Текст книги "(Не)Падай"
Автор книги: Дарья Квант
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
– Ну что, прокатимся с ветерком? – игриво двигая бровями, сказал Клод, заведя мотор. – Открой окно, так быстрее остынешь.
С глупой улыбкой, вызванной эйфорией, я сделала, как он и сказал, не задумываясь вообще ни о чём. Мне было хорошо.
Машина тронулась с места. Мы не преследовали никакой конкретной цели, просто гнали что есть мочи по вечерним пустым дорогам. Ветер из приоткрытого окна действительно блаженно холодил нас, и это почти могло стать самым приятным мигом в моей жизни. Почти.
На дороге показался какой-то мальчишка. Он шёл, смотря себе под ноги, и шевелил губами, напевая слова ему одному известной песенки. Я не знала, что в этот момент было в голове у Клода, но он мчал во весь опор, ничего не замечая.
Приоткрыв глаза, на мгновение вынырнув на поверхность осознанности, я вжалась в своё сидение.
– Клод! Остановись!
Раздался рёв резко тормозящих шин.
Машина, на сбавленной скорости, бампером задела тщедушное тельце, потерявшее равновесие и приземлившееся на пятую точку.
– Черт… Черт возьми!.. – Я не могла дышать от охватившего меня ледяного оцепенения.
Первые несколько секунд мы с Клодом огромными глазами смотрели через лобовое стекло.
– Твою же мать, – прошептал Клод.
Вмиг «протрезвев», я выскочила из машины. Мальчик всё ещё сидел на асфальте, шокированный и, казалось, дезориентированный.
– Малыш. – Я присела на корточки, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. – Малыш, как ты? Ответь. Ты не пострадал?..
Через секунд десять он покачал головой, по-прежнему явно пребывая в ступоре.
– Ты можешь встать? Тебе помочь? – спрашивала я.
Клод следом вышел из машины.
– Ребёнок, ты в порядке?
Тот не отвечал.
Я помогла ему кое-как подняться, но полноценно привести его в чувство не удалось.
– Прости, прости нас, маленький. Скажи, ты далеко живёшь? Мы доведём тебя до дома.
– Н-не… – просипел мальчик. – Не надо. Я сам. Дойду.
– Ты уверен? – В Клоде проснулась спавшая слишком долго искренняя участливость. – У тебя что-нибудь болит? Мы довезём тебя до больницы.
– Я в поряд-дке. Я… м-мне нужно идти.
Поправив лямку увесистого рюкзака, мальчик развернулся и пошёл прочь, а мы с Клодом так и остались стоять на месте, словно приросшие к асфальту.
Я была так подавлена и напугана случившимся, что мне даже в голову не пришло отчитать Клода за невнимательное, неосторожное вождение. Я осознала только через пять минут – мы сбили ребёнка. Мы сбили ребёнка, находясь под наркотой. От данного факта у меня закружилась голова, и я ухватилась за машину, чтобы не упасть. Как мы вообще позволили себе сесть в машину в подобном состоянии? Как мы позволили себе играть в эту лотерею, цена которой – жизнь?
– Нора. – Клод подошёл ко мне на негнущихся ногах и тронул меня за плечо.
– Не подходи! – внезапно вскрикнула я. – Не подходи ко мне! Мне… мне нужно побыть одной.
– Нам нужно доехать до дома.
– Я пойду пешком.
– Нора…
– Я. Пойду. Пешком.
Клод постоял со мной ещё с минуту, сел в машину и уехал. Что ему ещё оставалось?
Я брела до дома полтора часа.
Мысли спутывались между собой, одна нагоняла другую и вместе они превращались в клубок перепутанных ниток. Я думала о том, что сегодня могла оборваться жизнь ни в чём не повинного ребёнка только потому, что двое обдолбышей зазевались на дороге. Я думала о том, что было бы, сбей мы его насмерть. Мысль о тюрьме пугала меня не так сильно, как мысль о всепоглощающей бесконечной вине – это тот груз, который способен повалить даже самого, казалось бы, сильного человека. Вместе с тем я думала о том, во что превратилась моя жизнь. Я думала, наконец, обо всех первопричинах, и вот неутешительный факт – Клод являлся этой одной из самых весомых первопричин. Раньше он являлся первопричиной моего творческого прорыва, как художника, сейчас же он являлся первопричиной моей головной боли – во всех смыслах.
