Текст книги "(Не)Падай"
Автор книги: Дарья Квант
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава одиннадцатая
Уже неделю я жила у мамы.
Решение пришло ко мне путём долгих размышлений и по их итогу я подумала, что мне всё же нужна поддержка, нужно родительское крыло, под которым я, уязвлённая ветрами жизни, смогла бы спрятаться и согреться. Мама увидела меня на пороге дома с двумя тяжёлыми сумками и едва не расплакалась. В последнее время она очень много плакала – и всё потому, что когда-то её дочь – если говорить о причинно-следственных связях – угораздило влюбиться не в того человека.
Мама потащила меня на кухню и стала расспрашивать, почему я вдруг решила перекантоваться у неё и не случилось ли что-то, о чём она не знает. О последней встрече с Клодом она точно не знала – не хотелось признаваться ей в нарушении некогда данного мной обещания. Словом, я, в свою очередь, тоже берегла её нервы, как и она старалась беречь мои.
Ориентировочно я провела у неё две недели. Программа реабилитации от любящих мам заслуживает особой премии, потому как мамы отдают всю себя, чтобы чадо чувствовало себя в безопасности, будучи окружённым заботой: это и вкуснейшие завтраки по утрам, это и долгие разговоры на отвлечённые темы, это и совместные прогулки в парк по вечерам. Я правда чувствовала себя защищённой. Но лишь одно до сих пор не давало мне покоя – мои вещи. Даже не так – мои лучшие и самые необходимые вещи, которые я так и не забрала у Клода. Гордость гордостью, но ноутбук, одежда и принадлежности для рисования составляли важную часть моей жизни. У меня не было денег купить новые, поскольку после выписки из реабилитации я ещё не приступала к портретам на заказ. Творчество хоть и встало, но это не означало, что вдохновение не придёт потом, спустя какое-то время. Я старалась мыслить оптимистично.
Конечно, перед визитом я морально настраивала себя три дня. В прошлые разы моральная подготовка не помогала, но на сей раз я программировала себя с чёткостью и дотошностью: что я скажу, какое движение сделаю, как буду двигаться, как буду смотреть. Я учла все факторы, и отступиться от своего внутреннего настроя меня мог заставить только неожиданный армагеддон.
В субботу я стояла перед участком Клода, точно зная, что он где-то внутри, потому что съёмок как таковых у него больше не было. Я ввела код на домофоне, чтобы открыть дверь на участок, и через минуту уже шла по вымощенному камню, ведущему к дому, откуда, к моему удивлению, доносилась громкая музыка.
Я насторожилась.
Бурные вечеринки всегда были мне чужды и противны. Вечеринки – кладезь порока, в которую умещены пьянство, слюнявые омерзительные и нетрезвые лобзания где-то в затемнённом углу, наркотики и танцы в неадекватном угаре. Раньше Клод тоже не любил подобные «мероприятия», считая их явно проигрывавшими на фоне обычных уютных посиделок маленькой компанией, но, видимо, всё меняется и, очевидно, не в лучшую сторону.
Дверь в дом оказалась открыта. Я неуверенно вошла, и меня с ног до головы дребезжанием обдали басы какой-то песни. Я покривилась, но затем сделала невозмутимое лицо и прошла вглубь гостиной, где собрались порядка двадцати человек, и это ещё не «верхушка айсберга».
Клода я обнаружила на диване в углу. Он сидел рядом с каким-то парнем и – конечно же – Беллой. Кажется, среди всех присутствующих мужчин и женщин она была самой младшей и оттого сразу бросалась в глаза.
Я подошла к ним ближе и проигнорировала немного удивлённый взгляд Клода. Это удивление на фоне его общего нетрезвого состояния выглядело весьма живописным.
– Я пришла за своими вещами, – без приветствия известила его я.
– Нора пришла! – воскликнула Белла. Я только сейчас обратила на неё внимание в полной мере: раскосые глаза, счастливая-пресчастливая улыбка. Ясно. Ничего удивительного, зная её ближайшее окружение.
