадцатого числа приду к нему и замочу.

– Кого?

– Лисицына.

– Он тебе дорогу перешел? – спросил Хамза, не глядя на собеседника.

– Нет.

– В чем же дело?

– Ни в чем, – пожал плечами Китайгородцев.

– Должна же быть какая-то причина.

– Причины нет. Просто приду – и замочу.

Хамза повернул голову и посмотрел в глаза Китайгородцеву. Все тот же ненормальный взгляд.

– Что происходит, Толик?

– Я не знаю. Мне сказали: я убью. И я боюсь, что это сделаю.

– Кто сказал?

– Один человек.

– Кто он?

– Это неважно. Хотя нет. Важно, конечно. Он такой же, как Михаил. Он по гипнозу, в смысле.

– Гипнотизер?

– Да.

– Фамилия?

– Потемкин.

– Он гипнотизировал тебя?

– Да.

– И он сказал тебе, что ты убьешь Лисицына?

– Да.

– То есть он тебе внушил, что ты должен убить Стаса Георгиевича?

– Не он внушил. Это Михаил внушил.

Хамза недолго подумал. Посмотрел на часы.

– Сейчас Лапутин отвезет тебя в Москву. В наш офис. Я приеду следом. Почти сразу. Там поговорим.

Хамза вышел из машины. Было морозно. Лапутин прохаживался взад-вперед, распахнув полы пальто так, словно наступила оттепель и пригревало солнце.

– Вези его в Москву, – сказал Лапутину Хамза вполголоса. – В офис. Дай ему еще коньяку, чтоб крепче спал. Закрой надежно, не ровен час куда-то денется. До утра проспится, утром я приеду и с ним поговорю. Ты подежурь там, чтоб под твоим присмотром. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну, иди.

Лапутин пошел было к машине.

– Погоди! – окликнул его Хамза. – И еще наведи справки. Гипнотизер Потемкин. Такой существует или нет? Сделаешь?

– Попробую, – кивнул Лапутин.

Приехав в Москву, Лапутин начал поиски с Интернета. Информации о неведомом ему до сих пор гипнотизере Потемкине там оказалось на удивление много. Сначала Лапутин пытался просматривать все подряд, но очень скоро понял, что ему не хватит суток на то, чтобы сделать это. Тогда он стал отфильтровывать материалы, которые носили явно поверхностный характер и больше походили на рекламные, сделанные на заказ статьи. И все равно оставалось еще много информации. За два часа Лапутин подготовил для шефа аналитическую выжимку, пять страниц текста о гипнотизере Иосифе Ильиче Потемкине. После этого он позвонил Хамзе.

– Вы просили навести справки по поводу Потемкина, – сказал Лапутин. – Я тут накопал кое-что. Могу вам переслать, если есть куда. Или зачитать по телефону…

– Значит, он есть? – оборвал его Хамза.

– Кто?

– Гипнотизер Потемкин.

– Да, – подтвердил Лапутин.

Только это сейчас Хамзу интересовало. Оказалось, что Потемкин – не плод воображения нетрезвого Китайгородцева.

– Где Китайгородцев? – спросил Хамза.

– В соседнем кабинете.

– Спит?

– Нет. Он какой-то взвинченный.

– Я сейчас приеду, – сказал Хамза. – Приглядывай за ним.

Хамза приехал не один. С ним был дородный мужчина, заплывший жирком, неповоротливый, с толстенькими короткими пальчиками, похожими на сардельки. Очки у него были какие-то нелепые, в старомодной оправе, с толстыми выпуклыми линзами, за которыми глаза его выглядели огромными.

Они прошли к Китайгородцеву. Тот сидел перед телевизором с отрешенным видом и вряд ли осознавал, что там ему показывают в этот поздний час.

Хамза выключил телевизор. Китайгородцев исподлобья разглядывал вошедших. Хамза сел перед Китайгородцевым, толстячок оказался от Китайгородцева справа, а Лапутин устроился у двери.

– Я прочитал про Потемкина, – взмахнул бумажными листками Хамза. – Иосиф Ильич. Это он? Про него ты мне рассказывал?

– Про него.

– Давно с ним знаком?

– Нет.

– С каких пор?