Где-то на четвёртой миле мне стало худо – я блевала, склонившись над кустом и извергая из себя тоны желчи, вырабатываемой желудком из-за того, что со всей этой зависимостью я банально перестала употреблять пищу. Во рту было мерзко и горько, и мне предстояло пройти ещё несколько миль, спотыкаясь на каждом шаге и путаясь в ослабевших ногах.
Дома входная дверь оказалось открытой. Минуя обеспокоенно взирающего на меня Клода в холле, я поднялась к себе в спальню, завалилась и, прижав к лицу подушку, заорала в неё что есть мочи. Я давно должна была выплеснуть свои эмоции, но считала это непозволительной роскошью для себя, потому что хотела быть сильной, волевой. И чем мне эта воля помогла? Да ничем. Я только угробила своё психическое здоровье, которое ухудшалось с каждым днём. Казалось, этому не было конца. Я опустилась на самое дно, но не могла оттолкнуться от него ногами как следует, чтобы всплыть, словно этим наказывала саму себя.
Уже ближе к полуночи мой разум осознавал только две вещи: первое – после произошедшего мне хотелось вмазаться до звёздочек в глазах, и второе – я должна была уйти от Клода. К последней мысли я шла семимильными шажками, шла по дороге «проб и ошибок», шла настолько долго, что, дойдя, даже испытала некоторое облегчение. Один из самых переломных моментов в жизни человека случается тогда, когда он понимает – пора уходить. Пора уходить, даже несмотря на то, что человек тебе близок, несмотря на глупое сердце, которое выстукивает в груди упрямое «люблю», и, наконец, несмотря на то, что тебе больно оставлять его одного в столь подвешенном состоянии, когда он способен вытворить что-то страшное. Это как попытка утопающего спасти утопленника – толка от этого не будет никому, так пускай же хотя бы один из нас спасётся. Долго думать не пришлось. Я знала, что нужно делать.
На следующий день меня нельзя было найти у Клода. Меня нельзя было найти ни у матери, ни в моей квартире, ни в моей мастерской, ни даже на работе.
– Подпишите согласие на оказание вам специальной помощи в нашем реабилитационном центре.
Ведомая немного подрагивающей рукой, ручка оставила корявый след моего согласия на документе.
Я не брала с собой никаких вещей, кроме тех, что валялись на дне сумочки: телефон, зарядка, косметика и влажные салфетки, поэтому, когда мне выдали больничную форму и ознакомили меня с моим новым местом в одной из общих палат, мне оказалось совсем нечем развлечь себя. Но на самом деле этого и не требовалось, потому как я целиком и полностью пребывала в себе – замкнутая и потерянная. После случившегося на дороге меня словно ударило током: пришло осознание аморальности той жизни, которую я вела. Я уже не являлась собой. Я не стала говорить Клоду о том, куда я держала путь, когда закрывала дверь, я просто ушла из его дома, чтобы больше никогда не возвращаться, но мне пришлось известить свою мать. Я давно не слышала, как она кричит и плачет одновременно, однако мне была необходима эта «пощёчина», необходима была эта запальчивая ярость, с которой мама проклинала Клода и мою неразумную голову. Я слушала всё это и не могла сдержать слёз. Неужели я скатилась? Неужели довела себя до такого? Неужели это всё происходило со мной?
Если бы я не пошла на тот дурацкий фильм в семнадцать лет, если бы я не встретила Клода лично, если бы я не влюбилась в него как глупая малолетка, всего этого можно было бы избежать. Лёжа в отведенной мне койке и смотря на размывшийся в моих глазах потолок, я жалела обо всём этом. Я ненавидела Клода. Но ещё хуже то, что ненависть накатывала волнами, и где-то в промежутках я вспоминала, как хорошо мне с ним было до всей этой истории с наркотиками, как я была счастлива, просто общаясь с ним и обнимая его при встрече и на прощание, и именно эти воспоминания остужали меня, заставляли, пусть и на краткое мгновение, слабо улыбаться. Ненависть часто идёт рука об руку с любовью.