Было странно, что она как в трезвом, так и не в трезвом виде питала ко мне симпатию. Она не ревновала Клода ко мне, несмотря на то, что в подробностях знала историю нашей многолетней дружбы, и это сбивало с толку. Мне было её жаль – добрая и наивная душа, а в голове гуляет ветер.
Клод потушил сигарету о пепельницу.
– Все твои вещи собраны на втором этаже в твоей спальне, – ответил он. – Тебе помочь?
И тут я ляпнула, не подумав, но потом поняла, что это не было ошибкой:
– Пускай Белла мне поможет.
Та вся просияла.
– Конечно, Нора! Пошли!
Уже на втором этаже в моей бывшей комнате я, как бы занимаясь упаковкой вещей в коробки, спросила:
– Как дела, Белла?
Белла аккуратно складывала мои многочисленные блузки в стопочку.
– Знаешь, я была так счастлива, когда победила в шоу талантов, но сейчас я понимаю, что стала ещё счастливее. Благодаря Клоду.
Я усмехнулась, не ожидая ничего другого.
– Да, Клод умеет делать людей счастливыми.
«А потом сбрасывать их с небес на скалы», – подумала я про себя.
– Твои родители не против, что ты встречаешься с почти что тридцатилетним мужчиной?
– Против конечно. Но они стараются быть понимающими.
– И новости, которые есть о нём в интернете, не пугают их?
Видно, что Белла не любила эту тему, потому как её лоб нахмурился, старя совсем юное красивое лицо.
– Неважно, что он сделал или сказал в прошлом. Важно то, что запутавшихся людей нужно поддерживать.
Тут не выдержала уже я.
– Белла, я пыталась поддерживать его. Я отдала этому всю себя, и куда это меня привело? Ты знаешь?
– Знаю, но, во-первых, я люблю его, а во-вторых, я альтруистка.
– Ты дура.
Белла нисколько не обиделась. Упрямый и глупый ребёнок.
– Скажи, – продолжала я назидательно, – ты просто пьяна или ты приняла что-то ещё? Потому что во втором случае я обязательно найду, как связаться с твоими родителями, и доложу им обо всём, что знаю.
– Зачем тебе портить наше счастье?!..
– Ты потом мне спасибо скажешь, поверь мне.
– Ты просто завидуешь нашей любви.
– Нет, я завидую твоей пока что здоровой психике.
Белла с сожалением произнесла:
– Знаешь, а я ведь искренне хотела с тобой подружиться. Видимо, не выйдет.
– К чёрту дружбу. Я советую тебе подружиться с самой собой, от этого и то больше толку. Так ты хотя бы не наступишь на мои грабли.
Белла уже секунд двадцать нервно мяла в руках мою футболку и не знала, что ответить. Наверное, я создала некий диссонанс между её представлениями о Клоде и моими представлениями о нем, а учитывая её ведомость, этот диссонанс имел все риски стать причиной серьёзных душевных терзаний.
Я вздохнула. Мне всё ещё было её жаль.
– Ладно, прости, Белла. Давай закроем эту тему и поговорим о чём-нибудь отвлечённом.
Цель вправить мозги Белле родилась в процессе этого разговора. Нужно было найти к ней подход и тем самым повлиять на неё.
– Хорошо, давай.
– У тебя есть какие-нибудь увлечения?
Мы проболтали с ней около получаса, пока собирали вещи. Выяснилось, что Белла, помимо своего певческого таланта, обладала талантом рисования. Я очень приятно удивилась такому совпадению, и та пообещала как-нибудь показать мне свои творения. Назначить с ней встречу оказалось очень легко и просто, настолько просто, что тут было бы впору испугаться подобной внушаемости. Мы обменялись номерами, и пока я ждала вызванное мной грузовое такси, поболтали ещё немножко.
