Текст книги "(Не)Падай"

Автор книги: Дарья Квант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава четвертая

У Клода начались заслуженные выходные. Перед нами – учитывая, что я проживала у него – открывались прекрасные перспективы совместного времяпровождения. Во-первых, я хотела немного порисовать Клода, так как давно этого не делала, во-вторых, Клод уже третий год обещал пристрастить меня к просмотру анимэ, а в-третьих, погода в эти дни была словно создана для того, чтобы посидеть где-нибудь в каком-нибудь укромном ресторане на летней веранде. Клод уже давно не прятался от папарацци, не желая, как он выражался, ставить свою жизнь на паузу, но уединённость места была важна именно для меня, непривычной к тому, что кто-нибудь исподтишка запечатлит моё лицо не в самых удачных ракурсах, которое потом разойдётся по Интернету со скоростью света, как уже было однажды (благо, моё появление с Клодом на публике не вызвало слишком большого ажиотажа).

В общем, планов у меня было много. Но ни одни из них не осуществились.

С момента возвращения со съёмок Клод практически не покидал свою комнату. Иногда он выходил, чтобы посетить уборную и ещё реже выходил, чтобы взять из холодильника микроскопическую порцию еды, которую тоже ел в комнате. Выглядел Клод ужасно. Он носил одни и те же домашние штаны и футболку, волосы на голове засалились, превратившись в нечто, напоминающее почерневший от грязи моп^[8], а от самого его тела пахло потом за три версты – ещё бы, за все эти дни я ни разу не видела, чтобы Клод посещал ванную комнату.

Иногда мы перекидывались очень короткими фразами, вроде «доброго утра», хотя утро для Клода начиналось часа в два дня, что было просто поразительно и далеко не в хорошем смысле. Я не лезла к нему, находя это бессмысленным, потому что в ответ как всегда будет звучать «всё нормально», но это не означало, что я не беспокоилась. На четвёртый день его апатичного поведения я не выдержала. Самый верный признак, что что-то не так – помимо прочих очевидных признаков – это то, что наше совместное проживание не ощущалось таковым, так как мы были словно отделены друг от друга невидимой стеной.

Я постучалась в дверь его комнаты и вошла. Клод лежал на боку спиной ко мне, не шевелясь, поэтому мне пришлось обойти кровать с другой стороны.

Я удивилась отсутствию реакции, ведь глаза его были полностью открыты.

– Клод, – я аккуратно присела на край кровати, несмело коснувшись его немытых волос, – тебе нужна какая-то помощь? Только скажи, и я постараюсь что-нибудь придумать.

Несколько секунд он молчал, но всё же в итоге родил тихое хриплое «нет».

– Тогда ответь – что с тобой происходит?

– Ничего.

– Ты принимал что-нибудь за эти дни? Скажи мне. Прошу.

Дрогнувшим голосом Клод отозвался:

– Да.

Если честно, у меня уже опускались руки.

– Зачем, Клод?..

Я посмотрела прямо в его глаза, уставившиеся перед собой, и увидела, как у нижних век собираются слёзы.

– Мне нужно.

Видеть его такого разбитого и едва живого – невыносимо и, как казалось сначала, невозможно, ведь солнце не может потухнуть. Но вот оно – полумёртвое, остывающее. В итоге оно полностью остынет и больше никогда не загорится вновь.

Меня одолели горечь и упрямство, вызванное желанием понять, в чём дело, поэтому я принялась анализировать, однако анализировать слишком долго не пришлось, потому что я знала один важный и говорящий сам за себя факт – Клод вернулся разбитым именно после съёмок, как возвращался разбитым сто раз до этого. Видимо, это была последняя капля, превратившая его в безвольное аморфное тело всего за четыре долбаных дня. Я до последнего открещивалась от этой мысли, но было глупо отрицать – у Клода на лицо все признаки депрессии.

Чуть позже я позвонила Майку с чётким несокрушимым намерением получить хоть какие-то ответы.

– Нора, привет! – поздоровался Майк радостно, но в этот момент любая радость мне претила.

– Ты знаешь Клода много лет. Скажи мне, Майк, у него когда-нибудь была депрессия?