Клод каким-то образом прознал, где я, и заявился в реабилитационный центр. Медбрат сказал, что ко мне пришли, и отвёл меня в специально отведённую для посещений комнату. Увидев Клода, я застыла на месте. Я не хотела его видеть.
– Твоя мать позвонила мне и известила меня, где ты находишься.
Очевидно, он опустил ту часть их разговора, в котором она, без сомнений, сыпала на него нелицеприятными выражениями.
Я ничего не отвечала. Мне хотелось дозы. Вдобавок – я чувствовала себя опустошённой.
– Как ты? – спросил Клод. – Что я могу сделать для тебя?
Я вскинула на него затравленный, полный боли взгляд. То, что я собиралась сказать, могло принести ещё больше боли, но ситуация подразумевала выбирать меньшее из двух зол, и я выбрала.
– Больше никогда не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть.
Я не знала, какой будет его реакция, когда произносила эти слова. Клод, в свою очередь, отреагировал спокойно.
– Нора, ты… уверена?
Я больше не колебалась.
– Да.
На моём лице не дрогнул ни один мускул. На его – тоже.
Нам больше нечего было обсуждать. Когда он встал и молчаливо ушёл, я ощутила, как всё напряжение наконец отпускает меня и выходит тихо-тихо с обжигающими мои щёки слезами. Пускай косо, коряво, но начиналась новая веха моей жизни.
Проблема в том, что я не знала, как это – жить дальше.
Глава девятая
Длительное пребывание в реабилитации было самым ужасным и одновременно самым спокойным временем на моей памяти. Дело в самом слове – ре-а-би-ли-та-ци-я, которое априори подразумевает под собой переход от плохого к хорошему, и, надо отметить, я стала тем счастливчиком, у кого это хорошее действительно случилось. Но сперва всё было не так радужно.
Первое чувство, когда попадаешь в реабилитацию, это отрицание. Ты лежишь на своей маленькой узкой койке, окружённая такими же, как ты, людьми, с такими же, как у тебя, проблемами, и мысленно упрямо повторяешь себе: «это не про меня, это не моя жизнь». У новичков, как правило, глаза постоянно на мокром месте, а бывалые лишь пожимают плечами. Признаться, я тоже всплакнула. Мне хотелось закинуться дурью до почернения перед глазами и одновременно с этим ощущением я испытала на себе всю мощь осознания – я наркоман. Что делать с этим осознанием – непонятно, оно просто есть, и живи с ним, как хочешь.
Сам реабилитационный центр, комплексно оказывающий помощь и зависимым, и просто людям с расстройствами, на удивление оказался чуть ли не настоящим курортом. Потолки, полы и стены были выполнены в светлых, умиротворяющих тонах; мебель, хоть её было не так много, была мягкой, включая узкую кровать. Здесь кормили три раза в день, и особо нетерпеливым разрешалось покурить на заднем дворе при прогулке вокруг отделения. Я, конечно, курила – стрельнула у соседки по койке две сигареты. Мы с ней разговорились.
– Я попала сюда с наркотической зависимостью, – рассказывала девушка по имени Джули. – Сестра сюда чуть ли не за руку привела. Если честно, я ей благодарна за это. А ты здесь чего?
«Поранилась, собирая чужие осколки», – промелькнуло у меня в голове елейным голоском.
– У меня зависимость, – коротко ответила я, втягивая дым в лёгкие.
– А с психологом местным виделась? Без обид, подруга, у тебя на лице написано, что ты жить не хочешь.
Некогда подталкивая Клода к тому, чтобы он обратился за высококвалифицированной помощью, сама я к психологам относилась скептически – потому что я упрямо не хотела причислять себя к людям, нуждающимся в психологической поддержке специалиста, и потому, что если человек сам не может разобраться со своей головой, то с чужой тем более не сможет. Однако, будучи более-менее разумной даже в таком состоянии, я не исключала на сто процентов, что психолог мне не поможет. Как сказали девчонки из моей палаты – у каждого пациента должна быть встреча с подобного рода специалистом в рамках текущего лечения, и если возникла нужда в последующих встречах, то нужно просто договориться.
