Текст книги "Дети Балтии-2. Сатурново Дитя(СИ)"

Император Александр принимал друга в своем малахитовом кабинете. Лишь только Адам зашёл, государя кольнула в сердце жалость – князь очень сильно изменился со дня их последней встречи. Одежда висела на нём как на вешалке, лицо осунулось, черты его, и так довольно строгие, заострились ещё больше, и даже перстни, казалось, потускнели и болтались слишком свободно на его узких пальцах. Что-то птичье, резкое появилось в его лице.

– Я слышал, что ты был болен, но не думал, чтобы настолько серьёзно... – начал император вместо приветствия. – Что случилось?

– Меня отравили, – лаконично ответил Чарторыйский, заранее знавший, что его венценосный друг непременно об этом спросит, и подготовивший ответ заранее. Он даже знал, на кого следует указать как на отравителя.

– Имеешь подозрения на кого-то? Кто может желать тебе смерти? – государь всё ещё питал чувство привязанности к своему другу, олицетворению силы и свободы, которого ныне было нестерепимо больно видеть слабым и, казалось, на несколько лет состарившимся.

Адам даже не мог усмехнуться от досады. "Он действительно такой идиот или только притворяется?" – подумал он. – "Долгоруков с Ливеном чуть ли не в полный голос вопят о своей ненависти ко мне".

– Ваше Величество, во врагах при вашем Дворе у меня недостатка нет, – отвечал он уклончиво. – Думаю, вы и сами это понимаете.

– Завистники у тебя есть – с этим соглашусь, – проговорил император. – Но ты же и так в отставке. Я специально пошёл им на уступки, опасаясь за тебя. Так-то ты и поныне остаёшься моим другом.

"Поэтому вы назначили немца", – угрюмо докончил про себя Чарторыйский. – "Избавьте меня от этих дипломатических экивоков. Не отпускаете вы меня вовсе не потому, что любите находиться в моей компании, а потому что боитесь моего народа и моей страны – как мы поведем себя в условиях войны, не переметнёмся ли к французам. Я гарант вашей безопасности. Только зря вы надеетесь на меня. Я с тем, кто освободит Польшу. И, судя по всему, это будете не вы".

Вслух же князь произнес:

– Я думал, мои письма с просьбами освободить меня от бремени власти охладили ваше сердце. Но то, что в них было написано, остаётся для меня истиной и до сих пор. Я не мог принимать решения, против которых протестовала моя совесть.

– Адам, эта твоя фраза для меня осталась загадкой, – тихо, вкрадчиво проговорил Александр, взяв исхудавшую руку князя в свою мягкую ладонь. – Какие же такие решения я приказывал тебе принимать?

– Вы пообещали воевать с Пруссией. Занять Варшаву. Вместо этого двинули армию в Моравию, – напомнил Чарторыйский, ощущая ладонь государя как нечто противное, мерзкое. "Чужой", – подумал он. – "Как я мог называть его своим? Тем более, своим другом? Друг у меня был только один, и тот уже двенадцать лет как в могиле, зарезанный по милости твоей бабки, русский царь". Он одёрнул руку.

– Что это значит? – красивые, пшеничного цвета брови Александра сошлись у переносицы.

– Это значит, – тихо, но угрожающе произнес Адам. – Что я не могу называть другом человека, не исполняющего своих клятв.

"Даже если этот человек – государь", – как всегда при общении с Александром князь мысленно говорил гораздо больше, чем вслух. "Ну, давай, ссылай меня в Сибирь, бросай в крепость, как Тадеуша Костюшко! Покажи себя истинным внуком Екатерины Кровавой и сыном Бесноватого! Покажи, наконец, своё истинное лицо, государь-зеркало!"

Его бешенство отразилось на лице. Свечи в канделябрах вспыхнули и разгорелись алым, выплёвывая вверх чёрную копоть и искры. Статуэтка девушки, играющей на арфе, упала и раскололась на части.

"Как он это делает?" – государь в ужасе смотрел на своего друга. Вспомнилось: "сын ведьмы", "сам колдун". Кто знает, правдивы ли эти слова?

– Теперь я понимаю, что это была ошибка. Но какой дорогой ценой досталось мне это понимание, – император взял себя в руки и попытался проигнорировать увиденное.