– С тех пор, как я на озере прятался, – сказал Китайгородцев.

– Что, там и познакомились? – не поверил Хамза.

– Нет, конечно. Я в райцентр поехал. Увидел там афишу. Ну, гипноз, мол, и все такое. С этого началось.

– То есть не от него инициатива исходила? – уточнил Хамза.

– От меня.

– А почему от тебя? Что тебе за интерес?

– Про гипноз узнать хотелось.

– Зачем? – добивался Хамза.

– Ну, странное со мной что-то было. Вы мне сказали, что я вам звонил, что-то говорил, а я ничего этого не помню. Это уже позже я узнал, что меня заставили забыть.

– Кто заставил? – уточнил Хамза.

– Михаил.

– А кто сказал, что Михаил?

– Потемкин.

– А он откуда узнал про Михаила? – осведомился Хамза и посмотрел внимательно.

– От меня. Он меня загипнотизировал…

– Потемкин?

– Да, Потемкин. И я под гипнозом ему все рассказал.

– Вы это помните – как ему рассказывали? – вдруг спросил молчавший до сих пор толстяк.

Китайгородцев даже головы не повернул.

– Нет, – ответил коротко.

– Значит, с его слов об этом знаете? – спрашивал толстяк.

– Да.

– А может, он придумал? – высказал предположение собеседник. – Может, это все его фантазии?

– Какие же фантазии? – ответил мрачно Китайгородцев. – Откуда он мог знать? Я ему прежде не рассказывал, вообще разговоров таких не было, а он мне и факты, и фамилии – ну от кого ему это знать, как не от меня?

– Итак, он вас загипнотизировал, чтобы все эти сведения из вас вытянуть…

– Нет, он меня загипнотизировал, чтобы снять боль.

– Какую боль?

– Нога, – сказал Китайгородцев. – У меня ранение. Огнестрел. Ходить больно. Я с палкой ходил.

Толстяк посмотрел на Хамзу. Тот кивнул едва заметно.

– Помог Потемкин? – заинтересовался толстяк.

– Помог, – ответил Китайгородцев.

– Боль ушла?

– Не до конца.

– А как же он так огнестрелы лечит, если он гипнотизер? – вроде бы усомнился толстяк. – Как он вам такой фокус объяснил? Ведь объяснял как-то?

Смотрел вопросительно и ждал ответа.

– Он говорил, что боль есть, но на нее накладывается еще и мой страх, – сказал Китайгородцев. – Я ожидаю, что будет больно, поэтому ступать стараюсь осторожно и от этого хромаю сильнее, чем должен был.

– А как гипнотизировал? – заинтересовался толстяк. – Как все происходило? Расскажите.

Китайгородцев рассказал, что помнил. Собеседник слушал его внимательно.

– Про вашу ногу мне понятно, – сказал толстяк через некоторое время. – Но потом были другие сеансы гипноза. То, что связано с провалами памяти у вас и с этим человеком… Как его зовут?

Посмотрел на Хамзу.

– Михаил, – подсказал Хамза.

– Да, Михаил, – кивнул толстяк. – А эта тема как возникла? Он вам подсказал, Потемкин?

– Нет.

– Вы проявили инициативу?

– Да.

– Расскажите, – попросил толстяк.

И снова Китайгородцев вспоминал, как там оно было. Время от времени собеседник задавал уточняющие вопросы. Чем дольше продолжалась их беседа, тем явственнее проступала во взгляде толстяка настороженность. Если в первые минуты появления здесь этого человека он смотрел на Китайгородцева заинтересованно, то теперь к заинтересованности примешалась опасливость. В конце концов он отвлекся от Китайгородцева и выразительно посмотрел на Хамзу. Тот его взгляд легко расшифровал и буркнул:

– Говори при нем.

Толстяк помялся. Так при больных стараются не обсуждать диагноз.

– В общем, очень похоже, что его вводили в транс, – сказал толстяк. – Те подробности, которые он упоминает, обычно встречаются на сеансах гипноза. Разные вариации случаются, у каждого гипнотизера свой темперамент и свои приемчики, но в целом все так и бывает, как он нам рассказал.

– Значит, и про покушение – это тоже правда? – спросил Хамза.

