Текст книги "Дети Балтии-2. Сатурново Дитя(СИ)"
Автор книги: Дарья Аппель
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– С Рождеством, ребята! – воскликнул он.
– С Рождеством, Ваше Благородие, – откликнулись солдаты, которые в этом батальоне почти все были лютеранами.
– Давайте что-нибудь в честь праздника, – предложил Георг и сам начал: "О, Stille Nacht, Heilige Nacht..."
Пруссаки, идущие чуть поодаль Третьей бригады, подтянули.
Иоганн фон Ливен невольно засмеялся и сказал присоединившемуся к нему Лёвенштерну:
– Ну, вот так, как в кирхе, пойдем на французов... Так даже веселее. Я понимаю, что "Эрика" – их батальонная песня, но я просто не могу её слышать, тем более, в таком исполнении.
– Мои казаки поют про "Марусю". У всех бабы на уме, – пошутил Жанно. – Кстати, сейчас же точно Рождество.
– Нам тут подарочек прислали – мальчишек, – сказал Ливен в ответ. – Видели их? Что, в корпусе их там теперь вообще не кормят? Не знаю, что нам с ними делать...
– Устройте стрельбище. – предложил его тезка. – Как у вас с патронами?
– Патронов много, но стрелять некому, – отвечал генерал.
– Так вот. Их десять человек. Встанем на бивак, посмотрим, что они умеют, – проговорил Жанно Лёвенштерн.
Когда стало смеркаться, бригада расположилась в небольшом перелеске. Зажгли костры, поставили палатки.
Лёвенштерн посмотрел на худых подростков, вздохнул горько, потом спросил:
– С ружьями-то обращаться умеете?
– Обижаете, Ваше благородие! – раздался мальчишеский голос.
– Это кто у нас такой смелый? – сурово спросил Жанно.
Мальчишки засмеялись.
– Так, юнкер, выходите из строя. Будете первым, – фон дер Бригген, стоявший поодаль, отдал юноше ружьё. – Вам даётся пять попыток. Считаем по очкам.
Подросток – щуплый, небольшого роста, со светло-русыми волосами, острым, чуть конопатым личиком и серыми серьёзными глазами – уверенно взял егерскую винтовку.
– Как вас зовут? – из палатки вышел генерал, на ходу дожёвывая яблоко.
– Леонтий Дубельт, Ваше Высокопревосходительство, – отравпортовал подросток.
– Так, прицеливайтесь и стреляйте. Удачи, – проговорил фон дер Бригген.
Мальчик взял мишень, легко, плавно нажал на курок. Попал в яблоко. И так все пять раз. Он не менял позу в течение всех попыток. И движения его были отточенные, взрослые, не характерные для необстрелянного юнкера.
– Вы умница, – Иоганн фон Ливен бросил огрызок в сторону. – Где вы учились так стрелять?
– На охоте, Ваше Высокопревосходительство.
– Этого оставляем. Что другие?
Но экзамен прервало появление адъютанта из Штаба с сообщением о срочном военном совете при ставке главнокомандующего. Генерал запахнул шинель и оседлал коня. На прощание он подошёл к юноше и проговорил:
– Wilkommen в мой личный батальон. Если вы балт, как могу судить по вашей фамилии, то, наверное, слышали что-нибудь о стрелках графа Ливена. Я и есть тот самый граф Ливен. Стреляете вы профессионально. Вам здесь будет где практиковаться. Надеюсь, вы убьёте много якобинцев за эту кампанию. Служите честно и выйдете в офицеры. А, может быть, и в военные министры... Бригген! – обратился он к адъютанту. – Ты едешь со мной. И да, ротмистр Лёвенштерн, вот что... Остальных припишите в конные егеря – в эскадроне Врангеля вообще не осталось прапорщиков.
Жанно, иногда исполняющий обязанности начальника штаба бригады по кавалерии, распорядился насчет записи оставшихся ребят в полк, где была самая большая нехватка людей, а
новоиспечённого "ливонского стрелка" поздравил с назначением.
– Ваше благородие... – потом произнес Леонтий.
– Что?
– А почему Его Сиятельство говорил, что я стану военным министром?
– Его брат считался лучшим стрелком Гвардии, ещё когда вы были грудным младенцем.
