Текст книги "Темная игра смерти"
Автор книги: Дэн Симмонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]
Я всегда относилась к Рождеству с особым чувством. Вспоминала большую елку и праздничные обеды, которые устраивались, когда я была маленькой. Отец разделывал индейку, а в мои обязанности входило дарить прислуге, в основном состоявшей из пожилых негров и негритянок, маленькие подарки. Помню, уже за несколько недель я начинала сочинять для них краткие слова благодарности. По большей части я высказывала похвалу, а в некоторых случаях осторожно журила за недостаток усердия. Самые лучшие подарки и самые теплые слова неизменно приберегались для толстой стареющей тетушки Гарриет, которая вынянчила и вырастила меня. Гарриет родилась рабыней.
Интересно, что много лет спустя, в Вене, Нина, Вилли и я вспоминали похожие детали своего детства, и в частности доброту к прислуге. Да, в Вене Рождество для нас было изумительным праздником. Я вспоминаю зиму 1928 года с катанием на санках с крутого берега замерзшего Дуная и пышным банкетом в арендованной вилле к югу от города. Лишь в последние годы я перестала отмечать Рождество так, как мне того хотелось. Всего две недели назад, при нашей последней встрече, мы как раз обсуждали с Ниной прискорбное обнищание рождественского духа. Люди перестали понимать, что же на самом деле означает этот праздник.
* * *
Парней было восемь, и все цветные. Не могу определить их возраст, но все выше меня, у троих над пухлой верхней губой уже пробивался черный пушок. Они показались мне каким-то единым существом, состоящим из локтей и коленей и издающим крики и хриплые непристойности. Вывалившись из-за угла на Джермантаун-стрит, они оказались прямо передо мной. Один из них держал большой приемник, изрыгающий какофонию звуков.
Вздрогнув, я остановилась и посмотрела на них, все еще погруженная в свои размышления о Рождестве и отсутствующих друзьях. Не обращая на них внимания, я ждала, когда они сойдут с тротуара и уступят мне дорогу. Возможно, было что-то такое в выражении моего лица или гордой осанке, отличающейся от обычного раболепствующего поведения белых в негритянских кварталах северных городов, что заставило одного из них обратить на меня внимание.
– Ты на что уставилась? – осведомился высокий подросток в красной кепке. Лицо его выражало смесь тупости и презрения, выработавшегося в его расе вследствие многовекового племенного невежества.
– Жду, мальчики, когда вы уступите дорогу леди, – промолвила я тихо и вежливо. В обычной ситуации я бы промолчала, но голова моя была занята другими мыслями.
– Мальчики! – воскликнул тот, что был в красной кепке. – Кого это ты называешь мальчиками?
Они образовали полукруг. Я смотрела в одну точку, чуть повыше их голов.
– Эй, ты что это себе думаешь? – грозно осведомился один из них – толстяк в грязной серой парке.
Отвечать я не стала.
– Пошли, – бросил другой, пониже и с менее грубым выражением лица. У него были голубые глаза.
Они уже собрались уходить, но негр в красной кепке решил поставить последнюю точку.
– В следующий раз смотри, с кем имеешь дело, старая шлюха! – заявил он и сделал жест, будто намереваясь толкнуть меня в грудь или плечо.
Я поспешно сделала шаг назад, чтобы он не мог ко мне прикоснуться, зацепилась каблуком за трещину в асфальте, потеряла равновесие и, взмахнув руками, рухнула на снег, усеянный собачьими экскрементами. Толпа подростков разразилась громовым хохотом.
Низенький мальчик с голубыми глазами махнул рукой, призывая всех к спокойствию, и сделал шаг ко мне:
– С вами все в порядке? – Он протянул руку, словно намереваясь помочь мне встать.
Но я лишь смотрела на них, не обращая никакого внимания на его руку. Через мгновение он пожал плечами и двинулся дальше вместе с остальными. Их дикая музыка отдавалась эхом в безмолвных витринах магазинов.