Тем временем меня навестила мама.
Впервые за долгое время увидев меня и увидев меня именно такой, она заплакала прямо на пороге рекреационного зала. Я ждала её за столом с шахматами, потому что все диванчики и другие столы были заняты пациентами и их близкими.
Мама, не отрывая от меня поражённого взгляда, медленно села напротив, кривя губы.
– Моя девочка, как же так?..
Было видно, что она старалась держать себя в руках, но не преуспевала.
Мне нечего было ей сказать. Я старалась избегать её взгляда – мне было стыдно, неловко и самое главное – я чувствовала вину.
– Нора, сколько времени ты принимала наркотики? – утерев подтёкшую тушь, спросила мама сломанным голосом.
Мой же голос стоически не дрогнул.
– Несколько недель.
Напряжение, висевшее над нами чёрным облаком, готово было рухнуть на нас неподъёмной массой. Оно грозилось накрыть нас с головой. Слезинка всё же скатилась по моему лицу.
– Мам, прости. – Я всхлипнула. – Прости меня, прости.
– Не у меня ты должна просить прощения, Нора! – отчаянно всплеснула мать руками. – Ты виновата перед самой собой. Только перед собой. Скажи мне, только честно, – она несколько понизила голос, не привыкшая говорить обо мне громко в подобном ключе, – сейчас тебе хочется наркотиков?
– К чему эти вопросы, ма?..
– Просто ответь.
– Хорошо, – «урезонилась» я. – Да, мне всё ещё хочется.
Мамы – странные существа. Они всегда хотят знать правду, над которой потом будут плакать.
Сделав три глубоких вдоха и нервно выдохнув, мама приняла озлобленное выражение лица.
– Это всё твой Клод, будь с ним неладно!
– Он не пихал в меня наркотики силком, – весомо заметила я.
– Ты только послушай себя. Опять, даже сейчас, ты его защищаешь!
– Я просто справедлива, как и всегда.
И ни капельки не лукавила. Я всегда смотрела на факты и проводила анализ той или иной ситуации, чтобы если и принимать сторону, то чтобы наверняка.
Вообще я старалась не думать о Клоде, поскольку противоречивые чувства отдавались во мне головной болью.
Мама просидела со мной ещё пятнадцать минут, интересуясь моим самочувствием и расспрашивая про всякое, наподобие «когда тебя выпишут?», «здесь нормально кормят?», «какие здесь условия?» и так далее. На пару вопросов я могла ответить, но только не на тот, который касался окончании срока моей реабилитации. Мне не озвучивали никаких прогнозов, и, полагаю, очевидно, что выпишут меня тогда, когда я избавлюсь от желания принять что-нибудь эдакое, а желание, надо сказать, было не просто сильным. Оно было невыносимым.
С виду я старалась держать себя в руках, но внутри всё дрожало и зудело от нехватки хотя бы са-а-амой маленькой дозы. Спустя пару дней к нам в палату поступила новенькая, и самое страшное то, что никто не знал, девушка она или всё-таки женщина. Наркотики старят, превращают человека в страшного зомби, этот факт известен всем, и одно дело, когда ты смотришь фото наркоманов «до» и «после» на каком-нибудь сайте, а совсем другое, когда видишь их вживую – безобразных, с нездоровыми волосами, ногтями, одряблевшей кожей и осунувшихся.
«Такой ты хочешь быть, Нора?» – говорил мне здравый смысл во время нешуточной ломки, и в такие моменты я запрещала себе думать о наркотиках и вообще об их существовании, чтобы хотя бы немного облегчить себе страдания. Все эти жизненные «турбуленции» обычно даются нам свыше за тем, чтобы стать сильной личностью, но двадцатидвухлетняя Нора Фирс, пускающая слёзы и слюни на подушку и в агонии мечущаяся по кровати, едва ли была сильной. Может быть, когда-нибудь в будущем так оно и будет, однако в это слабо верилось. Депрессия имеет свойство некого возбудителя, генерирующего плохие мысли, заставляющие человека видеть будущее не как перспективу, а как приговор.