– Считался? А что с ним стало? – полюбопытствовал юнкер, который от природы отличался пытливым умом. – Он больше не стреляет?
– Нет. Только зверей на охоте, – Лёвенштерну хотелось закурить, но он постеснялся этого делать при почти что ребенке.
– Почему? – юноша почувствовал доверие к этому кавалеристу с мрачным, но не лишенным какой-то трагической красоты лицом.
– Потому что он сейчас сидит в Петербурге, в таком красивом особняке на Захарьевской с колоннами, в уютном кожаном кресле, и подписывает все назначения по армии и Гвардии. Вы слышали о таком графе Христофоре Андреевиче Ливене? Родном брате нашего командира, кстати? Станете старше, и вам, может статься, тоже выдадут отдельный кабинет, кресло, перо, бумагу и человек шесть адъютантов, – Лёвенштерн усмехнулся. – Хотите ли вы этого?
– Не знаю, – честно признался юноша. – Я пока хочу воевать.
– Посмотрим, что вы скажете лет через десять, – улыбнулся ему Жанно. – Кстати, я ротмистр Лёвенштерн. Из тех самых, эстляндских. Если вы из Baltische, то должны слышать что-либо о нашей семье.
– Звезда и лев. "Господу и ближним", – немедленно произнес Леонтий. – Ваш герб и девиз. Я люблю геральдику.
– По метрике я Иоганн-Вальтер, но, если мы с вами перейдём на "ты", то можете называть меня Жанно. Как-нибудь мы ещё поговорим о геральдике. Но пока прощайте.
И он пошел к себе, давать распоряжения по батальону.
...– Который час? – фон Ливен-третий впервые за два часа обратился к своему адъютанту.
– Пол-первого ночи, – посмотрел тот на часы.
Когда они выехали из лагеря и позади остались бивачные костры конных егерей, поднялась метель. Георг втайне опасался, что они по такой погоде не доедут, но его начальник, казалось, не обращал внимания на сей природный катаклизм.
– Снег, – проговорил он, наконец, когда прошло еще полчаса.
– Да. Некстати, – отвечал Бригген.
– Думаю, что там стряслось, если даже бригадных вызывают, – задумался вслух фон Ливен. – Фельдмаршал преставился, что ли? Это неудивительно, в его-то возрасте.
– Наступать собираются, я так думаю. На Пултуск, – сказал Георг, морщась от летевших ему в лицо мокрых снежных хлопьев.
– В этот раз куда нас поставят? Кто его знает, – последнюю фразу генерал проговорил по-русски. Ругаться он тоже предпочитал именно на этом языке. Вообще, в отличие от своих старших братьев, язык, на котором общались его солдаты, Иоганн знал весьма прилично и говорил почти без акцента.
Бригген ничего не отвечал. Он фразу особо не понял, потому что русский знал очень плохо.
Через час они были уже в окрестностях Пултуска, где расположилась ставка графа Каменского.
Алекс проснулся от того, что его кто-то весьма настойчиво тянул за руку. Он закашлялся, выругался и проснулся. Над ним стоял его старый знакомый Макс Ставицкий, пошедший по штабной линии и ныне пребывающий в дежурных адъютантах Главного Штаба.
– Что там?
– Вставай, тебя граф требует! – Максим был взволнован и растрёпан.
Алекс оделся за считанные минуты и обратил внимание, что кровать Майка была пуста, и Лев тоже куда-то ушел.
– Французы пришли? – взгляд Алекса заметался в поисках "Хоакины".
– Хуже, – выдохнул Макс.
– Что может быть хуже?
– Там творится какой-то п-ц... Каменский приказывает отступать до границы. Бросать орудия, – Ставицкий вытер рукавом пот, выступивший у него на лбу. – Только что был приказ наступать, совет собрали, вызвали всех вплоть до бригадных, и тут... Я уж спать пошел, а тут меня вызывают и говорят: "Пиши: "Отступать немедля".
– Что, Бонапарт подошёл со всеми силами? – спросил Бенкендорф.
– Нет, всё в одной и той же поре, – ответил ему приятель и потом, перейдя на шёпот, проговорил:
– Саша, мне кажется, он сошёл с ума.