Я сидела до тех пор, пока они не скрылись из виду, потом попыталась встать, поняла безнадежность этого и поползла на четвереньках к парковочному счетчику, который можно было использовать вместо опоры. Некоторое время я стояла дрожа, опираясь на счетчик. Мимо то и дело проносились машины, – наверное, люди спешили домой к рождественскому столу, обливая меня фонтанами грязи. По тротуару прошли две полные молодые негритянки, переговариваясь базарными голосами. Никто не остановился, чтобы помочь мне.
Когда я добралась до дома Энн, меня все еще колотила дрожь. Позднее я поняла, что с легкостью могла призвать ее на помощь сама, но в тот момент я была не способна мыслить отчетливо. Навернувшиеся на глаза от порывов холодного ветра слезы так и застыли на моих щеках.
Энн тут же налила мне горячую ванну, помогла выбраться из грязной одежды и приготовила чистую, пока я мылась.
Когда я села за стол, было уже девять вечера; я ела одна, Энн сидела в соседней комнате. Покончив с вишневым пирогом, поданным на десерт, я уже точно знала, что мне делать. Достав ночную рубашку и остальные необходимые вещи, я заставила Энн принести постельное белье, смену одежды для Винсента, запас еды и напитков, а также револьвер, позаимствованный мною у таксиста в Атланте.
Мы быстро и без приключений добрались до Ропщущей Обители. Снег уже валил вовсю. Проходя мимо того места, где я упала, я отвернулась.
Винсент сидел там же, где я его оставила. Он оделся и начал с жадностью есть. Я не слишком беспокоилась о регулярном питании мальчишки, но за последние два дня раскопок в нем сгорели тысячи калорий, и мне хотелось восстановить его силы. Он ел как животное. Его руки, лицо и волосы все еще были грязными и запекшимися от красной глины, а его вид и чавканье были просто звериными.
Поев, Винсент принялся натачивать косу и одну из лопат, которую за два дня до этого Энн купила в хозяйственном магазине на улице Челтен.
Было уже почти двенадцать, когда я поднялась в детскую, закрыла дверь, разделась и легла. В трепещущем пламени свечи за мной следили блестящие стеклянные глаза мальчика-манекена. Энн сидела внизу, в гостиной, сторожа входную дверь, – она слегка улыбалась, держа на коленях, прикрытых фартуком, заряженный револьвер тридцать восьмого калибра.
Винсент выбрался через подземный ход. Лицо его стало еще более грязным и мокрым, пока он волочил по темному проходу косу и лопату. Я закрыла глаза и отчетливо увидела, как в тусклом свете проулка падает снег, как Винсент вытаскивает следом свои инструменты и устремляется по проулку.
Морозный воздух благоухал чистотой. Я ощущала мерные сильные удары сердца Винсента, чувствовала, как гнутся и трепещут заросли его мыслей, словно от порывов ветра, по мере того как все больше адреналина выбрасывалось ему в кровь. Мышцы моих собственных губ непроизвольно напряглись, растягивая их в такую же широкую жестокую ухмылку, как у Винсента.
Он быстро миновал проулок, немного задержался у поворота к ряду одноквартирных домов и бросился бегом по южной стороне улочки туда, где лежали самые темные тени. Здесь он остановился, но я мысленно заставила его повернуть голову в том направлении, куда ушли подростки. Ноздри у Винсента раздулись, когда он начал принюхиваться к ночному воздуху, пытаясь различить запах негров.
Ночь была тихой, если не считать отдаленного звона колоколов, возвещавших о рождении нашего Спасителя. Винсент склонил голову, взвалил лопату и косу на плечо и углубился во мрак проулка.
Лежа наверху в Ропщущей Обители, я улыбнулась, повернулась лицом к стене и погрузилась в легкое бормотание шепотков, накатывавшееся на меня, как волны во время прилива.
Глава 19
Вашингтон, округ Колумбия
Суббота, 20 декабря 1980 г.
– Вы ничего не знаете об истинной природе насилия, – говорило Солу Ласки то, что когда-то было Фрэнсисом Харрингтоном.
Они шли по аллее в направлении Капитолия. Холодные лучи вечернего солнца освещали белые гранитные здания, возле пустых скамеек осторожно прогуливались голуби.
Сол чувствовал дрожь во всем теле и понимал, что это не от холода. Его охватило страшное волнение, как только они вышли из Национальной художественной галереи, и он не мог и не пытался с ним справиться. Наконец-то, после стольких лет!