"Юзефа не вернёшь", – подумал Чарторыйский. Вслух он ответил:

– Ошибки государей стоят слишком дорого, Ваше Величество.

– Humani errare est (Человеку свойственно ошибаться), – вздохнул Александр.

– Вы поступили как настоящий самодержец. Толком не посоветовавшись ни с кем, – Адам решился надавить на него старым проверенным способом. – Где ваши мечты о конституции? Или они были всего лишь мечтами?

"Так, сейчас он расколется. Скажет, что действовал не один", – князь внимательно смотрел на своего царственного друга.

– Ныне вы ввязываетесь в войну, которая вам не по зубам. Ввязываетесь ради Пруссии, – подчеркнул последние слова Адам.

– Что же, мне теперь держать нейтралитет? – бросил государь высокомерно и возмущённо. – Теперь уже поздно.

– Постарайтесь побыстрее окончить дело миром, что я могу ещё сказать, – князь почувствовал слабость, болезненно поморщился, и это не укрылось от взгляда государя.

– Армию некому возглавить. Сам я уже в поход не отправлюсь. Я нужен здесь, – проговорил Александр.

– Я говорил вам сменить лиц, возглавляющих военное ведомство, – произнес Чарторыйский. – Когда вашим Штабом командует человек, почти ни разу не ходивший в атаку...

– Военное дело оставь военным, Адам, – оборвал его государь.

– Министерство иностранных дел вы тоже решили передать человеку малоопытному. Я понимаю, что барон Будберг входил в число ваших наставников. Но сентиментальные чувства в политике следует предать забвению, – князь более не сдерживался в словах.

– Мои назначения – это мои дела, – холодно заметил Александр.

– Да. Как же я забыл? Вы же абсолютный монарх, – саркастично произнёс Чарторыйский.

"Один. Два. Три. Не гневайся", – повторил про себя император. Гневаться он не мог – Адам, даже ослабший после болезни, был настолько сильнее его, что любые всплески эмоций и даже угрозы со стороны самодержца непременно разбились бы о его несокрушимую волю, как волна о скалы.

– Зачем же я тебя позвал? Да. Польша. Как ты думаешь, кого поддержат поляки? – спросил государь голосом, в котором слышался затаённый страх.

– Того, кто сильнее, Ваше Величество, – любезным, но твердым тоном отвечал Адам.

Последнее слово осталось за ним. Так, как всегда оставалось. Но о главном князь умолчал. Он хотел подвести всё к тому, что остзейцы специально поддерживают Пруссию и намеренно склоняют государя к войне. Но этот «человек-зеркало» сбил его с верного пути, многократно отразив чувства князя, высказанные им в беседе. Так что на самом деле Адам проиграл. От этой мысли князю вновь стало плохо. Кажется, он успел где-то застудить грудь. Пришлось снова лечь в постель, и опять девочка с глазами из самого синего льда сидела с ним рядом, напоминая ему его собственную мать. Смутные воспоминания преследовали его. О войне Девяносто второго года, о дыме и огне сражений, о крови, обагряющей его «Мадьярку», о красивых панёнках с косами в две руки толщиной, целовавших его. Адам бредил в стихах: «Приползут змеи и выпьют очи... И зальют тебе ядом лицо скорпионы». И Lise виделась ему, ангел, он звал её в горячке и говорил как со своей, а была она чужая... Он, как библейский его тезка, остался без Лилит, улетевшей из окна, разлучённой с ним, и дана была вместо неё женщина из его собственного ребра, порочная искусительница Ева, которую почему-то все называют Ангелом... Или Лилит с Евой – одно и то же? Как узнать?

"Не умирай, ладно. У меня нет для тебя сына", – шептала племянница, орошая его рубашку слезами. – "У меня нет никого кроме тебя, любимый". Последние слова звучали страшно. И отчаянно.

Сырое утро висело в окне, мокрый снег срывался с низкого ноябрьского неба. На улице оглушительно бухала пушка. Князь Адам поднял левую руку, подивившись, как она истончилась, – все кости пересчитать можно. Приподнялся в постели, позвонил слуге, приказал нести зеркало. Увиденное его огорчило. Так выглядела Смерть – весьма неприглядно. Приказал убрать. Вошла Анж, начала возиться над ним, делать какую-то припарку на грудь.