– Кто? Фельдмаршал? – ошеломлённо переспросил Алекс.
– Ну да... Ты бы его видел. Кричит как буйнопомешанный.
– Господи... – простонал Бенкендорф.
У входа в крестьянский дом, служивший ставкой Каменского, он встретил фон дер Бриггена.
– Слышал? – вместо приветствия окликнул он друга детства.
– Сейчас зайду, послушаю, – отвечал Георг.
...Людей внутри ставки было множество. Алекс и Георг встали рядом со своими начальниками. Граф Толстой нервно ломал сигару в пальцах и шепнул адъютантам: "Чудеса в решете – да и только, господа". Офицеры Штаба, в том числе, Воронцов и Бригген, заняли места за столами, готовясь здесь же писать приказы. Проходя на своё место, Георг шепнул Ливену: "Вот и съездили прогуляться вечерком".
Фельдмаршал, восседающий во главе стола, представлял собой странное зрелище. Он был одет в шлафрок, на голову повязал какой-то платок. Взгляд его блуждал. Беннигсен, как всегда, каменно-невозмутимый, стоял напротив него.
– Пишите все! – объявил граф Каменский. – "Я... властию, мне данной...", – ну, вы знаете, как там дальше – "приказываю все корпуса отвести к границе... Ни в чём чтоб промедления не было..."
Его перебил Беннигсен.
– Господа штабс-офицеры, не спешите писать этот приказ. Я хочу спросить у господина фельдмаршала – как он собирается обосновать перед государем подобное решение?
– Никак! Я здесь главный! Приказываю отступать! – закричал истерично Каменский.
– Осмелюсь напомнить Вашему Сиятельству, что над вами стоит государь император. И в приказах должна быть указана причина вашего решения, – заговорил спокойным, холодным голосом граф Толстой.
– Причина? Господин генерал желает, чтобы я указал причину? – расхохотался главнокомандующий. – Вот вы все, кто здесь – и есть причина! Не могу я вами командовать!
– Постойте. Может быть, разведка донесла неутешительные сведения о неприятеле? – поинтересовался Остерман.
– Разведка! Какая к чёрту разведка! У меня карт-то никаких нет! Куда идём – Бог весть, – отвечал ему Каменский. – И кто у меня в подчинении? Мальчишки! А я кто? Не видите, что ли – старик я, слепой и глухой! Пока всех нас Антихрист не сожрал, вернуться надобно.
Забившись в истерике, он содрал с седых волос платок, бросив его оземь.
– Ваше Сиятельство, – Толстой был несгибаем, и Алекс восхищенно наблюдал за своим начальником во все глаза. – Я генерал-адъютант Его Величества. Докладываю ему напрямую. И что мне ему написать?
– Пишите: "Каменский умывает руки и мальчишками необстрелянными командовать не может", – задыхаясь, проговорил главнокомандующий.
– Вы устали, вам нужно отдохнуть, – вкрадчиво вставил Беннигсен.
– Да... устал я... кругом мальчишки. Всюду. И в Петербурге тоже... – граф упал в обморок. Позвали лекарей.
Когда Каменского привели в чувство, он проговорил здравым голосом:
– Моё слово – отступать. Государю я уже сам написал.
Потом он дал себя увести из комнаты.
Алекс при этих словах чуть не заплакал. Нарышкин же заревел по-настоящему. Ставицкий схватился за голову, а Воронцов продолжал сидеть за столом с отрешённым выражением лица. Начались разговоры – Штаб гудел от них как улей: "Измена...", "Да он просто из ума выжил...", "Вот, в Петербурге назначат так назначат...", "Сколько ему французы заплатили за сию комедию?"
Бригген первым покинул своё место и проговорил по-русски со своим тягучим лифляндским выговором:
– Я не буду ничего писать. Подводите меня под трибунал.
– Отставить, – проговорил граф Толстой. – Я напишу государю о том, что произошло сегодня. Сражение состоится, так как приказ не был отменён. Не следует уподобляться Его Сиятельству. Командиры бригад и дивизий, выводите свои войска на Пултуск в том порядке, как писано в приказах ранее. Говорю как начальник Штаба объединённой группы войск.