– Вы считаете себя специалистом в области насилия, – продолжал Харрингтон на немецком, хотя Сол никогда не слышал, чтобы раньше тот пользовался этим языком, – но вы ничего о нем не знаете.
– Что вы имеете в виду? – спросил он по-английски и засунул руки поглубже в карманы пальто.
Его голова находилась в постоянном движении – он то смотрел на человека, выходящего из восточного крыла Национальной галереи, то, прищурившись, вглядывался в одинокую фигуру на дальней скамейке, то пытался различить что-нибудь за тонированными стеклами медленно ехавшего лимузина. Где вы, оберст? При мысли о том, что нацистский преступник может быть где-то поблизости, у Сола сжималась диафрагма.
– Вы воспринимаете насилие как извращение, – тем временем говорил Харрингтон на безупречном немецком, – хотя на самом деле это норма. Оно составляет самую суть человеческого существа.
Сол изо всех сил пытался следить за разговором. Нужно выманить оберста, каким-то образом освободить Фрэнсиса из-под его контроля…
– Глупости, – бросил Сол. – Это общее заблуждение, а в действительности природа насилия столь же чужда человеку, как какая-нибудь болезнь. Мы справились в свое время с полиомиелитом и черной оспой, значит мы можем справиться и с насилием в человеческом поведении. – Он перешел на профессиональные интонации.
Харрингтон рассмеялся. Это был старческий смех – прерывистый, перемежающийся влажными хрипами. Сол взглянул на молодого человека, шедшего рядом с ним, и вздрогнул. У него возникло ощущение, что лицо Фрэнсиса с короткими рыжими волосами и веснушками на скулах – всего лишь маска, натянутая на череп другого человека. Тело Харрингтона под длинным плащом выглядело странно неуклюжим, будто тот внезапно растолстел или надел на себя несколько свитеров.
– Вы не сможете справиться с насилием, как невозможно справиться с любовью, ненавистью или смехом, – произнес Фрэнсис Харрингтон голосом Вилли фон Борхерта. – Страсть к насилию – одна из характерных черт человечества. Даже слабые хотят стать сильными в основном для того, чтобы взять кнут.
– Чушь! – снова возразил Сол.
– Чушь? – переспросил Харрингтон.
Они перешли проезд Медисона и оказались на аллее за капитолийским прудом. Фрэнсис опустился на скамейку, обращенную к Третьей улице. Сол последовал его примеру, предварительно окинув взглядом всех, кто находился поблизости. Таковых было немного, и ни один из них не походил на его оберста.
– Мой дорогой еврей, – презрительно промолвил Харрингтон, – возьми хотя бы Израиль.
– Что?! – Сол резко повернулся и уставился на Фрэнсиса, как будто видел его впервые. – Что вы имеете в виду?
– Твоя любимая страна прославилась своим жестоким обращением с врагами, – продолжил Харрингтон. – Ее ветхозаветный девиз – «око за око, зуб за зуб», ее политика выражается в непреложном отмщении, страна гордится мощью своей армии и военно-воздушных сил.
– Израиль вынужден защищаться, – спокойно сказал Сол.
От ощущения ирреальности этой полемики голова у него шла кругом. За их спинами последние лучи солнца освещали купол Капитолия.
Харрингтон снова рассмеялся:
– Ах да, моя верная пешка! Насилие во имя самозащиты всегда выглядит симпатичнее. Так было и с вермахтом. У Израиля есть враги, не так ли? Но они были и у Третьего рейха. И не последними из этих врагов являлись те самые бездельники, которые прикидывались беспомощными жертвами, когда они стремились уничтожить рейх. Теперь же они именуют себя героями, осуществляя насилие над палестинцами.
На эту эскападу Сол отвечать не стал. Антисемитизм Харрингтона был всего лишь подначкой.
– Что вы хотите? – тихо спросил он.
Харрингтон поднял брови.
– Просто побеседовать со старым знакомым, – произнес он вдруг по-английски.
– Как вы меня нашли?
Фрэнсис пожал плечами.
– Скорее, это ты меня нашел, – ответил он странным хриплым голосом. – Представь себе мое удивление, когда в Чарлстон вдруг прибыла моя дорогая пешка, мой вечный еврей, – и в такой дали от Хелмно.