– Не хочу умирать в городе, который я ненавижу, – произнес он. – Поедем в Вильну.

Княжна не ответила. Сегодня утром тайная надежда затеплилась в её душе. У неё задержка; она может быть беременна.

– Не говори о смерти, – откликнулась она. – А в Вильну мы поедем. Скоро.

– Почему на улице стреляют? Бонапарт взял город? – спросил он отрешённо. Адам понятия не имел, какое сегодня число, день недели, месяц. Может быть, прошёл целый год, может быть, целый век. Непонятно.

– Кто-то родился. В царской семье, – равнодушно проговорила девушка.

Оставшись один, Адам сосчитал количество выстрелов. Немного. Значит, опять дочь. Свою дочь он бы не отдал. Если бы его не выгнали. Он бы увез Marie в Пулавы. Мать бы с охотой вырастила и эту внучку...

Князь опять вспомнил давнишний бред о чёрных птицах, искавших его дочь.

– У тебя опять жар, – услышал он голос княжны Войцеховской, зашторивающей окна. – А у нас, наверное, будет сын.

– Наш сын будет Каином, – он посмотрел на неё блестящими глазами, и от его взгляда она поёжилась, а потом положила ему на лоб свою прохладную руку.

***

Возвращаясь с какого-то званого вечера вместе с мужем, Дотти говорила ему:

– Интересно, что у Чарторыйского полно врагов среди своих же. Меня это удивляет. Я думала, они выступают единым фронтом. А у тебя нет врагов среди своих?

Она хитро улыбнулась.

"Враги. Среди своих. Вряд ли. Одним – наплевать, другим же..." – задумался Кристоф, когда они приехали домой.

В гостиной, к вящему удивлению супругов, сидел Жанно Лёвенштерн с букетом белых, как снег, роз. Лицо его выражало тоску.

– Жду вас уже три часа, – произнес барон. – Кузина, это тебе.

Та молча приняла дар и приказала горничной поставить цветы в вазу. Сама пошла в детскую.

Лёвенштерн проводил её с грустью – такая красивая в этом переливчатом платье и такая неприступная. Не его. Последнее время он пребывал в каком-то мрачном отчаянии и часто ссорился с друзьями и приятелями, не узнававшими его.

– Вас-то мне и надо было, – проговорил Кристоф, глядя на своего адъютанта. – Послушайте, вы всё время ходите к Будбергам. Там две молодые девицы. Младшая влюблена в вас. Не хотите ли жениться?

Жанно помрачнел. Именно вздохи девиц Будберг (старшая, Lise, тоже бросала на него взгляды из-под длинных золотистых ресниц) и были одной из причин его меланхолии. Он понимал, что родство с нынешним министром иностранных дел ему сейчас очень кстати, да и возвращаться в одинокую квартиру надоело. Но была Доротея, холодная и надменная. Эта её холодность злила и томила барона. А тут ещё эти барышни, окружившие его любовью и обожанием... И герр Андреас вчера намеками заговорил о землях в Лифляндии, которые готов отдать за дочерями.

– Увы, не время. И к мадемуазель Элен я не питаю ответных чувств, – отвечал он.

– Не понимаю. Мне жаль девочку, – усмехнулся Кристоф. – Препятствий к женитьбе у вас никаких нет...

– Я беден, – признался Жанно.

– Зато она богата. И вы с такими родственниками будете в шоколаде, – граф был явно в приподнятом настроении. – Кроме того, девочка симпатичная, неглупая, хорошо образованная... Наделает вам кучу детей.

– А её отца не смущает моё происхождение? – предпринял отчаянную попытку выйти из этого разговора Лёвенштерн.

Но Кристоф и не думал заканчивать беседу, не добившись согласия своего подчиненного на брак с младшей баронессой.

– Как видите, нет, – пожал он плечами.

– Я не люблю её! – воскликнул загнанный в угол Жанно.

– Послушайте, – твердо проговорил его начальник. – Думаете, я любил Доротею, когда на ней женился? Нет, всё пришло потом. До этого я даже и не думал о браке. Наша свадьба случилась в неподходящее время. Но всё сложилось счастливо. Как видите. Женитесь на Элен Будберг, а то девушку погубите. Не вижу причин вам так упорствовать.