В моих планах было следующее: встретиться с Беллой один на один, крепко подружиться с ней, а там уже потихоньку пытаться открыть её глаза пошире – и на Клода, и на жизнь в целом. По сути, я была ей никем, но в моей душе что-то настойчиво скреблось и царапалось, как бы говоря: «спаси её от своих ошибок».
Перед уходом я не обмолвилась с Клодом ни единым словечком. Больше я думала не о нём, а о его девушке.
В день назначенной встречи я уже сидела в кафе и ждала.
Признаться, я немного волновалась: и потому, что боялась провалить свою «миссию» по спасанию, и потому, что после выписки из реабилитации Белла была первым человеком, с кем я назначила встречу, чтобы просто так пообщаться. Мои мозги словно еще не встали на место, и общение казалось мне чем-то, что требует сверх усилий.
Белла пришла через пятнадцать минут. Она пулей залетела в кафе и, вся красная и сияющая, плюхнулась на диванчик напротив.
– Привет! Прости, что опоздала.
– Ничего, Белла, все в порядке. Я как раз выбирала: безалкогольный мохито или бутылочку светлого.
Мои глаза против воли сощурились, взглянув на Беллу. Я ожидала так называемого правильного ответа, и оказалась удивлена, когда та без колебаний сказала:
– Мохито конечно!
– А ты что будешь?
– Если честно, то я ужасно голодная, поэтому я буду спагетти с соусом и лимонад.
Когда официантка приняла у нас заказ и откланялась, я почувствовала себя более свободной от этих «обязательных» условностей вроде выбора блюда или напитка и только тогда, расслабившись, я с намеком спросила:
– Ты принесла?
Белла еще сильнее просияла.
– Да, конечно! – она полезла в свой модный рюкзачок и выудила из него целую пачку разрисованной бумаги. Вернее, сперва мне правда показалось это разрисованной бумагой, однако стоило Белле передать эту охапку мне, я оказалась впечатлена: с первого верхнего листа на меня смотрел любительский, но невероятно детализированный натюрморт. Запечатленный стеклянный графин с янтарной жидкостью поблескивал в умело изображенном эффекте дневного света. Стоящая рядом тарелка с красным виноградом вообще вызвала у меня слюноотделение. Я присвистнула. И это был только первый рисунок.
– Белла, это… замечательно. Ты еще не переходила на полотна?
Пока я медленно, со знанием дела пролистывала остальные рисунки, Белла отвечала:
– Еще нет. Честно говоря, сейчас я больше занимаюсь своим голосом. Впереди у меня еще один конкурс. Ты когда-нибудь слышала, как я пою?
Настало время мне краснеть.
– Нет, Белла, прости. Но это повод спеть мне вживую!
– Я с радостью, – сказала она, с молчаливой благодарностью принимая из рук подошедшей официанты спагетти и лимонад в бутылке. – Естественно, не здесь. Может быть… – она задумчиво пожевала нижнюю губу, – может, ты придешь ко мне в гости? Я хочу познакомить тебя со своими родителями.
– Зачем же?
– Ты прости, Нора, но у меня есть эгоистичное намерение: я хочу показать, что у Клода очень хорошие друзья. Ты тому подтверждение. Ну, и еще я просто думаю, что нам всем будет приятно пообщаться.
Такая искренность подкупала, я не могла не признать. Само же предложение поставило меня в тупик, поскольку Нора практически в открытую просила меня выгородить Клода своей «хорошестью» перед ее родителями и сама мысль оправдывать Клода была мне чужда. Только не после всего случившегося.
– Боюсь, это плохая идея.
Уголки губ Беллы поползли вниз.
– Ну пожа-а-алуйста, Нора. Если хочешь, мы вообще не будем говорить о Клоде. Мы просто мило и уютно посидим вчетвером. Ты просто кажешься мне очень… приятной.
Я подумала. Не сказать, что ответ дался мне легко, но он был вроде как взвешенным.
– Ладно.