«Как вы меня узнали?» – чуть было не спросил Ласки, но удержался. Те несколько часов, когда они вдвоем пребывали в теле Сола сорок лет назад, создали между ними такую омерзительную близость, которую невозможно было передать словами. Сол не сомневался, что сразу узнает оберста, несмотря на разрушительное влияние времени. Вместо этого он спросил:
– Вы следили за мной от самого Чарлстона?
Харрингтон улыбнулся:
– Ты доставил бы мне огромное удовольствие, если бы позволил послушать одну из твоих лекций в Колумбии. Возможно, мы бы поспорили об этических принципах Третьего рейха.
– Возможно, – кивнул Сол. – Мы могли бы обсудить относительную здравость бешеного пса. Однако пока при этом заболевании существует только один выход – пристрелить собаку.
– Что ж, – холодно усмехнулся Харрингтон. – Еще один способ окончательного решения. Вы, евреи, никогда не отличались утонченностью.
Сол вздрогнул. За спокойным голосом марионетки скрывался человек, непосредственно отдававший приказы, по которым были расстреляны сотни, а может, и тысячи людей. Он понял, что оберст мог разыскивать его и следовать за ним из Чарлстона только с одной целью – убить. Вильгельм фон Борхерт, он же Уильям Борден, сделал все возможное, чтобы убедить мир в том, что он мертв. Зачем ему было открываться единственному человеку в мире, знавшему его в лицо, если только это не было завершающим этапом игры кошки с мышкой? Сол еще глубже засунул руку в карман и сжал в кулаке пригоршню двадцатипятицентовых монет – единственное оружие, которое он носил со времен польского гетто.
Даже если ему удастся сбить Фрэнсиса с ног – а Сол знал, что это будет не так легко сделать, – что дальше? Бежать? Но что может помешать оберсту проникнуть в его мозг? Сол содрогнулся, снова вспомнив об этом насилии над собственным сознанием. Он не хотел становиться жертвой еще одного преступления, очередным рассеянным профессором, попавшим в сумерках под колеса оживленного вашингтонского движения…
К тому же он не мог оставить Фрэнсиса. Сол сжал монеты в кулаке и начал медленно вытаскивать руку. Он не знал, удастся ли ему вернуть парня, – одного взгляда на маячившую перед ним маску лица было достаточно, чтобы ощутить всю бессмысленность этого предприятия, но Сол понимал, что должен хотя бы попытаться. Как пронести бесчувственное тело по аллее, преодолеть полтора квартала и затолкать его во взятую напрокат машину? Он решил, что оставит Фрэнсиса на скамейке, помчится бегом за машиной, быстро подъедет к Третьей улице и забросит тело молодого человека на заднее сиденье.
Сол не мог придумать ни единого способа, как самому защититься от оберста. Да это уже и не играло никакой роли. С небрежным видом он вытащил из кармана кулак с мелочью, прикрывая его своим телом.
– Я бы хотел тебя кое с кем познакомить, – промолвил Харрингтон.
– Что? – Сердце Сола, казалось, билось уже в горле, он едва мог говорить.
– Я бы хотел тебя кое с кем познакомить, – повторил Вилли фон Борхерт, заставив Харрингтона встать. – Думаю, тебе это будет интересно.
Сол не двигался. Он сжимал кулак с такой силой, что рука его дрожала.
– Ты идешь, юде? – Интонация и слова были почти такими же, какими пользовался оберст в бараках Хелмно тридцать восемь лет назад.
– Да. – Он встал, снова засунул руку в карман пальто и последовал за Фрэнсисом Харрингтоном во внезапно сгустившиеся зимние сумерки.
* * *
Это был самый короткий день в году. Немногочисленные закаленные туристы стояли в ожидании автобусов или спешили к своим машинам. Сол и Фрэнсис прошли вдоль улицы Конституции, мимо Капитолия и остановились у входа в гараж здания сената. Через несколько минут автоматические двери открылись и изнутри выехал лимузин. Харрингтон быстрым шагом двинулся вниз по пандусу, и Сол последовал за ним, поднырнув под опускающуюся створку металлической двери. Двое охранников в полном изумлении уставились на непрошеных гостей. Один из них, краснолицый толстяк, двинулся к ним навстречу.