– Н-да, неожиданно, – смутился Майк отсутствию приветствия с моей стороны. – Ты сама знаешь, что у него было тяжёлое детство из-за родителей-алкоголиков. Да и в киноиндустрию путь был не особо лёгким, ему много раз отказывали в ролях…

– Давай по существу – когда у него была депрессия, если она точно была?

– Где-то в подростковом возрасте. Ему было лет шестнадцать. А что такое, Нора?

Я была намерена идти до последнего, выжать всю информацию, какую можно.

– Однажды ты сказал про какую-то аббревиатуру из четырёх букв, помнишь? Скажи мне её сейчас.

На том конце трубки Майк тяжело выдохнул.

– ПТСР. У него была депрессия на фоне ПТСР. Других подробностей не знаю.

Паззл начинал потихоньку складываться, но этого было недостаточно.

– А Нил Уайтри? – нетерпеливо спросила я. – Они знают друг друга. Когда они познакомились на самом деле?

Майк легко и просто выдал, явно не задумываясь:

– В шестнадцать, на съёмках какой-то рекламы. – Спустя секундную паузу он спросил снова: – Что случилось-то, ты скажешь?

Я уже была не способна говорить. Язык словно сковало, а губы онемели. Рука, держащая мобильный у уха, заскользила вниз, пронзённая внезапными иглами слабости.

О Боже.

Господи-Господи-Господи.

Только спустя минуту я осознала, что повторяю вслух это «Господи» как умалишённая. Меня больше не волновал Майк; звонок, с которым я забыла прекратить; не волновало, что я была несколько груба с ним в попытке выведать информацию. Голову занял только один факт, который виделся мною абстрактно, но который я была не в силах сформулировать мысленно в чёткие слова.

Я прикрыла рот рукой, издав краткий громкий всхлип. Этого не могло быть.

Теперь всё встало на свои места, но легче не сделалось – наоборот, только хуже. Есть вещи, о которых ты просто не хочешь знать, такое явление вполне нормально. Нормально избегать что-либо, приносящее боль. Хотела ли не знать я? Хотела. Но кем бы я стала после этого? Отвратительнейшей подругой. Слабаком, прячущимся за стену в тот момент, пока родной ему человек молчаливо вопит о помощи. Мой выбор – знать или не знать – был очевиден.

Утерев готовые вот-вот хлынуть слёзы, я поднялась на второй этаж в комнату Клода. После моего ухода он так и не поменял своего положения. На это было невыносимо смотреть.

Как и в прошлый раз, я села на краюшек кровати. Как и в прошлый раз я осторожно коснулась его волос. Но одновременно с этим всё стало словно другим. Мой мир изменился ровно в тот момент, когда я узнала. Наш мир изменился, потому что всегда и уж тем более с этого момента я готова была погрузиться в ту пучину отчаяния вместе с Клодом, иначе и быть не могло.

Я понятия не имела, что сказать теперь. Или слова не требовались? Может быть, молчание – та единственная солидарность, в которой действительно таилась вся сила, в отличие от других, «шаблонных» солидарностей?

Слёзы начали скатываться по моему лицу. Я не контролировала их, но мне очень важно было дать понять, что я знаю, что безумно сожалею и что слова, вышедшие из-под пера даже самого талантливейшего знатока чувств, не выразят моей горечи в полной мере, поэтому я собиралась сохранять это священное молчание.

Клод хоть и смотрел в одну точку, но чувствовал, какие эмоции одолевали меня. Медленно, словно с большим усилием, он приподнял голову и положил мне её на колени, наконец позволяя себе открыто заплакать.

Он слишком долго держал всё это в себе, и теперь этой безмолвной истерии будто не было конца. Клод сжимал пальцы на моей коленке, содрогаясь в рыдании, и слабой рукой утирал слёзы, которые падали на мои бриджи вместе с другими – моими – слезами.