Лёвенштерн дошел до точки кипения.

– Не видите? – переспросил он.

– Вы влюблены в какую-то актриску, – усмешливо произнёс Ливен. – Вот и строите из себя юного Вертера. Либо в чужую жену.

– Как вы угадали? – прошептал Жанно.

– Чья же это жена? – рассеянно спросил Кристоф.

Лёвенштерн переплёл пальцы. В упор взглянул на своего покровителя и повелителя. Краем уха услышал, как часы коротко пробили полчаса.

– Ваша, – произнес он абсолютно серьёзным тоном и невольно закрыл глаза.

– Если это шутка, то она не слишком смешная, – холодно отвечал граф.

Отступать Лёвенштерну было некуда. Тайное всегда становится явным.

– Это не шутка, Ваше Сиятельство, – возразил Жанно, безнадёжно глядя на своего собеседника.

– Как далеко у вас зашло? – задал вопрос граф, скрестив руки на груди.

– Между нами ничего не было. Она не знает... – прошептал его адъютант.

– Вы же почти брат с сестрой, – Кристоф выглядел бледно и растерянно.

– Троюродные.

– Всё равно. Росли вместе... И давно вы... так? – он смотрел на Лёвенштерна с какой-то гадливостью. Инцеста он не понимал и не принимал, для него подобный грех был хуже святотатства.

– Уже год.

– Она не должна ничего узнать, – прошептал Кристоф. – Уезжайте.

– Куда? – Лёвенштерн посмотрел на своего начальника тоскливым взглядом. – Вы отстраняете меня от себя?

– Отправляйтесь в Пруссию, в Штаб Беннигсена, – граф отошёл от него на безопасное расстояние, как от прокажённого.

"Я королеву полюбил и королю теперь не мил..." – вертелось в голове у Жанно. Но он не двигался с места, а смотрел на своего собеседника выжидающе.

– Я сказал – уходите. На войну, – повторил Кристоф.

– А как же?..

– В Петербурге я справлюсь и без вас, – сказал он. Графу страстно хотелось курить.

Лёвенштерн откланялся и уехал домой, весьма удрученный.

Кристоф добрался до своего кабинета, обессиленно рухнул в кресло и, потянувшись дрожащей рукой к трубке и кисету с табаком, закурил страстно.

"Если он влюблен, то она давала ему авансы..." – подумал он медленно. – "Смотрела на него. Разговаривала так... А может быть, он просто защитил её честь, сказав, что у них ничего не было? Но я бы догадался. Впрочем, они все ловки". Граф понял, что запутывается, ему снова было нехорошо. Но меньшее, что он желал – требовать от жены разъяснений. Выйдет сцена, как в этом глупом романе, написанном сестрой Бурхарда, Юлией фон Крюденер. Граф обычно такое не читал, но недавно Фитингоф дал ему ознакомиться. К тому же, авторша – его родственница, интересно же. Там некий де Линар открылся в своих чувствах к жене своего друга самому другу. Тот повёл себя настолько благородно, что в это не верилось. Кристоф поэтому и не любил современную литературу – там показаны какие-то идеальные чувства, выхолощенные страсти, небесная любовь – того, чего граф ни разу за свои тридцать два года жизни не встречал. Или и вправду где-то был этот идеальный мир, где дружба важнее чувства собственничества, где никто никому не делает зла, все чувствительны и бескорыстны? Как-то не верилось. И поведение Лёвенштерна ему казалось невероятным. Однако вместо того, чтобы выдёргивать из детской Доротею, он решил поступить как этот Граф из романа "Валерия" – промолчать.