Наутро Каменский спешно покинул войска. Толстой послал адъютантов к Буксгевдену – договариваться, чтобы тот подтянул свою армию к Пултуску. Третью бригаду опять оставили в резерве.
Только с рассветом все разошлись из ставки. Алекс махнул рукой Льву, оседлавшему своего коня, и закурил вместе с растерянным Бриггеном и его начальником, которому приказали занять резервные позиции восточнее Пултуска.
– Нормальных слов у меня для того не находится, – проговорил он и многоэтажно выругался.
– Хорошо ещё, что это случилось именно сейчас, а не назавтра, на поле боя, – заметил фон Ливен, с детства привыкший относиться к чужому самодурству и всплескам эмоций с крайней степенью равнодушия.
– А что такого? На поле боя можно было бы его пристрелить, и всё, – жёстко сказал Бригген. – Сказать, что французы.
– Не дай Бог, ты когда-нибудь выйдешь в генералы, – тяжело взглянул на него Бенкендорф. – Станешь как Бонапарт.
– Для Бонапарта я слишком высокий, – улыбнулся Георг.
Сражение под Пултуском было не слишком кровавым и окончилось довольно успешно. Алекс убедился в первый, но не в последний раз в своей жизни, что неумеренное кровопролитие часто предвещает не самый благоприятный исход. Никакого эскадрона ему не выделили – он действовал в качестве адъютанта, посыльного, курьера, его основной задачей было остаться в живых среди града пуль. Воронцов, друг его, с задачей не справился – и свалился вместе с убитой гранатой лошадью оземь, получив какой-то особо сложный перелом правой ноги, с которым пришлось несколько недель проваляться в госпитале. Алекс же был как заговоренный. Так он и написал своей сестре.
ГЛАВА 8
Санкт-Петербург, декабрь 1806 года.
Кристофу не впервой было присутствовать на русских похоронах. Всякий раз он благодарил судьбу за то, что принадлежит к лютеранской конфессии, где все ритуалы сведены к необходимому минимуму. Все эти причитания, еле сдерживаемые рыдания, покойник в гробу со скрещенными крест-накрест руками и непременной иконой в окоченевших ладонях, ладан и свечи, свечи и ладан... Слава Богу ещё, что Долгоруков не оставил после себя ни жены, ни детей – только убитых горем родителей!
Ливен пытался представить в гробу самого себя – и не мог. Тело его бывшего друга, выставленное для всеобщего прощания в церкви Александро-Невской лавры, было обряжено в парадный мундир Семёновского полка, со всеми аксельбантами, орденами, золотыми пуговицами. Лицо покойного князя Петра было ещё красивее, чем при жизни.
Доротея тоже присутствовала на отпевании, смотрела на бесконечные венки, обрамляющие гроб человека, который был отравлен по её наущению. Она вспоминала, что когда-то покойный был её любовником. Какая нелепость!
Приехал государь, промокнул глаза платком, поцеловал покойника в посеревший лоб. Кристофа аж передёрнуло – с него хватило руки. Он пытался сохранить спокойное лицо. "Прости", – повторял граф про себя вместо молитвы. Он не обращал внимания на жену, сущую леди Макбет, особенно в этом платье со стоячим воротником, обшитым стеклярусом. И ни на кого – даже на государя. Только одна из прибывших дам, вся в чёрном с ног до головы, под густой и длинной вуалью, обратила его взор на себя, ибо он один из всех узнал её – по походке, по манере держаться, по холодному блеску серо-зелёных глаз из-под вуали. Като, Екатерина Павловна – и она здесь? Это не случайно. Глубокий траур наводил на кое-какие размышления и выводы, которые Кристофа совсем не радовали.
Дотти, отличающаяся наблюдательностью, тоже поняла, кто эта дама под чёрной вуалью, и зачем она присутствует здесь. Их глаза встретились, взгляды схлестнулись. Но Доротея "пересмотрела" её. Като, отвернувшись, положила красно-белый букет, перевязанный чёрной лентой, прямо в гроб и поцеловала покойного в щёку. А затем удалилась из церкви быстрым шагом.
– Пошли отсюда, меня сейчас вырвет, – шепнула мужу графиня фон Ливен.