Спустя какое-то время буря поутихла, давая дорогу новым эмоциям. Первой моей реакцией после разговора с Майком была та самая горечь, пустотой расползающейся внутри, а теперь, когда осознание более-менее уложилось в голове, я ощутила всепоглощающие ярость и злость, на которые была способна. Страшно было не это. Страшно то, что сам Клод, являясь жертвой, не был способен на злобу, которая позволяет двигаться дальше, – только на бесконечное самоуничижение, хотя он ни в чём не был виноват. Что испытывают люди, когда с ними происходит такое? Унижение, презрение к себе и своему очернённому телу, все оттенки «ювелирной» боли, которая до упора врезалась в естество мелкими расщеплёнными и оттого более ранящими осколками.

Я сидела рядом с Клодом около часа. Выплакавшись до опухших глаз, он смог заставить себя спуститься на кухню, чтобы цивилизованно покурить и попить воды.

– Проблема в том, что я ничего не замечал.

Голос Клода был пугающе ровным на этих словах. Сам Клод сидел на стуле, подобрав под себя одну ногу, а руки недвижимо лежали на столе, словно забыли даже о маломальской жестикуляции, шевелясь только в том случае, когда нужно было стряхнуть пепел в пепельницу.

– Он был мил и дружелюбен со мной, я ни о чём не подозревал, – продолжил он монотонно. – На следующий день, после съёмок, когда мы остались одни… – Клод взял паузу, чтобы сосредоточенно вдохнуть и выдохнуть; это успокаивало его. – Мне было шестнадцать. Чёртовых шестнадцать лет.

– Почему ты не обратился в правоохранительные органы? – осторожно спросила я, боясь, что неверные слова и действия могут стать причиной очередного депрессивного психоза.

– Кто бы мне поверил, Нора? – риторически вопросил он, мрачно усмехнувшись. – Я был всего лишь мальчишкой, мечтающим о славе. Любое моё заявление причислили бы к попытке сыграть на чёрном пиаре. Я никому не говорил о том, что случилось, а денег на психотерапевта у меня просто не было. И недавно, когда я снова увидел его лицо и представил, что мне придётся работать с ним бок о бок… Я снова сломался.

Я старалась вести себя бесстрастно, не показывая дотошной жалости и стараясь вести себя профессионально, как если бы Клод сейчас разговаривал с настоящим специалистом.

– Он больше не лез к тебе? Сейчас, на съёмках.

Клод покачал головой, выдыхая дым.

– Он ведёт себя непринуждённо, будто ничего и не было. Ну да, конечно – для него это пустяк – сломать чужую жизнь, а я… на самом деле после этого я уже никогда не был целым.

Я сразу же вспомнила о той «фоновой» постоянной боли, которая плескалась в глубине его глаз.

– Я хочу жить дальше, Нора, хочу забыть это всё, хочу перестать опускаться на дно и хочу перестать налегать на наркотики.

– Ты правда этого хочешь? – Я посмотрела на него с надеждой. – Правда готов отказаться от наркотиков?

– По крайней мере, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И ты нужна мне. Знаю, это звучит эгоистично, но иначе, иначе я просто не справлюсь.

– Мы справимся. Вместе.

Вопрос о конфиденциальности произошедшего даже не стоял – он подразумевался сам собой. Никто не должен был знать, даже Майк и Генри. Обнародовать случившееся Клод не собирался, он категорически был против, никак не обосновав мне своё решение, хотя я искренне считала, что такому уроду, как Нилу Уайтри, самое место за решёткой. Но я могла понять Клода – сейчас, на восходе его карьеры, подобная огласка ни к чему, хотя и не исключала просто обычные стыд и страх, которые может испытать подверженный сексуальному насилию человек. Словом, мы не торопились об этом распространяться. Нужно было сосредоточиться на последствиях, а именно – на депрессии и зависимости Клода от травки, колёс и всяких порошков.

Я знала, на что шла, когда сказала «мы справимся, вместе», но не могла представить, что масштаб проблемы так пугающе велик.

Клоду было плохо. Сначала его состояние казалось просто плачевным: он передвигался по дому как в воду опущенный и продолжал бесцельно коротать время у себя в комнате на кровати. Я иногда заглядывала к нему, чтобы убедиться, что он не совершает никаких наркотических поползновений, и это всё, что я могла.