...Доротея не поинтересовалась тем, зачем Лёвенштерн отправился на войну. Тем более, у неё были дела и поважнее. Сильно разболелся Поль. Как сказала вкратце жена графу, "у него, наверное, то же самое, что было у бедной нашей девочки". Второго ребенка от одной болезни с разницей в год терять было бы невыносимо. Дотти не отходила от кроватки все две с половиной недели. Кристоф дома все эти дни не появлялся, работая практически до посинения. "Как бы уехать в армию?" – думал он. – "Передам дела Волконскому. Сам возьму какую-нибудь пехотную бригаду и пойду опять убивать якобинцев". Ливен даже осмелился говорить об этом на аудиенции у государя. Император Александр заметил на это:

– Кристоф, я думал, что ты переутомился, но вижу, что у тебя всё гораздо хуже. Ты уже заговариваешься от усталости, по-моему. Кого мне ставить на твоё место? И куда ты пойдёшь после отставки?

– Ваше Величество, я прошу не отставку, а назначение в действующую армию, – пояснил граф. – Я могу командовать пехотной частью...

– Ты лучше назови мне достойного занимать твоё место, – спросил Александр, угадавший причину такого необычного поведения своего военного советника.

– Генерал-адъютант князь Волконский, Ваше Величество, – проговорил Кристоф. – Он же мой первый заместитель.

"Нет. Никуда я Ливена не отпущу", – подумал государь.

– Вот что. Пехотных генералов у меня множество, – произнес император после небольшой паузы. – А ты у меня один. Так что оставайся пока здесь. В Петербурге ты нужнее.

На празднике в честь крестин новорожденной великой княжны Елизаветы Кристоф встретил Пьера Долгорукова, выглядящего, несмотря на радостную атмосферу, мрачнее тучи.

– Привет, – поздоровался с ним князь. – Если ты о нашем Деле, то новости хуже некуда.

Они вышли в коридор, так, чтобы их никто не подслушал.

– Да я уже понимаю. Государь не позволил мне ехать в действующую армию, – проговорил Кристоф. – Но Чарторыйский, я надеюсь, в гробу? А то мне говорили, что его отравили.

– К сожалению, выздоровел. И поехал в свою Вильну. Я уезжаю. Государь отправляет меня в Южную армию на месяц, – проговорил Пьер, глядя на свои коротко остриженные ногти.

"Чарторыйский, в итоге, выиграл", – сказал про себя граф.

– Катька мутит что-то своё, – продолжал Долгоруков. – Но я бы на неё особо не рассчитывал. И, кстати, говорят, ты с ней спишь?

– Кто говорит?

– Она сама выложила как на духу моему брату Мише. Так что finita la comedia. А ты, небось, уже и размечтался, как введёшь ливенщину? И все твои земляки понаедут из своей Чухляндии, а ты станешь кем-то вроде Потёмкина при Екатерине-матушке? Да не бывать этому, – жёстко и зло произнес князь Петр, вспомнивший все давние претензии к Ливену.

– Слушай. Ты так сильно жаждешь, чтобы я тебя застрелил? – утомленно проговорил Кристоф; – В свою очередь, могу сказать, что ты спишь и видишь себя здесь полным хозяином.

– Ты откуда знаешь?

– Сам же мне и говорил, – граф отошёл от него подальше.

Его друг последовал за ним. Подойдя к нему, проговорил:

– Моё время действовать пришло. И, когда в следующий раз я буду разговаривать с государем, сообщу ему всё про твои отношения с его обожаемой сестрой и про то, как ты спишь и видишь себя королём Ливонии. К тому же, у меня есть кое-какие подозрения на твой счёт. О том, кто впустил в Штаб Савари. Тогда, при Аустерлице. И я не премину поделиться ими с государем.

– Рассказывай, делись. Государь сочтёт тебя придурком и будет прав, – огрызнулся Кристоф. – У тебя же нет фактов. Никаких.

– А зачем мне факты? Я дождусь первого поражения нашей армии и воспользуюсь моментом, – простодушно раскрыл детали своей интриги Долгоруков.

У Ливена все слова замерли на языке. Человек, с которым он был доселе в хороших отношениях, решил записать его во враги и нанести подлый удар исподтишка, о чём сам, по наивности или глупости своей, только что сказал вслух. Убить его, что ли?

– Пользуйся, – прошептал Кристоф. – Что ты будешь делать после того, как меня снимут? Сядешь на моё место, да?

– Нет. Сначала я понаблюдаю за тем, как ты подыхаешь, – произнес князь, хитро сощурив свои красивые, немного женственные глаза. – Потом приду к твоей жене и потребую того, что она мне как-то уже давала. Может, и женюсь на ней...