Кристоф молча взял её за руку, и они вышли на свежий воздух, казавшийся ещё свежее по контрасту с удушливой атмосферой, царившей на отпевании.
– Скажи, – спросил он, уже сидя в карете. – У тебя был роман с князем Петром?
Молодая женщина обернулась и пристально поглядела на него.
– С чего ты взял? – бросила она равнодушно, но румянец на щеках выдал её с головой.
– Он сам говорил, – Кристоф усмехнулся. – И, судя по твоей реакции, он был прав. Как далеко у вас зашло?
Дотти не отвечала. Муж схватил её за руку и больно сжал её запястье. Хватка у него была стальная.
– Мне больно, – сказала она сквозь зубы. – Отпусти.
– Нет, пока не скажешь мне, как далеко у вас зашло? Вы спали друг с другом?
Графиня резко рванула руку. Не получилось. Свободной рукой она влепила мужу пощечину.
– Как ты смеешь... – прошипела она – второй раз за эти трое суток.
– Я смею. Ибо я муж твой, если уже забыла, – холодно произнёс Кристоф.
– Так вот, – сказала она. – Все, кто будет говорить тебе что-то о том, что я, мол, изменяю тебе, – предатели и враги. С одним таким уже покончено. И притом, мой милый супруг, – неужели ты мне всегда верен?
Её лукавые зелёные глаза смеялись над ним. Граф почувствовал смесь гнева и острого желания – женщина эта злила его намеренно, провоцируя на безумства. Поэтому, когда они приехали домой, он довольно грубо и решительно осуществил свою волю над ней; Дотти даже не успела толком раздеться. Потом, словно почувствовав вину, извинился и проговорил:
– Ты была права. Я не всегда был тебе верен, – и рассказал про великую княжну Екатерину.
Доротея хмыкнула.
– Хорошую ты себе выбрал любовницу. Она может слишком многое. Собрать Гвардию и устроить переворот для неё – раз плюнуть, – ответила она.
– Только где она найдёт столько недовольных?
– Сейчас – нигде. Но если эта война будет вновь проиграна... Если придётся подписать мир с Францией...
Кристоф похолодел, вдруг представив себя на месте государя. Императора Александра простой люд может начать называть "отцеубийцей" – если вся правда о смерти Павла станет широко известна; трон под ним закачается. Като стоит только воспользоваться возможностью произнести эту правду. "Истина – самое опасное оружие", – вспомнил читанное где-то Кристоф.. Если корсиканец разгромит армию – а у него есть все шансы это сделать – ситуация только усугубится. Интересно, сознаёт ли это государь? И какие меры принимает против этого? На что готова пойти принцесса, чтобы свалить брата, ввергнуть его в прах? Все эти вопросы оставались без ответа.
– А ведь такое вполне может быть, – задумчиво произнес фон Ливен. – Война идет в зимний период, это тяжелее. Это раз. Беннигсен и Буксгевден сцепились друг с другом, и я, entre nous, не уверен, что фельдмаршал Каменский сможет их разнять. А отсутствие единоначалия – залог поражения. Это два. Снова трусы в качестве союзников. Это три. Пока навскидку так. Даже если и выиграем, то победа нам дорого обойдётся.
– Пораженческие настроения, – иронично произнеса графиня. – И это говорит главный военный советник Его Величества?
– Meine liebe, – Кристоф выразительно посмотрел на неё. – Признаюсь – я ненавижу войну. Как и все, кто видел её не только на манёврах и парадах. Поэтому всегда стараюсь смотреть на нынешнее положение дел не через розовые очки, а так, как оно есть на самом деле. И нынче вижу – ничего хорошего не выйдет.
– Аустерлиц повторится? – обеспокоенно спросила Доротея.
– Это одному Господу известно, – вздохнул Кристоф.
Дотти подумала: "Господь никогда не делится своими планами. По крайней мере, со мной. По поводу других я не уверена". Опять пахнет опасностью... Что за человека ей дали в мужья? Почему с ним так хорошо в минуты волнений и угроз, и так скучно во время затишья? И что в конце концов выйдет из всего этого? Но ничего не понятно. Остается ждать и молиться, молиться и ждать.
Она прилегла на кровать.
– А всё же, что есть в ней, чего нет во мне? – спросила она. – Я всегда знала, что мужчины не могут быть верными одной женщине. Но всё-таки?