Дома у Клода не было никаких заначек, иначе он давно бы пребывал на пике блаженства. Сейчас же он находился в очень шаткой, ломкой и до ужаса болезной «кондиции».

– Клод, тебе что-нибудь нужно? – спросила я в первые дни нашей совместной «борьбы».

Лежащий на боку в позе эмбриона, Клод, заплаканный и взвинченный, сумел пошутить, вопреки кривящимся от подступающих рыданий губам.

– Травки. Было бы неплохо.

– Нельзя. Ты же знаешь.

Конечно, Клод знал.

– Ты всё ещё не хочешь обратиться к специалисту? – на пробу спросила я, на что Клод нервно мотнул головой и снова непроизвольно принялся жевать свои губы. – Знаешь, с твоими доходами ты вполне смог бы обеспечить себе полное неразглашение.

– Я сам. Справлюсь, – с трудом выговорил он, утирая мокрое вспотевшее лицо о наволочку. – Ты пообещала мне быть со мной, поэтому я прошу тебя – не пытайся внушить мне необходимость в специалисте.

И я послушала его.

Где-то на четвёртый день воздержания для Клода начался настоящий Ад. Я много читала о симптомах, но увидеть нечто подобное вживую… Надо было обладать повышенной стрессоустойчивостью, потому что Клода не только выкручивало на кровати. Он почти скулил. Про приёмы пищи вообще говорить не стоило. Их просто не было.

Клод, осунувшийся и бледный, находился под моим наблюдением практически непрерывно.

– Я больше не могу, не могу… – бормотал он измученно, сильно сжимая пальцами перекрученное его возней одеяло. – Мне нужно хоть что-нибудь. Только чуть-чуть. Я клянусь.

– Я просто могу принести тебе сига…

– Да к чёрту эти сраные сигареты! – раздражённо выкрикнул Клод. – Мне нужно что-то серьёзное, серьёзное и долгодействующее. А ты, долбаная святоша, стоишь надо мной как заботливая мамаша и нихрена не понимаешь.

Что ж, по крайней мере я понимала одно – то, что всё это говорил не Клод. Это не давало мне раскиснуть и воспринимать все его слова близко к сердцу.

– Ты знаешь, что первые дни самые тяжёлые. И мы договорились переждать их вместе. Помнишь?

Клод ничего не ответил.

Я давала себе отчёт в том, что он всё понимал. Понимал, как важно на этом этапе обрубить зависимость, словно ядовитый плющ; понимал, что только сила воли способна дать ему желаемое освобождение. Понимал, но как и любой другой наркоман вступал в конфронтацию со всем, что пыталось отгородить и отдалить его от той реальности, в которой наркотик – одно-единственное мерило счастья и блаженства. Однако надо было отдать должное какой-никакой выдержке Клода, иначе он давно бы сорвался со своей кровати и ушёл из дома в поисках какого-нибудь вещества. Был у него личный дилер или нет – неважно, важен сам факт проявляющегося стоицизма, не позволяющего с головой окунуться в бесконтрольную маниакальную тягу. У Клода, конечно, случались помутнения рассудка, но просветления тоже наблюдались.

В один день Клод вышел из своей комнаты и спустился вниз на кухню. Нельзя сказать, что его шаг был бодрым. Он был обычным, таким, каким шагают люди, возымевшие какую-то пустячковую цель, а целью Клода как раз оказался холодильник. Он открыл его, бегло окинул взглядом содержимое и на удивление уверенной рукой достал жульен в прозрачном горшочке, который я приготовила вчера в надежде, что Клод спустится и съест хотя бы немного. Как и положено цивилизованному человеку, он разогрел еду в микроволновой печи, после чего сел за стол, вооружившись вилкой и заодно – готовностью съесть всё до последней капли расплавленного сыра. Как такового аппетита за ним не наблюдалось, зато видна была решимость начинать потихоньку возвращаться к жизни, поэтому я всячески поддерживала его: и взглядом, и лёгкой одобрительной улыбкой, когда сидела напротив и пила кофе.

– Ну, как самочувствие?

– Закинуться хочется, – хмуро посмотрел он на меня.