Именно с такими мыслями я шла на первую встречу с психологом. Сама причина встречи меня не пугала. Однако пугало то, до чего я могла докопаться, заручившись помощью специалиста. Иногда после «разбора по полочкам» наружу вылезают такие живучие тараканы, о существовании которых ты никогда не подозревал и не подозревал бы ещё столько же, лишь бы избавиться от мысли, что ты, оказывается, псих.
Парень из персонала провёл меня к нужному кабинету. Я шла прямо так, как есть – в халате и в тапочках, – и чувствовала себя несколько ущербной, потому что мало того, что мне требуется психолог, так ещё я не могу выглядеть перед ним прилично. Это делает тебя уязвимым, обнажает, а я не любила находиться в подобных состояниях.
И всё же пребывая в «кондиции» некой душевной уязвимости, я постучалась и приоткрыла дверь. Передо мной показался уютный кабинет с компьютерным столом, кожаным диваном и журнальным столиком, за которым сидела молодая девушка, очевидно, ожидая меня. Услышав скрип двери, она посмотрела в мою сторону, улыбнулась и сказала:
– Нора? Проходи.
Меня словно облили азотом. В миг ставшие деревянными ноги не слушались, и пришлось осознанно и намеренно отдать команду мозгу, чтобы он заставил меня шевелиться. В итоге я дошла до диванчика и даже присела на него, но вся моя поза ощущалась даже мной самой очень скованной, зажатой. Я не могла избавиться от напряжения.
– Здравствуйте. – Я вежливо поздоровалась.
– Нора, ты хочешь чай или кофе?
Мои брови поползли наверх. Вот уж действительно по-настоящему тёплый приём.
– Нет, спасибо. Скажите, – обратилась я, – как мне к вам обращаться?
– Меня зовут Фиона. Просто Фиона, – вновь улыбнулась она.
– Фиона, буду честной. Я прекрасно понимаю, в чём моя проблема, и как называется мой диагноз, поэтому давайте сделаем так, чтобы сохранить время и мне, и вам – вы просто отметите у себя в журнале, что встреча состоялась, и на этом я отчалю в свою палату.
Психолог слушала меня внимательно, даже с неким любопытством. Едва я закончила свою речь, Фиона сделалась крайне чуткой и внимательной, словно детский терапевт. Её улыбка была совершенно искренней, она внушала доверие.
– Я прекрасно понимаю твои ощущения, Нора. Давай поступим так: наша встреча продлится всего десять минут. Если время будет превышено, это будет означать твою действительную потребность в психологической консультации. Думаю, всё логично и честно.
Я замялась.
Психологи настоящие искатели компромиссов и кроме того – хорошие дипломаты. Я видела это и знала всякие приёмчики, но интересная штука в том, что даже зная, люди всё равно на них ведутся.
– Ну, ладно.
– Если тебе будет легче, я могу ничего не конспектировать, – предложила Фиона, откладывая в сторону блокнот и ручку. – Мы просто мило и, надеюсь, уютно поговорим по душам.
Она начинала мне нравиться, несмотря на очередной приём, суть которого заключалась в том, что чужому человеку всегда легче рассказать о своих проблемах, чем человеку близкому.
– У меня есть твоё дело. – Ладонью она несколько раз легко постучала по лежащей на диване папке. – Это вполне нормально – просить помощи, когда ты сам перестаёшь справляться. И прежде всего я хочу отметить твою смелость и храбрость, ведь ты пришла сюда сама, исключительно по собственному желанию. Я права?
Я угрюмо кивнула.
– Знаешь, по секрету, – она немного склонилась ко мне, нависая над журнальным столиком, и прошептала: – в студенческие годы я сама иной раз баловала себя косячком.
Её нестандартный подход основывался на выстраивании доверительных отношений. То бишь она старалась быть с пациентом на одной волне.
– И как же вы не привыкли? – не удержалась от вопроса я.