Граф не мог отвечать. Как объяснить ей про раскосый жесткий взгляд этой девушки, про её умопомрачительный запах, про сильное, крепкое, точёное тело так, чтобы Доротея не обиделась и не подумала, что он ищет в Като то, чего нет в ней самой? Тем более, он не ищет... Они просто разные. Дотти своя, она выросла у него на глазах, из неловкой девочки-подростка превратившись в стройную и элегантную даму. Она тоже балтка, лютеранка, говорит по-немецки с тем же ливонским выговором, что и он. А Като... Да, он тоже помнит её маленькой, но вот эта дикая кошка – совсем чужая. Его влечёт к обеим с равной силой. Но по-разному.
– Она может всё, – прошептал он. – Так же, как ты...
– Но я не великая княжна, – усмехнулась Доротея. – Всё с тобой ясно. Она пообещала тебе корону Ливонии, если придёт к власти. Разве не так? А я, как твоя жена... Бенигна фон Тротта-Трейден тоже стала герцогиней Курляндской вместе со своим мужем, да? Слышала, кстати, что она тоже не отличалась красотой, как и я. Ты же из тех мест, должен знать лучше.
– Не сравнивай меня, Ливена, с отродьем конюха, – надменно произнёс Кристоф. – И себя не сравнивай с рябой бесплодной горбуньей, на которой русская шлюха Анна женила своего любовника, чтобы не иметь соперницы в постели.
– Для русских едино всё – сын ли ты конюха или потомок гроссмейстера, – Доротея повторяла то, что ей недавно писал отец. – Для них мы всего лишь немцы. У них нет никакой династической гордости. Сплошное низкопоклонничество перед властелином. И мне очень жаль, что мы вынуждены играть по их правилам. Так что по сути ты будешь очередным ненавистным всем немцем-фаворитом царицы, если Екатерина придёт-таки к власти.
– Нет. Я буду варягом, – усмехнулся он. – Призванным на царство.
Доротея посмотрела на него внимательно. Не думала она, что в её Бонси столько амбиций. Но у нее их не меньше. Она поцеловала его.
Вскоре они заснули.
***
Император Александр Павлович намеренно пропустил день своего двадцатидевятилетия, по обычаю съездив в церковь, отстояв молебен, но все балы и торжества на сегодня отменил. Военное положение всё объясняло – не до веселья, когда на фронте полная неопределённость, очень заботившая его. Хотелось быть там лично – сводкам государь мало доверял. Но стремление рваться на поля сражений он останавливал горькой усмешкой, напоминая себе о том, что ему сказал Чарторыйский: его присутствие там тогда, год назад, связало руки командирам. "В России все слишком рабы", – усмехнулся он, вспомнив Кутузова в день Аустерлица, с его вечным "Как прикажете, Ваше Величество". Нет, надо тогда было сидеть здесь. Ради общего блага. Как же, однако, тягостно наблюдать за войной на таком дальнем расстоянии!
Война. Зачем он во всё это втянулся? Потому что Бонапарт нынче действительно угрожал российским рубежам или потому что дал клятву на могиле одного-единственного великого пруссака в присутствии его внука и великолепной Луизы? Нужна ли была эта война во льдах, на которой люди дохнут как мухи, а военачальники не могут поделить власть и право командования? А если это приведёт к катастрофе, как предупреждал Адам? Сложно судить.
Он никому ещё не говорил об этом, но смерть князя Долгорукова, его адъютанта и почти ровесника – тот был всего на неделю младше его – удручила государя весьма, напомнив о собственной недолговечности. Князь Пётр никогда ничем не болел, был крепок, ловок, быстр и скор... Лица его – живое и мёртвое – встали перед глазами. Государь вряд ли мог Долгорукова назвать своим лучшим другом, но князь служил ему верой и правдой. "Спешил жить", – вздохнул Александр. – "За десять дней из Ясс в Петербург – каково? Вот и успел". Покойный исполнял все его поручения. Правда, был на ножах с Чарторыйским, периодически ввязывался в скандалы из-за невоздержанности в словах и поступках, но эти недостатки не заслужили ему такой нелепой смерти.
