Текст книги "(Не)Падай"
Автор книги: Дарья Квант
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
На фотографии был Клод. Не один. С девушкой. И они целовались.
Всё бы ничего, если бы я не пригляделась повнимательнее и не прочла короткую подпись.
«Клод Гарднер всё-таки обзавелся «Лолитой». На днях папарацци заметили двадцативосьмилетнего актёра в компании семнадцатилетней Беллы Стоун, участницей отгремевшего шоу талантов на телеканале N».
Телефон чуть не выпал из моих рук.
Первой реакцией было закрыть лицо ладонью, чтобы спрятать за ней скривившиеся в досаде губы. Я действительно досадовала, но не потому, что Клод нашёл себе пассию, а потому, что эта «пассия» – грёбаная малолетка, за которой наверняка стоят агрессивно настроенные родители. Ещё бы – если бы моя несовершеннолетняя дочь вовсю тискалась бы с тридцатилетним мужиком, я была бы просто в ярости.
– Что её родители? – наконец вяло спросила я.
– Про них ничего не известно, – пожал плечами Генри. – Ни имени, ни их деятельности, ни их отношения к происходящему.
– И вы не пытались его вразумить?
– Трудно вразумить человека, который в угаре смеётся над каждым твоим словом.
Мне всё равно на него, внушала я сама себе. Мне всё равно, всё равно, всё равно. Мне наплевать. Совершенно и окончательно. Плевать.
Очевидно, что я плохо справлялась, потому что на самом деле за этим твёрдым «наплевать» трусливо пряталось умоляющее «Господи, помоги ему».
Глава десятая
В день выписки я ощущала слабое воодушевление. Долгие недели обдумываний и взвешиваний дали мне какое-никакое осознание – со мной ещё не кончено. Я заживу с чистого листа – без Клода, без зависимости, без горя, которое ранее казалось мне безмерным, как океан. Всё будет хорошо. И пускай меня всё ещё мутило от желания при упоминании наркотиков, но я хотя бы делала шаги на пути к исцелению, до которых многие наркоманы так и не дошли.
Фиона, с которой мы провели несколько сеансов и которая-таки добилась от меня откровенности и открытости, сказала мне, что я могу собой гордиться.
– На данный момент ты этого не ощущаешь, но потом, оглядываясь назад, ты всё поймёшь. Возможно, сейчас я прозвучу не как психолог, но хочу сказать тебе – всё к лучшему. Ничего не происходит просто так.
Вряд ли какой-нибудь недавно пострадавший от рук судьбы человек был бы солидарен с Фионой, собственно, как и я, – во мне ещё горели угли обиды, тихой ярости и непонимания, и все эти эмоции были обращены к жизни, которая перекинула меня через колено и зверски отшлёпала почём зря, как будто я была маленьким ребёнком, снискавшим наказание за бездумные шалости. Впрочем, может Фиона была и права: спустя какое-то время во мне укрепится позиция того, что все произошедшие события в моей жизни сделали меня только сильнее, как бы банально и слащаво это не звучало. Но не сейчас. Сейчас, кроме этого слабого воодушевления, я не испытывала ничего позитивного или жизнеутверждающего.
Из реабилитации я выходила налегке: только вернувшийся ко мне из описи клатч бил меня по бедру при каждом шаге. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть на здание ещё раз, – я дала себе обещание, что вся моя прошлая жизнь осталась позади вместе с кроватью, на которой я часами не могла заснуть, пялясь в потолок, вместе с витаминными капельницами и встречами с мозгоправом (как бы положительно я не относилась к Фионе). Единственное, что осталось, – это таблетки, которые я была вынуждена пить какое-то время после выписки. Но это так – мелочи.