Тут толстяк вскинул руки, словно хотел от Хамзы загородиться.

– Я сказал только то, что сказал! – произнес он протестующим тоном. – Похоже, что этот человек действительно общался с гипнотизером! Все! Точка! Дальше не ко мне!

– А к кому? – спросил Хамза.

– К гипнотизерам, к настоящим. К практикующим. Которые это знают и умеют. Они, возможно, смогут из парня этого вытащить все, что ему известно. А я психиатр. И с гипнозом я знаком факультативно. Я предупреждал. Да?

– Да, – вздохнул Хамза.

– Я тебе еще нужен?

Кажется он очень хотел отсюда уйти. И как можно скорее. Хамза покачал головой. Не нужен.

– Проводишь меня? – спросил толстяк.

Хамза понял, что дело тут не в обычной вежливости. Он не ошибся. Когда они вдвоем с толстяком вышли из офиса, тот вдруг сказал, предварительно оглянувшись по сторонам и убедившись, что их никто не слышит:

– С ним что-то не то, поверь! Я глаза его видел! У него в мозгах шурум-бурум! И когда в его башке пружинка какая-то соскочит…

Замолчал, только покачал головой.

– Думаешь, что действительно может убить? – мрачно уточнил Хамза.

– Я тебе дам один совет. И будет лучше, если ты сделаешь, как я скажу. Сообщи об этом парне куда следует. В прокуратуру, в милицию, в ФСБ… Хоть даже самому президенту. Сними с себя ответственность. Потому что если у него пружинка соскочит и он пойдет убивать, а ты об этом знал, но не сообщил, – это одно. А вот если сообщил – это уже совсем другое.

– А если тут какая-то ошибка и он вовсе ни при чем?

– А если при чем? – задал встречный вопрос толстяк и посмотрел печально. – Тебе его жалко? А себя не жалко? Ну, не повезло парню. Зомбировали его. Превратили в идиота. Он сам пускай со своими проблемами разбирается. Ты-то тут при чем?

Хамза отправил Лапутина, чтобы поговорить с Китай-городцевым с глазу на глаз.

– Это врач, – сказал Хамза. – Психиатр. Он толковый. Уже не один раз выручал меня.

Китайгородцев молчал, смотрел выжидающе. Понимал, что это только вступление к разговору.

– Но по гипнозу он, конечно, не специалист, – сказал Хамза. – Будем искать гипнотизера. Настоящего. Потемкин этот, кстати, где?

– На гастролях.

– Далеко?

– Сейчас он за Уралом, в Тюменской области.

– Далеко, – оценил Хамза. – Попробуем отыскать кого-нибудь здесь, в Москве.

– Зачем?

– Будем разбираться, Толик. Тухлая какая-то история. Я подтяну врачей, может, они что-то толковое подскажут. Покрутят тебя так и эдак.

– Сколько же они меня будут крутить? – хмурился Китайгородцев.

– Им виднее, – с неискренней беспечностью сказал на это Хамза.

– Вы хоть понимаете, что времени почти нет?

– Почему? – озаботился Хамза.

И снова это выглядело так, будто он дурака валяет.

– Никто не знает, что будет шестнадцатого числа! Если это правда… То, что мне сказали… Что я буду убивать… Я пойду убивать! Все эти ученые меня будут изучать да обследовать, а меня шестнадцатого вдруг перемкнет, я их раскидаю, как щенков, и пойду искать Лисицына!

Самого Китайгородцева такая перспектива, похоже, очень пугала. Ужасно чувствовать себя запрограммированным роботом и подозревать, что сам ты над своими поступками не властен.

– Это мы учтем, конечно, – деловито кивнул Хамза. – Подстрахуемся. Закроем тебя надежно на эти дни. Чтобы ты не начудил, ежели чего.

– Вы сами в это верите?

– Во что? – спросил Хамза.

Точно, валял дурака.

– В то, что это гарантирует Лисицыну безопасность! – зло сказал Китайгородцев. – Знаете, что Потемкин мне сказал? Что он ничего не может обещать! Никто не может гарантировать того, что все обойдется! Я шестнадцатого могу быть под замком и вести себя как пай-мальчик! А семнадцатого, когда меня выпустят из-под замка, я пойду к Лисицыну и все равно его убью! Я его и через год могу убить, вот ведь какая штука!