Государь знал, как умирают люди. Но до этого он никогда не провожал в мир иной сверстника. То, как умер князь, наводило его на мысль, что и он, государь Всероссийский, которому ещё не исполнилось тридцати лет, может тоже подхватить какой-нибудь тиф, воспаление лёгких и сгореть за считанные дни. И кто тогда останется после него? Проблема престолонаследия вновь встала в полный рост перед Александром. Хорошо, конечно, что Lise родила дочь, а не сына. Эту девочку можно сплавить замуж лет в семнадцать лет. Она не будет претендовать на престол. Своих наследников у него нет. Только Константин. Только вся эта орава родственников, которые начнут грызть друг друга из-за короны, если он вовремя не составит манифеста-завещания. Но в пользу кого?
Тут дверь открылась, и перед императором появилась прекрасная Като в чёрном глухом платье.
– С днём рожденья, братик, – она звонко чмокнула его в щеку. – Расти большой и умный.
Екатерина уселась ему на колени – тёплая, пахнущая магнолией и розой, сладкая его девочка. "Повезёт же кому-то", – с тоской подумал государь, сгорая от желания погладить её пониже спины.
– Выглядишь ты совсем не празднично, – заметил Александр, стараясь, чтобы его голос звучал холодно и даже строго, не выдавая ничем похоть, которую великая княжна, казалось, возбуждала намеренно, ёрзая своей круглой упругой задницей по его коленям.
– Жаль Петрушу. Отравили его, – она глянула на него своими кошачьими глазами. – Совсем молодой, жить бы да жить.
– Доктор сказал, что это был тиф, осложнённый воспалением лёгких, – возразил Александр.
– Что же это за болезнь, от которой абсолютно здоровый мужчина может сгореть за неделю? – парировала Екатерина.
– У всех она протекает по-разному, – государь старался держать себя в руках, но напряжение в паху достигло такой силы, что он боялся не выдержать. – Князю не повезло.
– Ой, мне неудобно сидеть, – хихикнула девушка, вскочив на ноги и оправив платье.
– Мне тоже очень неудобно, когда ты так садишься на меня, – проговорил её брат. – Ты повзрослела.
– Дело не в том, что у меня выросла грудь, – цинично отвечала испорченная принцесса. – Дело в том, что ты, Саша, извращенец и хочешь собственную сестренку. Уже давно.
Император не сдержался и залепил ей пощечину.
– Что, ты обижаешься на правду? – Като с удовольствием созерцала пышущее гневом лицо брата. Сейчас он особенно походил на их мать. – Пора бы тебе признать, что да, ты желаешь моего тела.
– Я просто не могу себя контролировать, – прошипел сквозь зубы государь. – А ты этим нагло пользуешься.
– Разве Лагарп тебя не учил, что нельзя стеснять свою природу? А это, – она встала перед ним на колени и положила руку на горячую рельефную выпуклость в его лосинах.– Вполне себе часть твоего естества. И эта часть нынче очень хочет на волю. Ей тесно.
Дальнейшее произошло очень быстро. Он даже не успел опомниться, почувствовав, как вошел в её лоно. "Моя сестра. Моя родная сестра. Как я докатился до жизни такой?" – подумал Александр, достигнув экстаза. И подсознание быстро выдало ответ на этот вопрос: "Отцеубийца вполне может стать и кровосмесителем".
Като же утолила свое любопытство и была несколько разочарована. Однако она, наклонившись к брату, прошептала:
– Ещё раз с днем рождения.
– Оно было позавчера, – заметил Александр, приводя себя в порядок.
– Лучше поздно, чем никогда, – сказала Екатерина.
– В нашем случае лучше никогда.
Она взяла его за подбородок и произнесла:
– Не будь таким моралистом. Твой друг Адам, например, давно уже спит со своей племянницей.
– Ты повторяешь слухи или тебе это действительно известно? – Александра вдруг объяло острое чувство гадливости.
– Спроси у него как на духу, – пожала плечами девушка.
– Неважно, – отрешенным голосом отвечал император. – Честно говоря, мне всё равно, с кем он спит. Ты, кажется, хотела обсудить со мной смерть Долгорукова?
– Его отравили, – повторила Екатерина.