Врачи советовали мне перекантоваться у кого-нибудь, кто смог бы первое время заботиться обо мне после двухмесячной терапии. Если ты выписался из больницы, это не значит, что ты вмиг обратишься самым здоровым человеком на земле. Я знала это. Но всё равно предпочла вернуться на свою квартиру, нежели сесть на шею матери, как бы она не зазывала меня к себе из естественного для неё чувства беспокойства. Я заехала к ней, но лишь на пару часов для того, чтобы дать понять, что вот она я – здесь, что со мной всё в относительном порядке.
Увидев меня, стоящую на пороге, мама расплакалась. Мне было стыдно перед ней за её слезы, и в какой-то момент я ощутила себя просто отвратительной дочерью, поэтому, чтобы хоть как-то выразить сожаление, сжала её в объятиях так крепко, как никогда не сжимала.
– Мам, всё хорошо, я вернулась.
А действительно ли это так? Часть меня всё же осталась на больничной кровати, и это была часть, которая оторвалась от меня с мясом, часть, которая была светлой, беззаботной, радующейся каждому новому дню. Всё кануло в лету. Абсолютно всё. Да, я начну новую жизнь, но вместе с этим приходилось признавать, что это будет жизнь, лишённая львиной доли былой отрады. Первое время так уж точно.
Мама торопливо повела меня на кухню, чтобы налить нам обеим успокаивающего ромашкового чая, который она приготовила незадолго до моего прихода, словно знала, что я нагряну.
Первые несколько минут она смотрела на меня глазами человека глубоко переживающего и сожалеющего. Что ж, пора было привыкнуть к мысли, что ближайший месяц так на меня будут смотреть все, кто знал, куда я запропастилась на несколько недель.
– Произошло что-нибудь интересное, пока меня не было? – постаралась улыбнуться я, желая насильно прогнать всё ещё колышущуюся во мне зыбкую апатию.
Мама всплеснула руками.
– Что может показаться интересным, когда твоя дочь лежит в реабилитации?
– Мало ли.
– Нет, ничего не было. Разве что… – Мама пожевала губу. – Не хочу говорить тебе об этом, ты ведь только отошла.
– Если ты про него, то я знаю.
Мама сжала мою руку своей.
– Пообещай мне, что ты вычеркнешь этого человека из своей жизни. Пообещай, иначе моё сердце больше не выдержит.
– Мам, я обещаю, – твёрдо произнесла я, в глубине души не зная, лукавлю я или нет, потому как вычеркнуть сразу вряд ли получится – в его доме осталось множество дорогих мне вещей, и мне как минимум придётся позвонить ему.
Помнится, я делила этапы фанатского феномена на три составляющие: «писать кипятком», «докопаться до сути» и «сублимация». Ещё года два назад я и подумать не могла, что название следующего этапа будет «сомнение», а дальше – «разочарование» и «ненависть». Я правда ненавидела Клода после всего, что со мной чуть не стало, но, к сожалению, никто не говорил, что вместе с ненавистью рядом шагает любовь, проросшая корнями во мне слишком глубоко. Меня разрывали противоречивые чувства.
После визита к матери я поехала в свою мастерскую. Рука не стремилась творить, голову не посещали грандиозные идеи. Запылённые картины лежали на столе, дожидаясь моего возвращения. Я должна была быть рада тому, что я наконец вернулась в свою родную обитель и что снова смогу прикоснуться к своим творениям, однако на деле я ощутила только едва всколыхнувшийся порыв вдохновения, фантомом исчезнувший через несколько секунд.
Я слышала, что у многих было точно так же и потом они медленно, но верно всё же возвращались к любимым занятиям. Это вселяло надежду.
С предыдущей работой в ресторане было покончено, меня давно «заочно» уволили, потому что я банально не выходила на связь. Ситуация была весьма огорчительной, но чего я хотела? Чтобы жизнь волшебным образом вернулась в прежнюю колею? Так не бывает.