– Черт побери, сюда вход воспрещен! – закричал он. – Разворачивайтесь и уносите отсюда ноги, пока вас не арестовали.
– Простите, – произнес Харрингтон голосом Фрэнсиса Харрингтона. – Дело в том, что у нас пропуска к сенатору Келлогу, но дверь, через которую он велел нам войти, заперта…
– Главный вход! – рявкнул охранник, продолжая махать руками; второй стоял у турникета, его правая рука лежала на рукояти револьвера, и он пристально всматривался в лица незнакомцев. – Все посещения после пяти запрещены. А теперь убирайтесь отсюда или будете арестованы. Пошевеливайтесь!
– Конечно, – дружелюбно откликнулся Харрингтон и вытащил из-под плаща автоматический пистолет.
Он застрелил толстяка, попав ему в правый глаз. Второй охранник просто остолбенел. Сол отскочил в сторону при первом же выстреле и теперь обратил внимание на то, что неподвижность охранника не является естественной реакцией на страх. Тот изо всех сил пытался шевельнуть правой рукой, но она была как парализованная. Лоб и верхняя губа мужчины покрылись потом, глаза выпучились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
– Слишком поздно, – сказал Харрингтон и выпустил четыре пули в грудь и шею охранника.
Сол по звуку догадался, что к стволу приставлен глушитель. Он чуть шевельнулся и тут же замер, когда Фрэнсис направил автомат в его сторону.
– Затащи их внутрь, – приказал он.
Сол беспрекословно подчинился, сосредоточив внимание на клубах пара, со свистом вырывавшихся у него изо рта, пока он тащил толстяка по пандусу и запихивал его в будку.
Харрингтон выщелкнул пустую обойму и, шлепнув ладонью, загнал в рукоять новую. Затем он опустился на корточки и собрал пять гильз.
– Пошли наверх, – распорядился он.
– У них есть видеокамеры, – задыхаясь, проговорил Сол.
– Да, в самом здании, – снова переходя на немецкий, ответил Харрингтон. – В подвальном помещении только телефон.
– Но охранников хватятся, – более уверенно возразил Сол.
– Несомненно, – кивнул Харрингтон. – Поэтому я советую тебе поторапливаться.
Они поднялись на первый этаж и двинулись по коридору. Еще один охранник, читавший газету, с изумлением поднял голову:
– Простите, джентльмены, но это крыло закрыто после…
Договорить он не успел. Харрингтон дважды выстрелил ему в грудь и выволок тело на лестничную клетку.
Сол бессильно привалился к обитому деревом дверному проему. Ноги у него стали ватными, он прикидывал, сможет ли убежать или закричать, но так и остался стоять, вцепившись в дубовый дверной косяк.
– Лифт, – скомандовал Харрингтон.
Коридор третьего этажа был пуст, хотя из-за угла доносились звуки голосов и смех. Фрэнсис распахнул четвертую дверь справа.
Молодая женщина в приемной как раз накрывала чехлом пишущую машинку IBM.
– Прошу прощения, – промолвила она, – но после…
Харрингтон вскинул пистолет и ударил секретаршу рукоятью точно в левый висок. Она упала на пол почти бесшумно. Он поднял полиэтиленовый чехол, аккуратно накрыл пишущую машинку, затем схватил Сола за рукав пальто и потащил через пустую приемную в более просторный темный кабинет. Между шторами Сол успел заметить освещенный купол Капитолия.
Открыв обитую кожей следующую дверь, Харрингтон вошел в помещение.
– Привет, Траск, – поздоровался он на английском.
Сухопарый мужчина, сидевший за столом, с легким удивлением поднял голову, и тут же на них бросился огромный парень в коричневом костюме, отдыхавший на кожаном диване. Фрэнсис дважды выстрелил в телохранителя, наклонился, чтобы рассмотреть маленький пистолет, выпавший из руки парня, и, поднеся ствол к его левому уху, выстрелил в третий раз. Огромное тело дернулось на толстом ковре и затихло.
Ниман Траск не шевелился. Он продолжал держать в левой руке скрепленный тремя кольцами блокнот, а в правой – ручку с золотым пером.