– Ура! Ты не пожалеешь, обещаю. Я покажу тебе все свои награды!..
Наши посиделки в кафе закончились ранним вечером, около пяти часов. Я удивилась, но и в этот день мы тоже не разговаривали о Клоде. Белла с пониманием относилась к моей травме, однако не могла понять одного – травма вполне может случиться и у неё. Я ведь знала, зачем она ему. Пускай и неосознанно, но он выбрал ее как очередную жертву, которую можно утащить с собой на дно, а она непререкаемо продолжала верить в бред наподобие раскаяния и дальнейшей непогрешимости.
На самом деле когда-то очень давно мне нужно было впитать мудрость бабушек и дедушек, говорящих, что если человек алкоголик или наркоман, то это его вечный бич, такой человек никогда не изменится. В защиту Клода в голове автоматически всплывала причина, по которой он пустился о все тяжкие, но я тут же блокировала эту слезливую чушь – я научилась это делать.
Дома, предавшись меланхолии и сантиментам, я достала все свои рисунки и наши с Клодом совместные фотографии. Признаться честно, я напилась. Безбожно налакалась вина и сидела над всеми этими ностальгическими бумажками и роняла слезы. Я думала, когда я выйду из реабилитации, история закончится, верила, что все осталось позади, но в руках Клода оказалась еще одна невинная душа. Он сгубит ее, если я не вмешаюсь, если я, пускай хотя бы подспудно, не возьму контроль хотя бы над одним из них, над Беллой.
Утерев сопли, я набрала ей и договорилась о встрече у нее дома на следующий день. Мои мотивы были просты и понятны. Пускай даже Белле они не понравятся, но все это делалось ради ее же блага.
Одевшись в свое самое лучшее милое платье, я взяла такси и поехала по нужному адресу.
Белла с родителями жили в отдаленной, но довольно-таки зажиточной части Нью-Йорка. Их дом был огорожен сплошным бордовым забором, увитым плющом. Белла открыла мне дверь на участок и радостная потянула меня за руку за собой.
– Я так рада, что ты пришла, – поделилась она, толкая дверь белого двухэтажного каменного дома с окнами, сделанными под брамантовы.
Мужчина и женина средних лет – очевидно, мистер и миссис Стоун – ждали нас в просторном светлом коридоре.
– Мам, пап, это Нора – моя хорошая знакомая и подруга Клода.
На последней фразе про Клода те так или иначе напряглись, но все равно проявили дружелюбие, протянув мне по очереди руки.
– Привет, Нора.
– Рады приветствовать тебя.
Маму Беллы звали Донна, отца звали Майклом. Я запомнила это на всякий случай, чтобы не попасть впросак.
– Здравствуйте, мистер и миссис Стоун, – в свою очередь поздоровалась я, улыбнувшись.
– Обед уже готов, давайте пройдем на кухню, – сказала Донна.
На такой же светлой просторной минималистичной кухне на мраморном столе стоял не то что обед, а настоящий банкет. Горячих блюд насчитывалось около четырех, холодных закусок и подавно было много: это и соления из овощей, и кальмары масле, и свежие черри, украшенные листиками зелени… Я восхитилась умению хозяев дома красиво обставлять стол, чтобы все выглядело так, как будто кто-то решил в последний раз наестся перед концом света.
– Прошу, присаживайся, – все таким же доброжелательным голосом говорила миссис Стоун.
Я села рядом с Беллой напротив ее родителей.
– Я говорила вам, что Нора тоже рисует? – сказал она весело. – Я видела фотографии с выставки, которую организовал для Норы Клод пару лет назад. Ты принесла что-нибудь с собой, чтобы показать? – Белла повернулась ко мне и посмотрела на меня озорным выжидающим взглядом.
Я смутилась.
– Боюсь, мне было бы затруднительно тащить с собой полотна, а рисунки на бумаги очень ранние и не такие впечатляющие, как ты думаешь.