– Не успеешь, – граф взглянул на Пьера расширившимися глазами, в которых тот разглядел ледяную бездну, безнадёжное балтийское небо и увидел свою Смерть. Потом фон Ливен тихо, одними губами проговорил пять слов на латышском. "Когда-то и это работало. Непонятно как, но работало. Может быть, получится и на этот раз", – подумал он, произнося их. Lai Osinis Tavejs Tiks Beigts (Да Будет Кровь Твоя Мертва). Старое ливонское проклятье. Кровь этого недоумка, возомнившего себя Петром Четвёртым, будущим императором Всероссийским, будет мертва. Очень скоро. Обратной силы проклятие не имеет. К любой отраве можно найти противоядие, рану может вылечить искусство медика, пистолеты дают осечку, а пять слов на языке, который мало кто знает, бьют без промаха. Так уже два раза получалось.

– Что это значит?! – закричал князь.

– Вся твоя кровь превратится в гной, и ты сдохнешь в мучениях, – невозмутимо отвечал Кристоф.

"Он заслужил", – подумал граф, возвращаясь домой. – "За то, что сам записался ко мне во враги, хоть я его и не просил. И за то, что говорил гадости о Дотти".

...Дома он узнал, что его сыну стало лучше – прорвался нарыв в горле, который, оказывается, и душил маленького Поля. Кристофу показалось, что эти два события – выздоровление его "наследника" и то, что он подписал приговор своему бывшему другу – как-то связаны одно с другим.

***

Лёвенштерн перед отъездом написал два длинных письма – одно, довольно витиеватое и неоднозначное, предназначалось для Элен Будберг, другое, написанное в шутливом и легкомысленном тоне, – для Эмилии Лилиенфельд. С друзьями он покамест не прощался, потому что многие из них уже и так были там, куда он собирался. Написав оба послания, Жанно уже думал лечь спать, зная, что в эту ночь, как и в последующие, не заснёт. Тут в его кабинет постучался его слуга Якко и принёс ему записку.

– Что это? – нахмурился Жанно.

– Какой-то мальчик передал. Сказал, что будет ждать вашего ответа здесь же.

Лёвенштерн вскрыл письмо. Почерк не очень знакомый. Подписано ротмистром Кавалергардского полка Алексеем Охотниковым. Лёвенштерн знал его, как и всех, называл на "ты", но близким другом бы поостерегся назвать. "Любезный Жанно. Срочно пройди за подателем сего. Это важно". "Что за таинственность?" – нахмурился он. Охотников последнее время был болен – поговаривали, что его ранили на дуэли. Почему-то Лёвенштерн согласился пойти за мальчиком, который сразу схватил его за руку и окольными подворотнями повёл к дому его приятеля. Жанно периодически казалось, что его ведут в ловушку, но радовало, что он не забыл захватить заряженный "Льеж", чтобы защитить себя в случае чего. Мальчик ничего ему не говорил – Лёвенштерну вообще показалось, что тот глухонемой. Потом – дом Грушкина, третий этаж по шаткой лестнице. Его завели в темную, освещённую двумя лишь свечами комнату. В ней стоял тяжелый дух гноя и лекарств. Охотников лежал в горячке, с запавшими глазами, перебинтованной грудью. Хрипло, почти беззвучно он прошептал:

– Спасибо, что пришёл, пока я ещё не всё...

– Тихо, тихо. Что с тобой? – обратился к нему Жанно.

– Чахотка, – отвечал его приятель. – Скоротечная. Осталось немного.

– Не говори так, – Жанно стал осматривать его. У его приятеля оказалась совсем не чахотка. Но и не следствие пулевого ранения на дуэли.

Рана была нанесена в спину каким-то колющим оружием – судя по всему, ножом или кинжалом. Из-за неправильного лечения очень запущена и загноилась, аж до черноты. Ничего нельзя было уже сделать.

– Я безнадёжен? – слабо усмехнулся Алексей.

Жанно не знал, что сказать. Лгать не хотелось, но и ввергать больного в отчаяние – тоже.

– Я догадываюсь, о чём ты думаешь, – продолжал он тихо, – Не знаешь, говорить ли правду?