– Садись. – Фрэнсис указал Ласки на диван.
– Кто вы? – спросил Траск с легким любопытством.
– Вопросы потом, – ответил Харрингтон. – А сначала, пожалуйста, уясните, что моего друга, – он указал на Сола, – трогать нельзя. Если он сдвинется с этого дивана, я разожму левый кулак.
– Разожмете кулак? – переспросил Траск.
Когда Фрэнсис входил в кабинет, в левой руке у него ничего не было, но теперь он сжимал пластиковое кольцо с небольшим выступом посередине.
– А, понимаю, – устало промолвил Траск. Он положил блокнот и стиснул обеими руками ручку с золотым пером. – Взрывчатка?
– Си-четыре. – Не выпуская из правой руки автомат, Харрингтон начал расстегивать плащ. Под ним оказалась бесформенная рыболовная куртка, каждый карман которой был забит до отказа. Сол разглядел маленькие петли проводов. – Двенадцать фунтов, – добавил он.
Траск кивнул. Вид у него был невозмутимый, но костяшки пальцев, которыми он сжимал авторучку, побелели.
– Более чем достаточно, – промолвил он. – Так чего же вы хотите?
– Я хочу поговорить. – Харрингтон опустился в кресло, стоявшее в трех футах от стола.
– Конечно, – кивнул Траск и откинулся на спинку. Взгляд его метнулся к Солу и обратно. – Прошу вас, приступайте.
– Свяжитесь с мистером Колбеном и мистером Барентом по многоканальной связи, – приказал Харрингтон.
– Прошу прощения. – Траск разжал пальцы и положил ручку на стол. – Колбен в данный момент направляется в Чеви-Чейз, а мистера Барента, насколько мне известно, сейчас нет в стране.
– Считаю до шести, – предупредил Харрингтон.
Траск снял трубку на счете «четыре», но для того, чтобы связаться со всеми, потребовалось еще несколько минут. Колбена он поймал в его лимузине на скоростном шоссе Рок-Крик, а Барента – в самолете где-то над штатом Мэн.
– Включите громкую связь, – распорядился Харрингтон.
– В чем дело, Ниман? – раздался ровный голос с легким кембриджским акцентом. – Чарльз, вы тоже здесь?
– Да, – пророкотал Колбен. – Ни черта не понимаю, что все это значит. Что происходит, Траск? Вы держите меня уже две минуты!
– У меня здесь небольшая проблема, – пробормотал Траск.
– Ниман, эта линия небезопасна, – донесся тихий голос, принадлежавший Баренту, как догадался Сол. – Вы один?
Траск замешкался и бросил взгляд на Фрэнсиса. Но тот лишь улыбнулся, и он ответил:
– Нет, сэр. Тут со мной двое джентльменов в кабинете сенатора Келлога.
– Какого черта, что у вас там творится, Траск? – заорал Колбен так, что микрофон завибрировал. – Что все это значит?
– Спокойно, Чарльз, – донесся голос Барента. – Продолжайте, Ниман.
Траск сделал жест рукой, предлагая Харрингтону ответить.
– Мистер Барент, мы бы хотели вступить в один из ваших клубов, – произнес, цинично усмехаясь, Фрэнсис.
– Прошу прощения, сэр, но вы пользуетесь своим преимуществом, – ответил Барент.
– Меня зовут Фрэнсис Харрингтон. А мой работодатель – присутствующий здесь доктор Соломон Ласки из Колумбийского университета.
– Траск! – рявкнул Колбен. – Что происходит?
– Тихо! – приказал Барент. – Мистер Харрингтон, доктор Ласки, рад познакомиться. Чем я могу вам помочь?
Сол тяжело вздохнул. До того как Фрэнсис назвал его имя, у него еще оставалась слабая надежда выбраться живым из этого кошмара. Теперь, хоть он и не имел ни малейшего представления, в какую игру играет Уильям Борден с этими людьми, не сомневался, что оберст вознамерился принести его в жертву.
– Вы упомянули какой-то клуб, – напомнил Барент. – Может, уточните?
Харрингтон жутко ухмыльнулся, обнажив зубы. Он так и держал левую руку поднятой, не убирая большого пальца с детонатора.