– Ну, ничего, – приободрительно сказал мистер Стоун. – Как-нибудь в следующий раз. Главное, что у тебя есть талант, а он способен дать человеку намного больше, чем деньги.
– Опять ты со своими философскими высказываниями, Майкл! Я же говорилоа, что они иногда бывают слишком тяжеловесны.
– Ничего, я прекрасно понимаю мысль мистера Стоуна, – я успешно – вроде как – попыталась завязать беседу. – Талант создает искусство, а искусство создает прекрасную душу. Деньги на это не способны.
Майкл удовлетворительно улыбнулся.
– Вот она – моя школа.
Я вновь засмущалась. Отчего-то все это общество накладывало на меня обязательство быть искренне приветливой и милой.
– Значит, Нора, ты давно знакома с Клодом, – Донна решила перевести разговор в интересное ей русло.
– Да, несколько лет.
– Так это правда, что говорят о нем?
– Мама! – негодующе воскликнула Белла. – Опять ты за свое. Я же просила.
– Ладно-ладно, прости, – Донна примирительно подняла руки вверх. Я сомневалась, что она оставит эту тему просто так, но пока ее удалось благополучно избежать – не знаю, рада я была этому или нет. – Нора, почему ты не ешь?
– Потому что вы насели на нее и она растерялась, – обиженно пробубнела Белла, тоже откладывая свою вилку.
– Белла, все в порядке, – спокойно произнесла я, ничуть не осуждая небольшой семейный спор. – Я ем, миссис Стоун. Мне действительно нравится ваша индейка.
– Давайте поговорим о чем-нибудь отвлеченном, – предложил Майкл.
Мы дружно согласились.
В основном родители Беллы расспрашивали меня о моем образовании, о моей работе, которой я правда еще не обзавелась снова. Я старалась отвечать максимально открыто и искренне, что давалось мне тяжело после пережитого. Я действительно старалась.
За разговорами мы провели около часа. Донна оказалась строгой, но понимающей, насколько я поняла, женщиной, а Майкл – мудрым, добрым мужчиной. Вместе они образовывали любящую семью. Одна беда – она слишком сильно любили свою дочь. Такой вывод я сделала на основании того, что они, несмотря на свои внутренние протесты, все же позволили ей встречаться с такой персоной как Клод. Несколько раз в процессе разговора они пытались побольше разузнать о нем через меня, но Белла это пресекала, а те шли у нее на поводу.
Нам удалось поговорить, когда она, вспомнив, что обещала показать мне свои награды, убежала к себе в комнату, чтобы достать их из своих «забытых пыльных коробок».
На тот момент я уже помогала мистеру и миссис Стоун прибирать посуду со стола. Было видно, что Донна очень напряжена, она хотела что-то спросить, но сдерживала себя. Подав ей очередную тарелку, я, выдохнув, сказала:
– Вы можете сказать.
Та вопросительно посмотрела на меня.
– Я знаю, что вас волнует. Спрашивайте.
– Хорошо. Тогда скажи мне, Нора, скажи честно, Клод – тот, кому можно доверить жизнь моей дочери?
Эти глаза, поддернутые пеленой влаги и бесконечной материнской любовью, смотрели прямо в мои и требовали ответа. Я не могла их обмануть.
Майкл застыл где-то за нашими спинами и внимательно слушал.
– Я не могу сказать вам со стопроцентной вероятностью, – наконец отозвалась я глухо. – Клоду, которого я знала раньше, я бы доверила свою жизнь. Но не сейчас. Только не сейчас.
Донна приложила руку ко лбу, как будто ей внезапно стало плохо.
– С вами все в порядке?
– Да, я просто… – несколько раз она глубоко вздохнула. – Я не могу противостоять ей. Если она чего-то хочет, она это получает.
– Может, потому что вы недостаточно ей противостоите?
Она ни капли не обиделась, понимая, что я тоже хочу помочь.
– Мы можем запретить ей с ним видеться. Но она возьмет свое, когда ей стукнет восемнадцать. Ты бы знала, как она упряма, Нора.