– Тебе нужно отвлечься. Кажется, у тебя скоро последний этап съёмок?

– Послезавтра.

– Ты сможешь?.. – не окончила я вопроса, побоявшись показаться не верующей в его силы, но Клод поспешил меня успокоить.

– У меня нет выбора.

Перед нами стояла непростая задача – привести Клода в порядок за один день, и это совсем не про тот случай, когда умудряешься вылечиться от простуды за сутки до работы, потому что она составляет всё твоё финансовое благополучие. Здесь дело было более тонким, требующим, как минимум, руки специалиста, от которого Клод упрямо отказывался, поэтому роль специалиста волей-неволей досталась мне.

Я приносила Клоду в комнату много воды, чтобы обеспечить обильное питьё для его организма, находящегося в сильнейшем стрессе. Следом я заставила его принять контрастный душ. Именно заставила, потому что снова углубившийся в себя и свою ломку Клод всеми силами отнекивался и чуть ли не слал меня к чёрту.

– Это не поможет, как ты не понимаешь?..

– Поможет. – Я чувствовала себя не Норой, а доктором Норой. – Нужно попробовать. Я читала, что…

– Начиталась на сайте «Нет зависимости точка ком»?

– Даже если так, – пришло моё время упрямиться. – Блог о наркомании ведут далеко не дураки. Это первое. А второе – мы идём в душ. Поднимайся.

У меня было стойкое ощущение, что в этот момент Клод меня возненавидел. Да даже пускай так, главное он встал с кровати и последовал за мной.

Я не собиралась заставлять его раздеваться догола, раздеться до трусов было вполне достаточно. Пока Клод ломанными движениями медленно снимал с себя футболку и домашние штаны, я крепко задумалась над тем, сможем ли мы действительно преодолеть это. Люди говорят – не бывает бывших наркоманов, так, якобы, показывает многолетний опыт истории человечества. С другой же стороны можно вспомнить о многих селебрити, которые в молодости имели все шансы «строчаться», но они вовремя взялись за голову и теперь жили нормальной, полноценной жизнью. Хотя кто знает, что творится за закрытыми дверьми их домов? Эта мысль во мне убивала всякую надежду. Я не беспокоилась о репутации Клода, потому что у Голливуда короткая память, как показывает нам история с тем же самым Робертом Дауни-младшим, однако тем не менее лучше избежать публичного краха сразу, чем потом потратить долгие годы на восстановление доверия как коллег в шоу-бизнесе, так и простых зрителей и поклонников.

Клод уже стоял раздетый. Он находился в том состоянии, когда человек не может ничего делать сам, поэтому ждал указаний. Повиновение – единственное, что заставляет шевелиться того, кто пребывает на самом пике упадка и выгорания.

– Залезай.

Клод послушно переступил борт душевой и сам потянулся к кранам.

– Сначала пусти горячую воду, – командовала я, точно строгая надзирательница. – Твоё тело должно хорошенько прогреться, прежде чем попасть под холодную воду. В этом контрасте вся суть.

Обычные вещи вроде принятия душа делались им медленно, лениво, с трудом, но стоит мне, например, только сказать «ладно, иди уже за своими наркотиками» – он тут же подорвётся с места и побежит за ними, сверкая пятками. С алкоголиками то же самое. Да и вообще то же самое с любым человеком, одержимым какой-либо зависимостью.

Клод равнодушно стоял под горячими струями воды, но заметно поёжился, когда я сказала ему включить холодный напор. Мне приходилось «подталкивать» его как ребёнка, хотя Клод был старше меня на несколько лет.

– Давай, Клод. Сперва это неприятно, потом привыкнешь.

– Да, мамочка, – раздражённо процедил он.

В последнее время он в принципе был раздражительным, и раздражительным по-настоящему, агрессивно. Ломка медленно, но верно делала своё дело, благо, у Клода не было склонности нервно ходить по дому, выкручивая руки и ломая пальцы от острой нехватки наркотика в организме – он просто постоянно лежал в своей кровати и метался по ней заведённой игрушкой.