– Я не знаю правды. Всё в руце Божьей, – отвечал Лёвенштерн уклончиво.

– Зато мне всё известно. Ну что ж, зато умираю, как христианин, – проговорил Охотников.

– Как ты получил эту рану? За что?

– Меня ударили кинжалом на выходе из Французского театра. Когда была премьера "Агамнемона", – отвечал больной, откашлявшись и выплюнув сгусток темной крови в платок.

Премьера этого спектакля, насколько Жанно помнил, состоялась 4 октября. Значит, почти месяц уже прошёл.

– А за что – за то, что возлюбил слишком много, – загадочно добавил он.

– Но зачем тебе понадобилось моё присутствие? – недоуменно спросил Лёвенштерн.

– Вы адъютант графа Ливена? – из темноты раздался мелодичный женский голос, который Жанно слышал всего лишь раз, но не мог спутать ни с чьим другим. Он разглядел женщину в чёрном, сидящую в дальнем углу и не проронившую ни слова во время его разговора с умирающим товарищем.

– Ваше Величество, – только и мог сказать барон, преклоняя колени перед государыней Елизаветой Алексеевной.

– Встаньте, – произнесла она тихо. – Мне есть что вам рассказать.

...Вскоре она поведала Лёвенштерну всё. Охотников и Елизавета пали жертвой взаимной страсти; год назад Алексей, занимая должность полкового казначея, растратил крупную сумму денег, и ему ссудил их безвозмездно один из генерал-адъютантов, пользующихся доверием государя; о связи каким-то образом стало известно полякам – и Елизавета даже сказала, что подозревает Анжелику Войцеховскую; кто-то подослал наёмного убийцу. Императрица, по её словам, очень любила Охотникова и знала, что он безнадёжен. Ныне, удрученная коварством тех, кому она доверяла – прежде всего, княжны Войцеховской, которая, по её мнению, действовала по наущению своего дяди, – государыня занималась поисками людей при Дворе, с которыми могла бы объединиться в борьбе против убийц отца её дочери. Она не слишком доверяла графу Кристофу, но ей больше не к кому было пойти. Жанно был выбран посредником.

Выслушав исповедь государыни, Лёвенштерн проговорил:

– Ваше Величество, я ныне не могу исполнить вашу просьбу, увы. Я уже не служу при графе Ливене.

– Но вы же его родня, хоть и дальняя? – голубые, прозрачные глаза прекраснейшей из жещин недоуменно воззрились на сумрачного Жанно. – Да, я знаю, Ливены принадлежат к партии моей свекрови, но при Дворе мне надеяться больше не на кого. Я одна. И, боюсь, с младшей моей дочерью совершат то же, что и со старшей.

– А что совершили со старшей? – прямо спросил Жанно.

– Графиня Шарлотта знает, – уклончиво ответила Елизавета.

– Государыня. Я постараюсь передать графу всё – через знакомых, через сослуживцев, – отвечал Лёвенштерн.

– Но можете ли вы доверять им, господин штабс-ротмистр? – подозрительно взглянула на него императрица.

– В любом случае, Ваше Величество, граф узнает обо всём, – проговорил Жанно. – Но дело в том, что завтра я должен уехать в армию.

– Надеюсь, вы останетесь цел и невредим. И отличитесь. Я вас не забуду, барон, – произнесла Елизавета. А потом перекрестила его и поцеловала. Лёвенштерн почувствовал, как сильно сжалось у него сердце. И уехал окрыленный.

Дома он изложил всё, что услышал и увидел в доме Охотникова, на бумаге и с утра поехал к Ливену. Встретив Штрандманна, попросил передать послание лично в руки графу или графине.

– Это очень и очень срочно, – произнес он, отчаянно глядя на секретаря своего начальника.

...Дотти не успела прочитать это письмо, поскольку занималась выздоравливающим сыном. Кристоф же рассеянно вздохнул – слишком много неясностей. Зачем Анжелике – если это действительно она? – убивать Охотникова, который вообще был ни к чему не причастен? Неужели Чарторыйский ещё надеялся восстановить благосклонность государыни и решил убить своего невольного соперника?