– Я бы хотел вступить в ваш клуб, – повторил он.
В голосе Барента появилась веселая нотка.
– Но я являюсь членом многих клубов, мистер Харрингтон. Вы можете выражаться конкретнее?
– Меня интересует клуб для самых избранных, – сказал Фрэнсис. – К тому же я всегда питал слабость к островам.
Из микрофона донесся сдавленный смех.
– Как и я, мистер Харрингтон. Но, несмотря на то что мистер Траск является замечательным спонсором, боюсь, для вступления в клубы, к которым я принадлежу, потребуются дополнительные рекомендации. Вы упомянули, что с вами присутствует ваш работодатель, доктор Ласки. Вы тоже хотите вступить в клуб, доктор?
Сол не мог придумать ничего, что как-то повлияло бы на ситуацию, поэтому он решил промолчать.
– Может быть, вы… э-э-э… представляете кого-нибудь? – спросил Барент.
Харрингтон лишь рассмеялся.
– У него двенадцать фунтов пластиковой взрывчатки, – ровным голосом произнес Траск. – По-моему, это вполне впечатляющая рекомендация. Почему бы нам всем не договориться где-нибудь встретиться и обсудить это?
– Мои люди уже в пути, – донесся четкий голос Колбена. – Держитесь, Траск.
Ниман Траск вздохнул, потер лоб и склонился ближе к трубке:
– Колбен, сукин сын, если кто-нибудь из ваших людей окажется ближе чем в десяти кварталах от этого здания, я задушу вас собственными руками. Не суйтесь в это дело. Барент, вы здесь?
– Мне очень жаль, мистер Харрингтон, но я взял за правило никогда не входить в выборные комитеты клубов, завсегдатаем которых являюсь, – продолжил К. Арнольд Барент так, словно и не слышал предыдущего диалога. – Однако иногда мне нравится спонсировать новых членов. Возможно, вы посоветуете, к кому мне следует обратиться, чтобы составить на вас рекомендации?
– Продолжайте, я слушаю, – произнес Харрингтон.
Именно в этот момент Сол Ласки почувствовал, как Траск проскользнул в его сознание. Это было невыносимо больно – словно кто-то воткнул длинную острую проволоку ему в ухо. Он вздрогнул, но закричать ему не дали. Взгляд его механически замер, остановившись на ковре, в футе от вытянутой руки мертвого телохранителя. Сол ощутил, как Траск холодно рассчитывает время и необходимые действия: две секунды на то, чтобы вскочить и схватить пистолет с пола, секунда – чтобы выстрелить в голову Харрингтона, одновременно схватив его руку. Кулаки Сола самопроизвольно сжимались и разжимались, мышцы ног напряглись, словно у бегуна перед стартом. Заталкиваемый все дальше и дальше на чердак собственного сознания, он ощущал полную беспомощность. Неужели именно это происходило с Фрэнсисом на протяжении нескольких недель?
– Уильям Борден… – тихо проговорил Барент.
Сол уже забыл, о чем шла речь. Траск чуть подвинул его правую ногу и сместил центр тяжести.
– Я не знаком с этим джентльменом, – невозмутимо откликнулся Харрингтон. – Следующий?
Сол чувствовал, как напрягаются все мышцы его тела по мере того, как Траск подготавливал его к броску. Он уловил, что план изменился. Траск заставит его налететь на Фрэнсиса, толкнуть его, одновременно зажав левую руку, и втащить в главный кабинет сенатора. После чего Сол должен прикрыть своим телом взрывную волну, а сам Траск в это время спрячется за массивным дубовым столом. Сол прикладывал все силы, чтобы как-то предупредить оберста.
– Мелани Фуллер? – спросил Барент.
– О да, – откликнулся Харрингтон. – Кажется, с ней можно связаться в Джермантауне.
– Что это за Джермантаун? – осведомился Траск, продолжая готовить Сола к нападению. Не обращать внимания на пистолет. Схватить руку. Вытеснить назад. Держаться между Харрингтоном и письменным столом.
– Это квартал Филадельфии, – дружелюбно пояснил Фрэнсис. – Точный адрес я припомнить не могу, но если вы проверите списки жителей по Квин-лейн, то сможете связаться с этой леди.