Три дня я пыталась привести тело и мысли в порядок: исключала вредную пищу, избегала плохих новостей в Интернете, фильтруя их по принципу «потенциальный триггер» и «не триггер». Словом, моё желание начать новую жизнь оказалось весьма сильным. Иногда я созванивалась с мамой, иногда находилась в полном одиночестве. Разговаривать с кем бы то ни было особо не хотелось, но иногда вежливость брала верх, как в случае со звонком Генри, который некрасиво было бы не принять.
– Привет, Генри, – поздоровалась я.
– Нора, как ты? Уже дома?
– Уже несколько дней как.
– Слушай, я понимаю, что сейчас, возможно, не время… Но Клод хочет встретиться.
Одно это имя отозвалось во мне протестом.
Я вздохнула.
– Зачем? – Перед глазами возникла мама, взявшая с меня обещание вычеркнуть Клода из моей жизни. Я не желала предавать её надежды и веру в моё благоразумие.
– Он хочет извиниться.
– Пусть вышлет извинения по почте.
– Нора, – с лёгким упрёком произнёс Генри на правах человека, которому было «поручено» быть связующим звеном между двумя сторонами, – он раскаивается.
– Он бросил наркотики?
– Я не думаю, что это важно. Он хочет извиниться перед тобой, а не перед собой.
Чёрт возьми, подумала я, а ведь он прав. Клод задолжал мне извинения, ещё как задолжал, и я намерена была посмотреть в его глаза и выслушать всё, на что он был способен разразиться.
– Ты весьма равнодушен к его зависимости.
– Как бы близки мы с ним не были, это его жизнь. Всё, что можно было сделать, мы сделали.
– Понятно, – сухо подытожила я. – Когда?
– Послезавтра в ресторане на Н-стрит в полдень.
По итогу получилось так, что на этот день я возлагала большие надежды. Я ожидала от себя холодность, безучастность по отношению к Клоду, равнодушие и волевое решение сделать эту встречу последней. От него же я ожидала искренности. Только её, потому что в своё время я наслушалась его лжи на несколько веков вперёд.
Подготовившись морально (у меня было на это полтора дня), в день-икс я долго стояла дома перед зеркалом, оценивая свой внешний вид, но не как оценивают его красавицы, чтобы лишний раз получить подтверждение тому, насколько они прекрасны, а как человек, который собирался держать лицо, на какие бы искренние извинения Клод не расщедрился. Меня ничто не могло разжалобить и вывести из равновесия. Так я думала.
Через час я подходила к назначенному месту. Я увидела Клода на уличной веранде, вальяжно потягивающего пина-коладу. Он был одет в какую-то мохнатую футболку и короткие шорты. Нелепее этого образа был только балахон во время премьеры одного из фильмов.
Я вздёрнула подбородок. Это не должно было меня касаться. Однако едва не остановилась, увидев, как к Клоду подсаживается русоволосая девчонка, поспешившая поцеловать его в губы, словно она вернулась из далёкой поездки, а не из уборной внутри ресторана, откуда она, очевидно, пришла.
Белла.
Кого я точно не ожидала, так это её. Одной новостной сводки, которую мне показали Майк и Генри в реабилитации, оказалось достаточно, чтобы уверовать, что Клод явно сошёл с ума, избрав себе в партнёрши глупую школьницу. Я старалась мыслить не предвзято, но ничего не могла поделать с тем фактом, что иногда одного взгляда на лицо человека достаточно, чтобы понять, что он из себя представляет, а эта Белла с милым личиком и манерой беспрерывно смотреть на Клода влюблёнными глазами была даже немного жалкой. Возможно, она являлась хорошим человеком – этого я не отрицала, – однако в «тандеме» с такой персоной, как Клод, она имела все риски потерять себя в этом океане слепого обожания.
Увидев меня, Клод встал со стула и обогнул столик, чтобы встать напротив меня. Он широко улыбнулся, обнажая свои желтоватые зубы, и протянул ко мне руки, подходя ближе.
– Нора.
Мне не хотелось к нему прикасаться от слова совсем, но он решил за нас двоих и в следующую секунду прижал меня к себе.
– Рад тебя видеть.