В планах у меня было заставить Клода наглотаться мочегонных средств – от лекарств до травяного чая – и наесться фруктов и овощей. Я хотела использовать все домашние средства, раз Клод категорически не желал обращаться за помощью к специалисту.

После «экзекуции» в виде контрастного душа Клод вернулся в свою постель, куда я принесла ему всё вышеперечисленное. Он, само собой, артачился, но остатки трезвого ума не позволили ему пренебрегать процессом домашнего лечения. Завтра ему необходимо было вернуться на съёмки бодрым, отдохнувшим, свежим, и я делала всё, что в моих силах.

Вечером, когда Клод, еле подняв себя с кровати, спустился вниз, он сел рядом со мной на диване и положил голову мне на плечо. Я тут же нашла его ладонь и сжала.

– Мы на верном пути. Мы справляемся, как я и обещала.

Клод тихо угукнул. Я продолжила:

– На съёмки я пойду с тобой. Твоё состояние всё ещё шаткое, к тому же я не оставлю тебя в компании этого урода, пускай даже вы будете окружены другими людьми. Хорошо?

– Нора.

– Да?

Я не знала, что он скажет в следующую секунду – возможно, он пошлёт меня к чёрту, а, возможно, и скажет несколько ласковых слов… Но я никак не ожидала, что он коротко поцелует тыльную сторону моей ладони и вымолвит:

– Я тебя не заслуживаю.

Кротко я улыбнулась ему.

– Глупости.

На следующий день я подняла Клода около шести утра из-за съёмок. На съёмочной площадке работа уже вовсю начинала кипеть к половине девятого утра, поэтому мы не спеша поели фрикадельки с пастой в сливочном соусе, собрались и выдвинулись из дома.

Клод, само собой, не выспался. Радовало одно – он ни разу не заикнулся о наркотиках, а просто шёл рядом. Водить машину в таком состоянии я ему, конечно, не позволила, потому до нужной точки мы ехали на такси. Надо было отдать Клоду должное, потому как оказавшись непосредственно на самой площадке, он налепил на себя привычную улыбку и принялся как обычно со всеми здороваться после долгого перерыва. Получалось забавно – он играл актёра, который играл ещё одного человека. Забавно. Вру. На самом деле – печально.

Увидев Нила, занявшего свой режиссёрский стул, Клод крепко сжал губы, как будто сейчас кто-то с особым мазохизмом наступал ему на больной палец ноги. Я даже не могла представить, каково ему было, – всё, что я могла, это мысленно молиться за него и его душевное состояние, еле держащее баланс между «нормально» и «плохо».

Пока Клода и других актёров гримировали, я отправилась за двумя стаканами кофе – один латте для меня и один американо для него. Здесь, на съёмочной площадке, делали просто отвратительный по моим придирчивым меркам кофе, и по этой причине я зашла в кофейню через квартал. Вернулась я не так быстро, как хотелось бы, из-за огромной очереди и, попав в пределы съёмочной площадки, я побоялась, что американо Клода умрёт^[9], так как сам Клод уже начинал отыгрывать небольшую сцену с коллегой по фильму.

Я гордилась им. По-настоящему гордилась. Тем, как филигранно он играл своего персонажа, тем, как, забыв о ломке, выкладывался на все сто и, наконец, тем, что он признал у себя наличие зависимости, а это уже первый и самый важный шаг к восстановлению. Оставалось только неукоснительно соблюдать эту аскезу, и я молилась, чтобы сила воли не подвела Клода.

На перерыве он подошёл ко мне и в процессе разговора выкурил две сигареты подряд. Я его в этом совсем не винила. Мы поговорили немного шёпотом о его самочувствии и пришли к выводу, что один съёмочный день он может пережить, при этом не мечась лихорадочно по площадке, а дальше… Дальше уж посмотрим. На крайний случай ему можно было выпить крепкий алкоголь для лучшего сна, но не более того: прекратить быть наркоманом, чтобы стать алкоголиком – сомнительная акция.

– Если хочешь, можешь идти, – сказал мне Клод. – Ты уже достаточно со мной провозилась. Иди домой, ключи у тебя есть.