К беседе подключился подошедший поближе мистер Стоун.
– Что конкретно Клод сделал тебе?
А вот это уже был вопрос по существу. Я бы хотела сказать, что он просто сломал мне жизнь, но не желала пугать своим ответом так сильно.
– Клод просто идет у себя на поводу, игнорируя тех, кто искренне хочет ему помо…
– Я принесла! – воскликнула Белла, несясь с большой гремящей коробкой в руках из-за угла. – Нора, смотри!
Нас прервали, но и продолжать этот разговор не имело смысла – я уже сказала все, что хотела сказать и донести. Но моя миссия по спасению Беллы была еще не окончена.
На следующий день я приняла от нее входящий звонок и хотела было поприветствовать ее добрым утром, однако о милой болтовне пришлось тут же забыть.
– Как ты могла? – с ходу раздалось в трубке. – Я понадеялась на тебя, поверила, а ты… Ты просто сговорилась с ними! Ты им сказала!
Назревало что-то очень неприятное, поэтому пришлось сразу взять себя в руки, чтобы не выглядеть блеющим оправдывающимся барашком.
– Белла, твои родители – умные люди, которые все видят и понимают и без моей помощи. Они просто спросили у меня, и я ответила.
– Но ты могла встать на его сторону! Он разве мало для тебя сделал?
– Довел меня до наркомании и нервного срыва, ты хотела сказать? Ну да, огромное ему за это спасибо.
– Ты бы знала, как он раскаивается, но ты даже не хочешь слушать. Я правда думала, что мы подружимся, но… Ничего не выйдет, Нора.
Как всегда – юношеский максимализм. Я надеялась образумить ее.
– Белла, подожд!.. Черт.
Она кинула трубку.
Следом я выматерилась.
Может, все-таки мне стоило влиять на Беллу напрямую, не через ее родителей? Может, это правда выглядело некрасиво? Меня ослепила цель уберечь ее от моих ошибок, но иногда пускай человек тебя ненавидит, но останется целым и невредимым.
И все же, мне стоило извиниться. По крайней мере, для успешного продолжения моей миссии.
Я долго настраивала себя. Дней пять. «Прости» никак не хотело идти с языка, словно оно подавлялось свойственной мне упрямостью, продиктованной как гордостью, так и принципиальностью. Гордость – понятное дело, а вот моя принципиальность зиждилась на убеждении, что нельзя сдаваться – нужно огородить Беллу от ошибок.
На шестой день я набрала ей. Пошёл первый гудок, второй, четвёртый, седьмой…
– Белла, это Нора, – произнесла я, когда трубку подняли.
Однако это была не Белла.
– Нора! Нора, это я…
– Клод? – Я не смогла скрыть презрение в своём голосе. – Белла, получается, у тебя?
Повисло молчание, сопровождающееся непонятными звуками, похожими на хлюпанье.
– Да, да, она у меня. Нора, – тут я напряглась, – приезжай. Приезжай, это срочно.
Моё сердце упало куда-то в пятки, а в груди заледенело.
– Что случилось?..
– Просто приезжай. Нора, прошу тебя. – Клод, как я поняла, в открытую рыдал.
Я не знала, что случилось, не знала, почему что-то случилось и уже тем более не знала, как решить проблему, о которой не имела никакого представления. Клод скинул звонок, оставив меня в сильнейшем смятении.
Этот день я запомнила навсегда.
Такси, которое я заказала, как назло медленно прорывалось через цепи длиннейших пробок. Я смотрела в окно на пейзажи огромного города и не чувствовала никакого воодушевления, хотя раньше мне требовалась самая малость, чтобы напитаться вдохновением. Я была напряжённой и натянутой как струна, готовая лопнуть. Но в этом чувстве ещё есть спасение, нежели в том чувстве, когда струна все же лопается – это больно и, к сожалению, необратимо.