– Я привыкла. Но знаешь, как мне удалось выбраться из этого омута? Я просто осознала, что у меня нет триггера, заставляющего пускаться во все тяжкие. Но он, очевидно, есть у тебя. И я здесь за тем, чтобы помочь тебе разобраться. Расскажи – по твоему мнению, что заставило тебя свернуть на этот путь?
– Попытка помочь другому, я полагаю.
– На этом месте поподробнее.
– Ну, – я вздохнула, ощущая, как в груди собирается что-то стихийно-неспокойное, словно ураган, – у моего друга зависимость. Я пыталась помочь ему и однажды… Однажды мы поругались и я выпила его таблетки.
– На зло ему?
– До сих пор не поняла.
– Ты просто говори всё то, что тебе хочется сказать, – добродушно посоветовала Фиона. – Говори с самого начала. В длительном монологе нередко рождается истина.
– С самого начала? – Это слегка меня озадачило. – Я… я постараюсь, да.
И на этом моменте у меня словно все мысли выветрились из головы. Осталась только гуляющая туда-сюда пустота, точно вихревая позёмка. Что я могла рассказать?..
– Я просто была его фанаткой, – глухим голосом начала я, надеясь, что меня не услышат и услышат одновременно. – Он часто курил марихуану, и сперва это было нормально. Потом… В силу определённых обстоятельств он перешёл на тяжёлые наркотики. Я пыталась помочь ему и не заметила, как сама начала заниматься этими… вещами.
Фиона понимающе кивнула.
– Мне кажется, – деликатно внесла она корректировки, – ты не сказала самое важное.
– Например?
– Например, твои чувства к нему.
– А это так важно?
– Это то, что называется тем самым «триггером». Я думаю, что твоя проблема заключается в излишней жертвенности. Как давно ты заботилась сама о себе?
– Я забочусь о себе. Я занимаюсь своим хобби, красиво одеваюсь, хожу на всякие полезные процедуры…
– Это забота внешняя. А я говорю о той заботе, которая подразумевает пребывание в согласии с самой собой. Это согласие можно достичь только самоуважением к себе, принятием факта, что ты у себя одна и что ты не позволишь никому разрушить себя.
– Я никогда не могла пройти мимо чужих проблем. Мимо его – тем более.
– Надо научиться. Теперь скажи, какие отношения ты прогнозируешь с этим человеком после выписки из реабилитации?
– Я не хочу его больше видеть. Не хочу больше думать и вспоминать о нём.
– Это решение взвешенно или оно принято импульсивно?
– А какая разница?
– По статистике импульсивные решения нередко заканчиваются возвратом к началу, а взвешенные похожи на заключённый с самим собой договор, а договоры, как мы знаем, накладывают определённую ответственность.
– Тогда я не знаю.
– Сейчас перед тобой стоит выбор: не потом, не через день, не через тридцать секунд, а сейчас. Ты должна выбрать, остаться ли тебе в «ведре с крабами», которые тащат тебя на дно, или всё же медленно, но верно выкарабкиваться. Решай, Нора.
– Я предполагаю, какой ответ вы ожидаете.
– Причём тут я? – почти возмутилась Фиона. – Речь о тебе. Ты задолжала себе – и никому другому.
В последнее время я не знала, каково это – задолжать самой себе. Все мои силы уходили на помощь человеку, который этой помощи не хотел. Естественно, моё сердце разбито, но это не означало, что за одно мгновение я вновь научусь «задолжать себе». Сложно это.
– Ладно, хорошо, – вымучила из себя я. – Я не хочу оставаться в ведре с крабами. Я хочу выбраться.
– Ну вот. – Фиона посмотрела на свои наручные часы. – Прошло больше десяти минут. Но я не буду тебя задерживать на этот раз, для начала вполне достаточно. Только, Нора, когда покинешь этот кабинет – сделай одно дело. Возьми ручку, листок бумаги и составь письменный договор.
– Договор?..
– Договор, сделка, контракт – называй, как тебе удобнее. Суть в том, что этот договор ты заключаешь с самой собой. Пропиши там то, что ты обязуешься жить для себя и только для себя, что не приемлешь плохого эгоистичного отношения в свою сторону, что будешь бдительна и больше никогда не отдашь себя токсичным отношениям, неважно дружеские или любовные они. Просто напиши это.