– Максимум, куда я пойду в ближайшее время – это в аптеку за таблетками от головы.

– Ну вот, видишь, – печально хмыкнул он. – Нервотрёпка со мной наградила тебя мигренью.

– Чушь, – отмахнулась я легко. – Опять болтаешь глупости. Ладно, тебе скоро возвращаться.

– Точно. – Клод потушил бычок об мусорку и выкинул его.

Едва он развернулся, в его грудь впечатался некий субъект среднего роста с русыми короткими волосами и очень длинными руками, судя по тому, как ловко он обхватывал Клода и мёртвой хваткой смыкал их на его спине.

Клод пошатнулся от неожиданности, чуть не упав.

Где-то сзади раздавались крики бегущих к нам двух охранников.

– Ты что, одурел, что ли?! – кричал тот, что пониже ростом.

– Отошёл от него, быстро! – скомандовал второй, обращаясь к «субъекту». – Парень, я не шучу, или хочешь, чтобы тебя дубинками отхреначили?!

Инстинктивно Клод попытался отстраниться и сделать шаг назад, но к нему прилипли так, как обычно обезьяна прилипает к пальме, держась за неё руками и ногами.

– Нет! – вскрикнул парень, когда охранники начали силой тащить его назад. Раздался треск рвущейся ткани рубашки. – Отпустите! Клод!

– Клод, ты как? – участливо я тронула его за плечо.

Он, видимо, ещё пребывал в некотором шоке и ответил мне, смотря на рвущуюся к нему причину беспорядка:

– Нормально.

– Мистер Гарднер, просим прощения, – переведя дух, виновато произнёс один из охранников. – Пацан прошмыгнул мимо нас со скоростью света. Он вам не навредил?

Клод отрицательно мотнул головой, по-прежнему пристально наблюдая за русоволосым парнем.

– Отпустите его.

– Что?.. – ахнул тот, что повыше. – Ни в коем случае, мистер Гарднер! Вы хотите, чтобы этот сумасшедший нанёс вам увечья?!..

Клод прекратил эту болтовню коротким взмахом руки.

– Он не нанесёт мне никаких увечий. Правда ведь?

Парнишка яростно закачал головой, всё ещё будучи скрученный двумя амбалами. Те действительно были крупными по телосложению, и надо быть либо смелым, либо дураком, чтобы попытаться проскользнуть через них, как сделал ранее этот… юноша.

– Ваше право, но мы никуда не уйдём.

Охранники медленно разжали хватку на тонких руках беспредельщика. Тот поправил на себе рукав рубашки, порванной лапищами охранников, пытавшихся его держать.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Алек. Господи, – глаза его загорелись нездоровым огоньком, – я столько раз представлял, как ты спрашиваешь моё имя!.. Клод, – он сделал шаг вперёд, и охрана заметно напряглась, – я просто хотел сказать тебе, что люблю тебя.

– Алек, – осторожно начал Клод. – Сколько тебе лет?

Я стояла и наблюдала со стороны, не в силах вымолвить ни слова, однако понимала, к чему ведёт Клод своими вопросами. На вид парню было лет восемнадцать и, возможно, узнав его имя и возраст, можно было найти его родителей и известить их о неприемлемом поведении сына с дальнейшим запугиванием полицией. Да, это жёстко, но нездоровым фанатам, которые могут вытворить что угодно, необходимо чётко дать понять, что нужно разделять увлечение и помешательство.

– Мне девятнадцать.

– Не бойся, я не собираюсь писать никакое заявление или что-то вроде того, но ты должен понимать, что есть общепринятые нормы пове…

– Я имею на это право, потому что я знаю тебя. Всегда знал. И я люблю тебя. Хочешь, я прочту поэму, которую посвятил тебе?..

Тяжёлый случай.

Мне было неприятно и одновременно больно смотреть на этого парня, с головой ушедшего в вязкое чувство надуманного гипертрофированного обожания.

– Так, всё, – оборвал его лепетание охранник. – Ты незаконно проник на съёмочную площадку, парень. Тебе пора выметаться. И скажи спасибо мистеру Гарднеру за то, что он был так благосклонен.