Я не могла ответить взаимностью. Его поведение напрягло меня с первой минуты, потому что, как правило, расставшись друг с другом не самым лучшим образом, люди не лезут с объятиями и глупой улыбочкой.
Я присела за столик. Клод сел рядом со своей юной пассией и погладил её шею, представляя мне:
– Нора, это моя девушка – Белла. Белла, это моя подруга Нора.
Белла улыбнулась мне своими ямочками и протянула руку.
– Привет, Нора, – сказала она дружелюбно. – Приятно познакомиться.
– Привет, Белла. – Я по-женски мягко сжала ладонь девушки, чтобы не показаться безучастной к проявлению её благожелательности. Мои глаза вернулись с Клоду. – Генри сказал, ты хотел меня видеть.
– Да, я… – На мгновение он умолк, доставая из кармана самокрутку и прикурив. – Я хотел извиниться за то, что втянул тебя в… ну, во всё это.
– Во всё это? – Скептически я приподняла бровь.
Клод взмахнул рукой.
– Ты знаешь, о чём я.
– Нора, Клод рассказывал мне про тебя. Я видела, как он раскаивается и сожалеет, – встряла Белла, сжимая ладонью руку Клода, лежавшую на столе.
– Извини, конечно, но ты тут при чём?
– Я – его девушка, – с гордостью пояснила она. – Я всё знаю и помогаю Клоду справиться с чувством вины.
Да уж, чувство вины если где-то и отражалось, то явно не на его осунувшемся от наркомании лице, которое теперь умело только давить блаженные улыбочки – к месту и не к месту. На реплики Беллы он отреагировал так же.
– Белла права. У нас друг от друга нет секретов.
Та кивнула, посмотрев на него влюблёнными глазами. Господи, зачем ему молоденькая дурочка, смотрящая ему чуть ли не в рот и беспрекословно внимающая его бреду с таким видом, будто он божество?
Мне хотелось многое спросить: спят ли они, что говорят на это её родители, в скольких проектах Клоду отказали, что он планирует делать дальше и так далее. Но язык словно прилип к нёбу.
– Понятно, – изрекла я безучастливо.
– Пообщайтесь пока, девочки, – потушив самокрутку о пепельницу, сказал Клод, поднимаясь. – Я сейчас вернусь.
Всё же сохранять холодность и равнодушие целиком у меня не получилось. Я была зла. Когда Клод скрылся за дверью ресторана, я безо всякой деликатности высказалась (хотя бы потому, что после всего имела на это право):
– Беги от него, пока не поздно. Это не моё дело, но я говорю это потому, что знаю, чем обычно заканчивается это радужное заоблачное обожание.
Та, словно уже была готова к подобному повороту, медленно покачала головой, выражая ненавязчивый протест.
– Извини, Нора, но ты неправа, – спокойно ответила Белла, чем подтвердила мою мысль о ней как о хорошем, но вместе с тем невероятно глупым из-за отсутствия опыта человеком. – Мы с Клодом любим друг друга.
Я чуть не рассмеялась.
– Клод любит только себя. Он не хочет тонуть в одиночестве, ему нужна компания, и я ею была. Самая большая ошибка в моей жизни. Не повторяй её за мной. Я знаю, о чём говорю.
– Со мной всё будет по-другому.
Упрямица.
Я махнула рукой.
Клод вернулся через две минуты и присел за столик, с актёрским профессионализмом поджав губы в печальной улыбке.
– Нора, я догадываюсь, что мои извинения кажутся тебе сомнительными, но поверь – мне очень жаль. И я докажу тебе это. Приходи завтра ко мне. Состоится небольшая вечеринка. Там, в нужной обстановке, мы и поговорим по душам.
– Что мне с этого будет?
Клод пожал плечами.
– Полагаю, душевное спокойствие.