Непроизвольно мой лоб нахмурился.
– Для чего это всё?
– Для того, чтобы ты, пускай даже таким абсурдным образом, наконец начала отвечать перед самой собой. Твоя задача – смотреть на этот лист каждый день или каждый раз, когда ты почувствуешь, что снова начинаешь сбиваться с пути. Если ты и правда хочешь выбраться из трясины, лист поможет тебе.
Признаться, после прошедшей консультации я почувствовала себя немного лучше. У всех лежащих своя причина находиться здесь, но один из самых важных пунктов на пути к выздоровлению – это осознать, что ты не один с какой-то травматической историей. Как минимум, наличие психолога помогло мне понять это, и напряжение, сковывавшее меня, начинало постепенно отступать.
Я выполнила порученное мне задание с договором и сперва ощутила себя недоучкой-эзотериком, блоги которых пестрят подобными техниками. На протяжении всего этого процесса у меня из головы не выходила фраза Фионы: «Пропиши там то, что ты обязуешься жить для себя и только для себя, что не приемлешь плохого эгоистичного отношения в свою сторону, что будешь бдительна и больше никогда не отдашь себя токсичным отношениям, неважно дружеские или любовные они».
Токсичность.
Отвратительное слово, наличие которого в моей жизни я не хотела признавать. Была ли наша с Клодом дружба токсичной? Не знаю. А всё, что я знала наверняка – это ложь Клода, его попытки манипулировать мной и бесконечные оправдания. Я всё ещё желала ему всего самого лучшего, но пора было бы пожелать всего самого лучшего самой себе.
Весь остаток того дня я посвятила долгим раздумьям на тему того, что я буду делать дальше, когда выпишусь отсюда.
«Жить, – просто и легко подсказывал мой разум, – просто жить».
* * *
Я смотрела на огромную коробку. У каждого человека есть подобная коробка с совершенно особенными, памятными вещами. Ладно, не у каждого. Только у того, кто скучает по прошлому, потому что настоящее откровенно паршивое.
После окончательного слушания я пришла домой и принялась пересматривать все свои старые вещи, потому что хотела начать с чистого листа, потому что хотела избавиться от прошлого, даже если воспоминания о нём приносили ощущение необходимой мне ностальгической тоски.
В мастерской я включила радио и начала потихоньку копаться во всей этой старой «атрибутике».
Полотна моих картин знатно потрепались в уголках. Их можно было спасти, но какой смысл, если они всё равно совсем скоро окажутся на помойке. В коробке лежали самые первые мои работы наряду с более поздними. Клод, старый-добрый Клод смотрел на меня с полотен, привычно щуря свои сияющие животворящим огоньком глаза.
Потребность выкинуть все картины была продиктована той частью меня, которая насмотрелась разных психологических роликов на тему «как отпустить прошлое», и я решила отпустить его сразу после вынесения приговора в зале суда.
Клода ожидало несколько лет тюрьмы. Находясь в зале как свидетель, я не могла разобрать своих чувств относительно вынесенного приговора. Я понимала, что ожидало Клода, но стоило только судье озвучить приговор, во мне что-то рухнуло вниз. Я обещала себе, что не буду плакать над всей этой историей, так как наплакалась уже давно на сто лет вперёд, поэтому скорбь выразилась на моём лице поджатыми губами и опущенными уголками рта. Не скрою, во мне бушевал целый ураган смешанных эмоций, и я была уверена, что все присутствующие знакомые и друзья Клода чувствовали то же самое. Я не была одинока.
Я ещё раз с сожалением посмотрела на одну из картин. На ней был изображён Клод, по пояс стоявший в воде. Вода – его стихия. Это был тот день, когда мы вчетвером – я, Клод, Майк и Генри – отдыхали недалеко у горных потоков. Вдохновлённая видом перед глазами, я решила нарисовать картину.
– Ты рисуешь? – спросил тогда Клод, игриво шевельнув бровью.
– Рисую. Тебя.
– Тогда нарисуй, как сильно я счастлив, потому что сейчас я чувствую себя именно так.
Счастлива была и я. Незабываемые моменты.