– Очень хорошо, – послышался в трубке смешок Барента. – Еще одно. Не могли бы вы…
– Прошу прощения. – Харрингтон тоже рассмеялся, но не своим, а старческим смехом Вилли Бордена. – Боже милостивый, Траск, неужели вы считаете, что я ничего не замечаю? Вам и за месяц не удастся его обработать… Mein Gott, вы же ходите вокруг да около, как подросток, тискающий соседку в темном зале кинотеатра. И оставьте в покое моего бедного еврея. Как только он шевельнется, я разожму кулак. Этот стол разлетится на тысячи щепок. О, вот так уже лучше…
Сол рухнул на диван. Все его тело, освободившееся от плотных тисков чужой воли, охватила судорога.
– Так на чем мы остановились, мистер Барент? – продолжил Фрэнсис.
В течение нескольких секунд из микрофона доносились лишь звуковые помехи, после чего вновь раздался спокойный голос Барента:
– Прошу прощения, мистер Харрингтон, я разговариваю с вами из своего личного самолета и боюсь, что мне уже пора. Я благодарен вам за звонок и надеюсь вскоре услышать вас снова.
– Барент! – заорал Траск. – Черт побери, не вешайте…
– До свидания, – бросил Барент. Раздался щелчок, и шумовой фон оповестил о том, что связь прервана.
– Колбен! – завопил Траск. – Скажите же что-нибудь!
– Конечно, – донесся мрачный голос. – Пошел ты к долбаной матери, Ниман. – Еще один щелчок, и следующая шумовая волна накрыла связь.
С видом загнанного зверя Траск поднял голову.
– Ничего страшного, – успокоил его Харрингтон. – Я могу оставить свою информацию у вас. Мы продолжим наш разговор, мистер Траск, но я бы предпочел сделать это с глазу на глаз. Доктор Ласки, вы не будете возражать?
Сол поправил очки, моргнул и встал. Траск смотрел на него широко раскрытыми глазами. Фрэнсис садистски улыбался. Сол повернулся, быстро вышел из кабинета сенатора и уже бегом добрался до приемной. Он вспомнил о секретарше, немного помедлил, но затем без колебаний бросился со всех ног по коридору.
Из-за угла появились четверо. Сол обернулся и увидел, что с противоположного конца коридора бегут еще пятеро в темных костюмах. Двое из них свернули в кабинет Траска, а трое оставшихся в едином движении вскинули свои пистолеты, образовав ровный ряд рук. Даже на таком расстоянии черные отверстия стволов казались огромными.
И вдруг Сол словно куда-то переместился. В безмолвии его сознания раздался вопль Фрэнсиса Харрингтона. И Фрэнсис смутно ощутил в окружающем его мраке внезапное появление Сола. Теперь глазами Харрингтона они вместе смотрели, как Ниман Траск, приподнявшись в своем кресле, что-то кричит и вздымает в мольбе руки.
– Auf Wiedersehen, – промолвил Фрэнсис голосом нацистского оберста и разжал кулак.
Южные двери и стена коридора взметнулись вместе с огромным шаром оранжевого пламени. Сол вдруг осознал, что летит по коридору навстречу тем троим в темных костюмах. Их вытянутые руки подбросило вверх, один из пистолетов разрядился, но звук выстрела заглушил страшный грохот взрыва, а затем охранники тоже полетели, кувыркаясь, назад и врезались в стену за секунду до Сола.
Но, даже получив сильнейший удар и ощущая, как над ним смыкается тьма, Сол успел расслышать отголосок старческого шепота, произносящего «Auf Wiedersehen».
Глава 20
Нью-Йорк
Пятница, 26 декабря 1980 г.
Шерифу Джентри нравилось лететь в самолете, хотя он совершенно не думал о цели своего путешествия. Это состояние подвешенности над облаками на высоте нескольких тысяч футов определенно способствовало размышлениям. Место его назначения – Нью-Йорк – всегда представлялось шерифу конгломератом поводов для безумия, выражающихся в массовом сознании, уличной преступности, паранойе, переизбытке информации и тихом сумасшествии. Джентри давно уже понял, что большие города не для него.