Господи, я не верила в то, что мы теперь такие. Не верила, что ещё год назад всё было совсем по-другому. Тогда я любила его всем сердцем. Тогда он был другим человеком. Раньше если он улыбался, то улыбался широко и лучезарно, а сейчас улыбка была жуткой, вторящей его внутреннему неадекватному состоянию. Раньше он одевался со вкусом и с присущей ему гармоничностью, сейчас же – словно украл у какого-то бездомного старые вещи и напялил их на себя, искренне полагая, что это нормально. В том-то и дело – когда человек считает ненормальное нормальным, это говорит только об одном: этот человек явно не в своём уме.
Самой неутешительной была мысль о том, что я до сих пор любила Клода – прошлого Клода, который, казалось, теперь потерян навсегда, а любить фантом – это самое горькое чувство.
Некоторое время мне пришлось думать. Наверное, я слабачка, потому как поводом согласиться послужили мои вещи, забытые у Клода дома.
– Ладно.
Я ушла спустя пару минут после данного мною согласия. Часть меня хотела остаться, ещё раз взглянуть Клоду в глаза и спросить: «что ты сделал с собой?», «почему ты позволил Нилу Уайтри сломать твою жизнь?». Клод проиграл ровно в тот момент, когда позволил горю командовать собой, когда вконец опустился на дно саморазрушения. Клод находился в каком-то опиумном сне и имел все риски никогда не вернуться.
Но ничего из этого я не сказала ему. Уже когда-то пыталась. Безуспешно. Настало время, когда нужно позаботиться о самой себе.
Дома я всё-таки вбила в поисковую строку запрос со словами «карьера Клода Гарднера». Вылезло разом несколько новостных строк, и пальцы нажали на первую попавшуюся. На фанатском форуме глаза нашли список проектов Клода, которые заморожены, и съёмки которых продолжаются без его участия с заменой актёра. Причина уже давно всем очевидна.
Я с подросткового возраста наблюдала за взлётом его актёрской карьеры. Теперь же мне приходилось наблюдать её стремительный упадок. Многие поклонники писали на этом же сайте, как сильно они разочарованы, но были и те, альтруистическая позиция которых когда-то напоминала мою собственную. Меня так и подбивало написать «нет, ребят, поддержка и вера в лучшее здесь не прокатит, уж поверьте мне, я пыталась».
Иногда мне казалось, что Клод сам захотел опуститься на то самое дно, потому что человек, который реально стремится исправить ситуацию, обязательно её исправит, а все прочие сами выбрали сдаться и увязнуть в этой кручине, словно страдание – их второе имя. Вся магия силы воли в том, чтобы проявить ту незамедлительно, – в этом её секрет, который многие не могут постичь. Теперь я чётко понимала это.
Я долго думала о Белле, об этой доброй, но несмышлёной девчонке, которую вело чувство псевдолюбви. Ни о какой настоящей любви не шло и речи, поскольку любовь не несёт под собой никакого идолопоклоннического порыва. Настоящая любовь – она тихая, безмерная и готовая существовать сама по себе, без какого бы то ни было притязания на ответное чувство. Так некогда любила я. И то – куда это меня привело? А когда человек – потерявший голову фанат, то это и подавно билет в один конец. Клод использовал даже меня, о Белле и говорить не стоило. Отношения с ней – попытка показать миру средний палец. Первый эгоистический фактор Клода в отношении Беллы звучал именно так. Второй – тот, который я говорила самой Белле, – ещё более очевидный: Клод не желал тонуть один.
Конечно, он был таким не всегда. Раньше он являлся противоположностью себя нынешнего. Наркотики исказили не только черты его лица и тела, они прорвались куда глубже – в голову, так изощрённо поигравшись с извилинами, что Клод превратился в тупого торчка без тормозов. Раньше он знал меру всему, теперь же не знал ровным счётом ничего.