– В таком случае надо милицию и прокуратуру подключать. Дело-то серьезное. И еще, я думаю, пора поставить в известность самого Лисицына. Оно ведь его напрямую касается, как ни крути.

– Вы это серьезно?

– А ты как думаешь? – спросил Хамза.

Китайгородцев смотрел в его глаза и не мог понять, что такое с шефом происходит. Умный мужик, Китайгородцев не раз в этом лично убеждался, а тут простых вещей не понимает – того, что сплошную ахинею он несет и ничто из вышесказанного не поможет ни Китайгородцеву, ни Лисицыну.

– Есть еще один вариант, – сказал Хамза. – Взять в оборот этого Михаила.

Китайгородцев вдруг подумал, что ради одной этой фразы весь разговор и был.

В загородный дом отправились втроем: Хамза, Китайгородцев и Лапутин. Ничего не обсуждали, просто сели в машину и поехали. Китайгородцев не представлял себе, что они будут делать, когда приедут на место, а спросить что-либо у Хамзы он не решался.

Машину вел Лапутин, Китайгородцев сидел впереди, а Хамза по-хозяйски расположился сзади. И хоть бы кто слово проронил. Не меньше часа проехали, когда Хамза вдруг подал голос.

– Браслеты взял? – спросил он.

– Взял, – коротко ответил Лапутин.

И дальше снова ехали молча.

А Китайгородцеву этот короткий диалог все объяснил.

«Взять в оборот Михаила» – это означает совсем не то, что я сначала подумал. Я думал, что это просто поговорить. Ну, припугнуть его, возможно, куда же без этого. Только Хамза раньше меня понял, что это пустой номер. Нет ничего у нас на Михаила. Прав Хамза: тухлая история. Нечего Михаилу предъявить и ничем его не испугаешь. Скажет, что не знает ничего, а дальше сами разбирайтесь. И даже если я шестнадцатого этого бедолагу Лисицына грохну, с Михаила взятки гладки. Гипноз к делу не пришьешь. Никто с подобным, может быть, никогда и не сталкивался, так что следствию, чтобы не попасть впросак, лучше и удобнее иметь дело со знакомыми материями. Есть убийца… а это я… вот с него и спрос… с меня, в общем. И Хамза хочет взять в оборот Михаила по самому жесткому варианту. Не пугать, а действовать. Браслеты – для чего? Допрос с пристрастием? Все равно никаких гарантий. Хамза не может этого не понимать. Хоть какая-то гарантия – только в том случае, если все эти дни Михаил будет на расстоянии вытянутой, фигурально выражаясь, руки. И если я шестнадцатого слечу с катушек – вот тогда у Михаила и начнутся настоящие неприятности. Тот самый жесткий вариант. Мы едем не поговорить. Мы едем для того, чтобы взять его в заложники. Я на сто процентов уверен в том, что это так. Я знаю Хамзу. Он своих не сдает. Ни разу не было такого, чтобы сдал. И он Михаилу объяснит, что с ним будет, если я шестнадцатого пойду Стаса Лисицына мочить. И сейчас я не очень верю в то, что он всерьез говорил про врачей, про милицию и прокуратуру. Говорю же – он не сдает своих. Тогда зачем сказал? Что это может означать? Не понимаю! Но что-то же он имел в виду? Зачем-то говорил? Загадка!

Хотя Китайгородцеву уже не раз приходилось ездить по этой лесной дороге, сейчас она казалась ему незнакомой. Деревья сбросили листву, на землю лег снег – картина изменилась до неузнаваемости.

В свете автомобильных фар проявился из темноты полуразрушенный домик отсутствующей охраны, а дальше уже была двухкилометровая узкая дорога, которая должна вывести прямо к дому, и на этой усыпанной снегом дороге четко пролегли колеи от автомобильных шин. Было заметно, что редко здесь проезжают машины.

Когда деревья расступились, открыв взорам обширную заснеженную лужайку, Китайгородцев не смог сдержать возгласа удивления: дом, который он привык видеть безжизненным и мрачным, был ярко освещен. У высокого крыльца стояли две машины.