Когда мы прибыли к участку Клода, я поспешно оплатила поездку наличными, забыв про сдачу, и выскочила из машины. Стоило мне подойти к домофону, как дверь на участок открылась и из неё выглянул Клод. Его глаза были мокрыми и красными.
– Быстрее.
Путь до дома казался мне вечностью, хотя прошло всего десять секунд, если не меньше. В холле я скинула свой рюкзак прямо на пол и проследовала за Клодом. Перед глазами промелькнули многочисленные комнаты и прочие пространства дома, прежде чем мы остановились в гостиной.
Клод всхлипнул и подошёл к дивану.
Кажется, я уже говорила, что хорошо запомнила этот день?
Досконально.
Я запомнила каждую фразу Клода, каждую его попытку приблизиться к лежащей на диване Белле, словно он хотел её коснуться, но не мог, не смел. Я запомнила, как Клод в жесте отчаяния схватился за голову. Но самое главное – я навсегда запомнила безжизненный взгляд открытых девичьих глаз, смотрящих перед собой, но внутренне устремлённых в бездну; я запомнила, как при этом небольшая грудь тихонько вздымалась под белой полупрозрачной блузкой; я запомнила безвольную откинутую на спинку дивана тонкую руку с совсем еще юношеским ярким браслетом-брелоком.
– Что ты сделал? – Я медленно подошла ближе к дивану. – Что, твою мать, ты сделал?
Клод снова всхлипнул.
– Я не знаю, мы просто баловались и…
Его слова подтвердились валяющимися у ножки дивана шприцами.
На вмиг ослабевших ногах я вплотную приблизилась к безвольному телу на диване. Помахала перед лицом рукой. Коснулась запястья. Потрясла за плечо. Ничего.
Я осела на колени перед диваном. Шум крови в ушах начал нарастать. Я не слышала ничего вокруг, только этот шум. Я не слышала стука собственного сердца, не слышала дыханья Клода. Спустя минуту раздался мой приглушённый голос, так как на крики у меня больше не хватало моральных и физических сил после огромного количества времени нашего с Клодом противостояния:
– Ты вызвал скорую?
Клод сел рядом, взяв Беллу за руку. По его лицу текли слёзы.
– Нет.
– Ты обязан позвонить.
– Знаю.
Блузка, вторя поднимающейся и опускающейся груди, едва шелестела. Белла всё так же лежала на своём месте. Ни движения, ни шевеления.
– Чем ты думал? – наконец обратилась я к Клоду. – Чем ты думал, когда разрешил ей попробовать?
Тот молчал. Кривил губы. Утирал сопли и слёзы.
Когда я набрала телефон скорой и приложила телефон к уху Клода, он не стал противиться. Это был Клод, как всегда запоздавший в своих сожалениях, и делающий определённые выводы только после того, как всё уже случалось.
Скорая приехала через двадцать минут. Это были самые напряжённые двадцать минут в моей жизни. Все это время сидела рядом, смотрела в пустоту и ощущала разрастающееся в груди ничто.
Два врача осмотрели Беллу, провели несколько стандартных манипуляций. Первым вопросом было:
– Что она приняла?
Этот вопрос был задан бесстрастно, для справки. Врачам никогда не было дела, что произошло и по чьей вине – они просто выполняли свою работу, но, несмотря на это, при ответе голос Клода нешуточно дрожал:
– Героин.
Стоя поодаль, я закрыла лицо руками, наконец осознавая в полной мере, что произошло. Теперь я точно знала, вот это – конец. Клод достиг своего дна. И это то, что останется таковым всегда.
Он уехал в машине неотложной помощи вместе с Беллой. Я же предпочла дойти до больницы сама. Мне нужен был свежий воздух, мне нужно было привести мысли в порядок, мне нужно было просто порыдать одной, и плевать, что идущие навстречу люди смотрели на меня. Я шла и выкуривала сигарету за сигаретой. Я ощущала, будто надо мной сомкнулись тёмные воды – беспросветно и бесповоротно. Только у больницы мне удалось кое-как настроиться на предстоящую беседу с главным врачом.