– Его не успели отравить. Он слёг в день своего приезда из армии и уже не встал, – тихо отвечал государь, не глядя на сестру. – Конечно, его могли отравить и в армии, но военные такими вещами обычно не занимаются.
– Положим, я верю, что он действительно заболел этой злокачественной лихорадкой. Но смерть его могли и ускорить, – лукаво улыбнулась принцесса. – Покойник, кажется, враждовал с Чарторыйским?
– Князь давно в Вильне. Ему самому кто-то скормил яд, – Александр вспомнил свою последнюю встречу с другом, измождённым долгой болезнью.
– Он оставил своих людей в Петербурге, – усмехнулась Като. – Вспомни, кто навещал Долгорукова во время болезни.
– Я не следил за этим, – государь сам был не рад, что ввязался в этот разговор. Какая, в сущности, разница, как умер князь Пётр? Его же не воскресишь.
– Очень зря, – проговорила его сестра.
– Почему?
– Следующим можешь оказаться ты, – и девушка холодно улыбнулась.
"Да", – подумал он. – "Убийства тяжёлыми предметами и шарфами нынче не в почёте. Всем уже такое надоело. Яд – нечто новое. Точнее, хорошо забытое старое".
– Ты предлагаешь мне выкопать Долгорукова из могилы и приказать Виллие сделать вскрытие? – отчаянно проговорил Александр. – Я повторю – это была гнилая горячка! Тиф – заразная болезнь, в армии от неё потери больше, чем от пуль и ядер. Умер он так быстро, потому что вымотал себя поездкой. За ним адъютанты угнаться не могли. Да ещё и я его распёк немного за своевольничание с Михельсоном. Князь расстроился из-за этого. Давай не будем уподобляться в подозрительности нашему отцу.
– Если болезнь князя была заразной, то почему все, кто бывал у него, здоровы? В том числе и ты? – зорко посмотрела на него Като.
– Спроси у Виллие. Он тебе лучше объяснит. Кажется, у тифа есть период между заражением и проявлением первых признаков. К тому же, я слышал, что гнилой горячкой болеют единожды в жизни, а те, кто выживает, вырабатывают невосприимчивость к ней. Это как оспа.
– Ты тифом не болел? – спросила его сестра.
Александр отрицательно покачал головой.
– Значит, заболеешь. А кому оставишь престол, если тебе тоже не повезёт? – жёстко произнесла девушка.
– Иди отсюда. Ты меня замучила, – вздохнул государь. – И, пожалуйста, не думай, что после того, что здесь случилось между нами, ты имеешь на меня какое-то особое влияние.
– Это мы ещё посмотрим, – Като поклонилась и изящно покачивая бедрами, вышла за дверь.
Государя посещение сестры оставило в смятении. Кроме того, он действительно подумал, что мог бы заразиться от Долгорукова этой ужасной горячкой. Сколько длится этот период, когда человек уже несёт в себе эту болезнь, но пока не чувствует ни жара, ни головной боли, ни одышки? День, два, неделю, месяц? Если он заболеет, смогут ли его спасти? Умирать Александр не боялся. Он опасался за Россию и думал, что если в такое время страна останется без хозяина, Бонапарт сможет воспользоваться сумятицей вокруг престола и перейти границу.
В тот же вечер он говорил с цесаревичем Константином. Поделился своими опасениями и вкратце, не ссылаясь на Като, рассказал, что есть мнение, будто Долгорукову кто-то помог уйти на тот свет, и эти «кто-то» – поляки.
– Я во всё это не верю, – добавил он, усмехнувшись. – Мне кажется, князь умер от естественных причин. Вот и я боюсь умереть так же. Говорят, тиф необычайно заразен. Я был у него, прикасался к нему...
– Чем больше беспокоишься о том, что заразишься, тем больше шансов заболеть, – отвечал его младший брат. – Это как на войне – те, кто трясутся за свою жизнь, первыми падают замертво, сражённые пулей или ядром. Те, кому всё равно, выживают.
– Да, на всё воля Божья, – государь произнес эту фразу равнодушно-ироническим тоном. – Буду уповать на неё. Но что же будет с нашей страной? Ты готов её возглавить в случае, если со мной случится то же самое, что и с князем Петром? Довести войну до конца?