– У них, похоже, гости, – процедил Хамза.

Гости – это плохо. Это помеха. Китайгородцев понимал.

Подъехали ближе.

– Здесь Лисицын, – определил Хамза.

Точно: знакомые «Бентли» и «Лендровер».

Час от часу не легче.

Возле машин никого не было. В машинах тоже.

– Пошли! – скомандовал Хамза и стал первым подниматься по ступеням.

Лапутин и Китайгородцев последовали за ним.

Хамза повращал ручку старомодного звонка. Долго ждали, но никто к ним не вышел. Тогда они просто открыли дверь, которая была не заперта, как оказалось.

Массивная люстра скупо освещала огромный безлюдный зал.

– Как думаешь, где они все могут быть? – спросил Хамза Китай городцева.

Тот выразительно указал взглядом на лестницу, ведущую на второй этаж.

Хамза попросил Лапутина осмотреть помещения первого этажа, а сам пошел наверх, жестом позвав за собой Китайгородцева.

И наверху тут и там горели светильники. Створки дверей были распахнуты, за ними начиналась анфилада комнат. Хамза направился туда. В первом же зале, стены которого были увешаны картинами, Китайгородцев обратил внимание Хамзы на портрет Стаса Георгиевича Лисицына. Хамза всмотрелся в изображение человека, одетого как царедворец, и было заметно: удивлен.

Следующие комнаты на их пути тоже были освещены и тоже безлюдны. И ни звука во всем доме. Анфилада тянулась долго, десяток залов, никак не меньше. Были залы, мрачные на вид. Обшитые темным деревом, с пурпурным бархатом штор и потемневшей бронзой неярких светильников. Два или три зала выглядели повеселее, живость им придавала торжественная позолота, красный атлас мебельной обивки, да и сама мебель здесь была не тяжеловесно-основательной, а вычурной – стиль разгульных французских королей. Но по-прежнему Китайгородцеву казалось, что он находится среди декораций – не было у него ощущения того, что люди здесь живут каждодневной будничной жизнью.

За анфиладой комнат обнаружилась лестница, ведущая вниз. И там, внизу, слышались голоса. Пока еще невнятные, практически неразличимые, но там явно кто-то был. Хамза и Китайгородцев спустились вниз. Здесь тоже были комнаты, но не такие помпезные, как наверху. Мебель попроще, площадь комнат поменьше – для челяди, наверное, или для не заслуживших особого почтения гостей. Настоящий лабиринт, где легко можно было заплутать. Хамза с Китайгородцевым шли, ориентируясь по звучащим в глубине этого лабиринта голосам.

Первым они увидели одного из охранников Стаса Георгиевича. Охранник их признал, и похоже было, что сильно удивился. Дорогу в комнату он им не преградил. В комнате находился Стас Лисицын, собственной персоной. Одет в пальто, словно только что вошел. Он был мрачен, как проигравший битву маршал. И тоже, кажется, удивился появлению гостей в столь поздний час. Смотрел на вошедших, ожидая разъяснений.

– Здравствуйте, – сказал ему Хамза и больше ничего говорить не стал.

– Вы здесь зачем? – осведомился после долгой паузы Лисицын.

– Я вот его привез, – соврал Хамза, кивнув на Китайгородцева.

Ахинею нес, конечно, но Лисицын на его вранье никак не отреагировал, поскольку его мысли были заняты совсем другим.

– Никого нет! – сказал он, и сквозь удивление в его словах прорвалась растерянность.

– Простите? – вопросительно произнес Хамза, искренне удивившись услышанному.

– Нет их! – повторил Лисицын, нервно разведя руками.

– Уехали? – уточнил Хамза.

– Не знаю!

То есть самого Лисицына Михаил и Наталья Андреевна в известность не поставили. И если это так, тогда «уехали» – это неправильное слово. Правильное слово – бегство. Они сбежали.

Они осмотрели весь дом, комнату за комнатой. Добрались и до помещений на втором этаже, которые еще недавно занимали Наталья Андреевна и Михаил. Их одежда, их вещи – по ним угадывалось недавнее присутствие людей. Китайгородцев обратил внимание на царящий здесь порядок. Похоже, что собирались основательно, без спешки. Уехали наверняка машиной.