В тот вечер он был у матери. Та, оказывается, уже всё прекрасно знала. Даже и про Ливонское Дело. Не скрывая своих эмоций, его суровая и неласковая Mutti обняла его, совсем не любимого ее сына, и провела рукой по волосам.

– Мама, – прошептал он по-немецки, – За что мне всё это?

– Когда умер твой отец, я сама задавала себе и Богу этот вопрос каждый день, – проговорила многомудрая дама. – Потом я поняла – таков мой крест. Вот и у тебя...

– Скажи мне, – заговорил Кристоф. – Тут некоторые говорят о том, что старшая дочь государыни умерла не своей смертью. И указывают на тебя. Что было на самом деле?

Шарлотта промолчала. Нет. Никто не должен узнать. Пусть догадываются как им угодно, но пока они с государыней живы... Нет. Даже Кристофу она не откроется.

– Можешь не отвечать, – продолжил её сын, поймав и разгадав её взгляд. – Мне не так уж хочется это знать.

"В любом случае, я выполняла приказ..." – подумала графиня. – "Но чего мне это стоило... Как матери. Хотя я это делала в том числе и ради Кристхена".

Вслух она не произнесла ни слова об этом.

– Тебе нужен отпуск. В Италии или куда все обычно ездят, – заметила Шарлотта. – А то совсем сляжешь.

– Какой отпуск? Не сейчас.

– Императрица Мария передавала мне, что ты даже просился в действующую армию, – мать строго посмотрела на Кристофа. – Я хотела тебя за это отругать. Мало мне одного сына на войне?

– Раньше ты так не говорила, – заметил граф чуть ироничным тоном.

– Но так думала, – грустно улыбнулась она.

Кёнигсберг, Пруссия, ноябрь 1806 года.

Осень в Пруссии и Польше выдалась на редкость дождливой и грязной. Середина ноября – и вместо снега лил дождь или сыпалась непонятная крупа, от которой можно вымокнуть насквозь. Кёнигсберг встретил Жанно Лёвенштерна именно такой «собачьей» погодой, свинцовым небом, низко повисшим над черепичными крышами предместий, тучами, в которых терялись высокие шпили церквей и впридачу противным ветром с моря. Ротмистр, не обращая внимания на погоду, вышел подышать воздухом. Вынул сигару – долго не мог раскурить из-за сырости. Душевное его состояние соответствовало погоде. Дорога была изматывающей. С Ревеля погода не менялась. Вокруг было бесчисленное множество войск, стягивающихся вокруг Кёнигсберга.

Алекса он встретил на одной из улиц, конного, в побитой дождем шинели, и тот сперва не сразу узнал кузена. А узнав, осмотрел его очень внимательно и даже подозрительно.

– Ну, потом расскажешь, почему ты сюда назначен, – проговорил барон, выслушав Жанно. – Сейчас в Штаб.

Они отправились в расквартированный в городском особняке Штаб Беннигсена, где Лёвенштерн познакомился со всеми, а сам занял квартиру на третьем этаже того же дома. Вечером он уже ужинал с кузеном в одном из трактиров Альтштадта.

– Как у вас здесь война? – поинтересовался Жанно.

– Ну как... – Алекс выглядел устало, чуть-чуть подкашливал, что от его кузена не укрылось. – Беннигсен и Буксгевден грызутся, как пауки в банке. Петербург молчит. Пруссаки перепуганы. Бонапарт через три перехода окажется в Варшаве. И мы с Петром Александровичем пытаемся всех тут помирить.

– А из-за чего они ссорятся? – спросил Лёвенштерн.

– Как всегда, из-за власти, – Алекс откинул назад пряди отросших рыжеватых волос, иронически улыбнулся. – Беннигсен младше по чинам, но ему выдали войска лучшего качества да ещё и авангард. Буксгевден чувствует себя обделённым. Якобы так. Те, кто их младше званием, тоже участвуют в сваре, а мы – "третья сила".

– Всё это напоминает мне Петербург, – Жанно доел картофельную подливу. – Мне надоели эти ссоры, интриги и тайны.

– Так ты здесь по собственному почину? И на сколько?

В темных глазах Лёвенштерна отразилась печаль.

– Пока не убьют, – отвечал он. – И не по своей воле я сюда приехал. "Племянника изгнал король..."