На ресепшне я представилась сестрой Беллы и поднялась на третий этаж. Клод уже сидел там, но недолго – через пять минут из палаты вышел врач.
Я подошла ближе и перестала дышать. Грудь сдавило в тиски.
– Что я могу сказать, – произнёс врач. – Вследствие передозировкой сильным наркотическим веществом юная девушка находится в так называемом вегетативном состоянии.
Я моргнула. Мне не были понятны все эти медицинские термины, поэтому врач, сочувствующе вздохнув, пояснил:
– Она овощ.
Мы молчали, едва дыша.
– Её не вывести из этого состояния. Девчонка молодая, по идее сильная, но ненормированная доза героина имеет крайне пагубный эффект. Такое случается, если мозг человека вырабатывает неправильные вещества. Словом, подвержен депрессивным эпизодам. Кто за ней недоглядел мне неважно – важно будет полиции. А теперь прошу прощения, мне нужно позвонить её родителям.
Утерев несколько сорвавшихся слезинок, я посмотрела в палату через окошко. Медсестра поправила подушку и накинула одеяло на равнодушное тело семнадцатилетней Беллы Стоун.
* * *
Если подводить итог моей дружбы с Клодом Гарднером, то, по прошествии времени, я могла сказать только одно, о чём в своё время говорила мне мама: сделай всё то, что делают друзья, – и уходи. Конечно, лучше всего «упасть» и разбить розовые очки сразу, чем потом падать свысока и насмерть, но если человек вдруг всё же наступил на эти грабли, то первый вариант вполне себе подходил. Однако, учитывая, что Божьи промыслы никому не известны наперёд, то можно предположить, что хорошо, что так случается. Всё к лучшему. К Клоду я теперь относилась как к жизненному уроку – не плохо и не хорошо, и это помогало мне жить дальше.
Сейчас, в последний раз покидая комнату для свиданий, я знала – мы с ним уже совсем другие люди. От Клода осталась только горстка бесполезных сожалений, от меня же… Я не знала, что осталось от меня. Скорее, я могла сказать, что наоборот меня покинуло: это вера в людей и умение безусловно любить. Говорят, мол, любят не за что-то, а вопреки. Глупая идиотская фраза. Я любила вопреки, и это принесло мне только лишь головную боль.
Иногда я сравнивала себя с Беллой Стоун. Каждую пятницу я приходила в больницу, наносила визит в её палату и подолгу сидела рядом, наблюдая за безмятежным лицом, которое больше никогда не выразит никаких эмоций. Вся её былая прыть, все её попытки выгородить Клода перед всем миром и самой собой были наивны, как когда-то были наивны и мои попытки. И я её не винила. Я винила только себя, потому как именно я стала связующим звеном между ней и Клодом, это я должна была оказаться на её месте, ведь сам факт их отношений был спровоцирован долгим отсутствием меня в жизни Клода. Ему нужна была я. Белла – просто замена, неудачно обернувшаяся трагедией не только для Клода, попавшего за решётку, но прежде всего для неё самой.
Если бы я писала автобиографию и обратилась к читателю, как обыкновенно обращаются к ним многие авторы на первых страницах, то начала бы именно так:
(Не)Падайте. Это ваш выбор.
* * *
Клод Гарднер отсидел в тюрьме несколько лет сразу по нескольким статьям. К своей разрушенной актёрской карьере ему вернуться так и не удалось.
Нора Фирс стала знаменитой в узких кругах художницей и открыла свою художественную школу. Помимо прочего она оказалась активно вовлечена в социальное волонтёрство и помогала тем, кто переживает в жизни депрессивный период.
Нила Уайтри обвинили в домогательстве к начинающей шестнадцатилетней актрисе и отправили под стражу, признав его виновным.
Клод и Нора больше никогда не встречались.