Радио продолжало работать. Заиграла какая-то лирическая песня.
«Я не повторю твоих ошибок,
Я не позволю своему сердцу так страдать.
Я не сломлюсь, как ты —
Тебе было так больно падать.
Нелёгким путём,
Но я научилась не давать заходить этому слишком далеко».
Я осознала себя, в ступоре стоявшей на месте и держащей в руке тот самый рисунок. Во мне начало что-то отзываться, но я не понимала, что именно. Чувствовала только, как в тисках горечи бьётся моё сердце.
Песня лилась и лилась, а я всё стояла. В голове полный бардак, все воспоминания смешались, все моменты счастья и боли разом хлынули у меня из глаз.
«Я видела, как ты умирал,
Я слышала, как каждую ночь ты плакал во сне.
Я была так молода,
Ты должен был придумать что-то получше, чем опираться на меня.
Ты никогда не думал о ком-либо,
Ты видел только свою боль».
Я ненавидела Келли Кларксон.
Слёзы текли по моему лицу свободно, без натуги и сопротивления, будто я разом отпустила всё то, что было со мной, что длилось в настоящем и что произойдёт в будущем. Я наконец признала – после всего от моей любви к Клоду осталось лишь изрубцованное и перепрошитое бесконечное количество раз сердце. Всё, что он сделал со мной, всё, что натворил со своей жизнью, с её жизнью – всё это вернулось к нему сполна, и, наверное, я была плохим другом, потому что ощущала спокойствие оттого, что теперь Клод в тюрьме, в которой он проведёт несколько лет своей жизни.
«Из-за тебя я изо всех сил стараюсь
Забыть обо всём.
Из-за тебя я не знаю,
Как впустить в своё сердце кого-то ещё.
Из-за тебя я стыжусь своей жизни,
Потому что она пуста».
Когда песня закончилась, я утёрла слёзы рукавом своей блузки. Пора было отпустить всё это.
И я отпустила.
* * *
Майк и Генри пришли ко мне неожиданно. На тот момент заканчивалась уже шестая неделя моего пребывания в реабилитации, и я чувствовала себя впервые умиротворённой. Увидев старых друзей, я искренне обрадовалась, хоть и ощутила укол в сердце при мысли, откуда они могли узнать о моём местонахождении. Конечно – это он сказал.
Впрочем, я тут же про это забыла.
– Ребята, рада вас видеть. – Я обняла каждого по очереди.
– Ну, как ты тут? – спросил Майк, а Генри добавил:
– Нора, прости, мы совсем не знали, с какой проблемой ты столкнулась. С какой проблемой столкнулись вы оба. Это ужасно.
– Вы не могли знать, так что всё в порядке. Я в порядке. Присядем.
Майк и Генри подвинули стулья поближе к столу и сели напротив меня.
– Когда тебе выписываться?
– Через пару недель, думаю.
– А наркотики? – поинтересовался осторожно Генри. – Тебя всё так же тянет?
– Ну, скажем, с ними было бы лучше, но и сейчас всё не так плохо. Я всё ещё борюсь.
– Ну а Клод? – Мне потребовались огромные моральные силы, чтобы упомянуть его.
Майк и Генри переглянулись.
– Клод почти не выходит на связь. Когда мы видели его в последний раз, он, мягко скажем, был не в состоянии что-либо воспринимать.
Я сделала вид, что во мне не всколыхнулось ничего тревожного.
– Он не хочет ничей помощи, – объяснил Майк, подбирая слова. – А еще он… Послушай, Нора, – он сжал свой телефон в руке, – есть кое-что, что мы хотели тебе рассказать, но если ты не уверена, что хочешь слышать что-либо выводящее тебя из равновесия, то мы не станем говорить.
– Нет, говорите. Я хочу знать.
Тут я не лукавила.
– Хорошо. – Майк разблокировал свой телефон и, сделав пару пасов пальцами по сенсору, передал его мне.
Перед глазами появилась фотография и подпись одного очень известного новостного сайта. Это была рубрика «Селебрити», которую я узнала только потому, что раньше, лет эдак пять назад, частенько там зависала.