Я жалела, что вообще увидела его в том дурацком фильме в кинотеатре много лет назад. Из множества опытов, которые я получила благодаря Клоду, самым значимым был только опыт неразделённой любви и опыт, научивший меня не быть доверчивой дурочкой, думающей, что её жертвенность и любовь кому-то нужны. Никому она не нужна. Каждый человек должен понять, что прежде всего нужно любить себя, это здоровый эгоизм, а вся прочая любовь – лишь суррогат, отпочковавшийся от изначального чувства этой самой любви к себе. Так зачем же превозносить этот суррогат и страдать от него? Да, это звучит цинично, но по крайней мере это помогало мне обесценить любовь к Клоду, чтобы больше не было так больно.
На следующий день я пришла в дом Клода согласно назначенному времени. Дверь, ведущая на участок, была приоткрыта, ровно как и входная дверь.
Клод проходил мимо холла с бокалом вина в руках и, увидев меня, на мгновение застыл.
Я удивилась – Клод был одет в обычные штаны и футболку; он был причёсан, побрит и ухожен.
– Привет. Пошли. – Он кивнул в сторону лестницы. – Хочу сказать тебе кое-что.
Я без вопросов последовала через толпу людей на второй этаж, со скепсисом гадая, что же такого хотел поведать Клод, чего нельзя было сказать внизу, несмотря на людей, которые всё равно были заняты только выпивкой и беседой друг с другом.
Клод привёл меня в свою комнату, и я застыла на середине, сложив руки на груди.
– Ну?
– Нора, – только и сказал он.
– Что?
– Послушай…
Но я ничего так и не услышала. Клод, видимо, решив отбросить слова в сторону и действовать напролом, сделал шаг ко мне и, положив ладонь на мою щёку, поцеловал.
Я мгновенно застыла в оцепенении.
Мозг успел сообразить, что происходит, а тело стало непослушным и заторможенным. Клод прижимался к моим губам несколько секунд, и только на десятую я опешила и с выдохом удивления отстранилась, смотря на Клода большими глазами.
– Нора, я не знаю, что сказать. Я знаю лишь то, чего я хочу, а хочу я только одного – дать тебе понять, как сильно я тебя ценю и…
– Какой же ты… – Я скривила лицо в разочаровании и ярости. – Какой же ты всё-таки мудак.
Клод, кажется, перестал дышать.
Я думала, что хуже быть уже не может, но Клод снова удивлял меня своей склонностью быть настоящей эгоистичной сволочью. Столько грёбаных лет, столько лет я была вся для него, всегда была рядом, не смела рушить нашу дружбу, считая её более святой, чем даже самая искренняя любовь. Зачем? За тем, чтобы Клод сделал это сам за одну секунду? Как по щелчку пальцев. Спонтанно. Не подумав. Снова заботясь только о себе и своих желаниях.
В голове творился настоящий хаос, а онемевшие губы слабо зашевелились только для того, чтобы сдержанно произнести:
– Я ненавижу тебя.
– Я понимаю.
– Ты мудак, – повторила я. – Но ещё больший мудак ты потому, что вскружил голову малолетней девчонке и теперь смеешь уединяться со мной, чтобы удовлетворить свои сиюминутные «хотелки».
– Я долго думал о тебе. О нас. И…
– Я даже не хочу слушать. – Я не заметила, как мой голос надломился. – Я слушала тебя слишком долго. Катись к чёрту, Клод. Больше не ищи со мной встречи, потому что всякий раз, когда ты будешь пытаться, то всегда будешь слышать только одно – катись к чёрту.
Я позволила себе заплакать только в такси. Несколькими часами ранее я убеждала себя, что после всего хуже быть ничего не может. Ошиблась.
Я не думала о нашем с ним сексе, вроде как случившемся во время общего наркотического запоя, потому что не знала наверняка, был ли этот секс настоящим или фантазией замутнённого сознания. Но теперь я была трезва во всех смыслах, и случившийся поцелуй выбил почву из-под ног. Это уничтожило меня.
Дома я закинулась антидепрессантом и завалилась в кровать.
Сон пришёл моментально. Жаль только, что не окончательное забвение.