Парнишку, схватив за плечо, поволокли к выходу.

– Мы ещё увидимся! Обязательно, Клод!

Когда они отошли, Клод тяжело выдохнул.

– Ты точно в порядке? – спросила я.

– Более-менее.

– Ты молодец, трезво отреагировал.

– Мне пора возвращаться на площадку. Ты в аптеку?

Я кивнула.

– Тогда увидимся позже.

Ребята снимали до позднего вечера, поэтому Клод решил остаться в трейлере. Я не намерена была оставлять его одного, и заночевали мы вместе, правда после пробуждения всё тело затекло из-за неудобного положения, но я готова была идти на такие жертвы. Если бы я поехала домой, Клод имел все шансы сорваться и улепётнуть в поисках травки и колёс.

Клод просыпался с трудом. Я слышала, что люди с депрессией могут спать до двенадцать часов и всё равно не высыпаться. С другой же стороны у Клода была ломка, обычно заставляющая людей лихорадочно бродить туда-сюда потому, что они больше не знают, что делать, если не находятся под кайфом. У Клода была «золотая середина», если, конечно, забыть о том, что творящееся с ним – на самом деле страшно и вовсе не смешно.

До начала съёмок он решил прогуляться со мной до кофейни. Он хлестал кофе литрами, словно он поможет нейтрализовать желание чем-нибудь срочно закинуться. По возвращению мы застали следующую картину.

Вчерашний девятнадцатилетний пацан сидел на своём рюкзаке прямо возле входа и, прижав колени к груди, чего-то ждал. Едва завидев Клода, он подскочил с места и направился нам навстречу.

– О Господи, – едва слышно выдохнула я. – Опять он.

– Клод, привет! Я подумал, что застану тебя здесь, я ведь не просто так сюда пришёл.

Парень был во вчерашней одежде, и у меня создалось устойчивое впечатление, что он активно «сталкерил» Клода.

– Парень, что ты хочешь от меня? – устало спросил Клод, проведя рукой по лицу в измученном жесте.

– Хочу пригласить тебя. – Алек достал из кармана помятую бумажку и протянул её Клоду. – Пожалуйста, не отказывайся. Я обещаю, ты не пожалеешь.

На бумажке был написан номер телефона с красующимся рядом сердечком.

Это уже клиника.

– Алек, – решила вступить я в разговор, – Клод очень ценит, что у него такой преданный фанат, но нужно понимать, что такое личное пространство и личная жизнь.

– Стой, Нора. – Клод мягко прервал меня и сделал то, из-за чего я «выпала в осадок» – взял протянутый номер телефона на бумажке. – Я позвоню тебе, Алек, но пообещай мне, что ты сейчас же пойдёшь домой.

Глаза парня загорелись.

– Правда? Правда позвонишь?

– Правда позвоню.

– Тогда… пока! Ты не пожалеешь, Клод, обещаю!

Когда счастливый парень скрылся с нашего поля зрения, я, ошарашенная, повернулась к Клоду.

– Ты с ума сошёл? Да по нему психушка плачет!

– Не говори так. Это просто парень с явными проблемами в семье и социуме. Думаю, если объяснить ему и разложить всё по полочкам, он прекратит искать со мной встречи.

– Ты не психолог, – резонно заметила я.

– Я лучше. Меня он точно послушает, потому что это я.

Мне оставалось только пожимать плечами.

– И кстати, на нашей встрече будешь присутствовать ты.

– Что? Да ни в жизни! Это же какой-то испанский стыд.

– Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом со мной.

– А мне будет спокойнее, если ты отменишь с ним встречу.

Клод поцокал языком.

– Нора, войди в его положение.

Хоть я и была против, но не могла лишний раз не заметить за Клодом эти его черты добра и справедливости, проявляющиеся даже тогда, когда сам Клод был едва ли способен на моральную поддержку самого себя. Ещё одна причина, по которой я когда-то полюбила его всем сердцем.

Клод позвонил Алеку следующим днём. Тот моментально ответил на звонок, и прозвучавшее из его уст «алло» казалось вдохновенным и нетерпеливым, словно он только и делал, что ждал звонка от Клода.