Текст книги "Дети Балтии-2. Сатурново Дитя(СИ)"

Автор книги: Дарья Аппель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Вы что-то слышали о роде Левенвольдов? – говорил барон, трудясь над пробирками.

Жанно отрицательно покачал головой. Потом добавил:

– Что-то смутно припоминаю. "Прокажённые"?

– О да. Проказа у них была в роду. Какой-то из предков их – орденских рыцарей – привез из Палестины, и с тех пор пошло... Но они славны не этим. А тем, что выдвинули подлого Бюрена в курляндские герцоги и тем, что травили людей направо и налево.

– Прямо Флоренция, – улыбнулся Лёвенштерн. – Как Борджии.

– В итоге, старший Левенвольд отравился своим же ядом сразу после свадьбы с девицей фон Розен – уж о Розенах-то вы, наверное, слышали? Чтобы не умирать мучительно от проказы.

– Как романтично, – с иронией проговорил Жанно.

– Мне интересно, что это были за вещества. Увы, все формулы утрачены, а Левенвольды, которые живут ныне, не имеют никакого отношения к тем самым, отравителям, и, естественно, ничего не знают, – быстро и увлечённо рассказывал барон Фитингоф. – Я бы очень дорого отдал за их рецепты. Впрочем, мне под большим секретом передали один... Сейчас я пытаюсь сделать этот яд.

– Можно взглянуть на формулу? – спросил Лёвенштерн.

Бурхард протянул ему листок, исписанный выцветшими чернилами.

– Это не очень сильный яд, – сказал Жанно. – Может убить только человека, чей организм уже ослаблен каким-то недугом.

– Может быть, он и не очень сильный, – со значением произнес Фитингоф. – Но зато к нему нет противоядия.

– Вы уверены? По-моему, противоядия нынче ко всему изобрели, – Лёвенштерн сунул нос в пробирку, увидел какую-то мутноватую жидкость, ничем, впрочем, не пахнущую. – Как он реагирует на вино?

– Сейчас проверим, – барон капнул две капли яда из пипетки в бокал бордо. Взболтал. Цвет не изменился. – Отличная штука для отравления на званых обедах. А противоядия от него не бывает, я сам проверял. Нам, как вы понимаете, такие вещи очень нужны.

– Он действует на печень, – снова проглядел глазами формулу Лёвенштерн. – Вызывает рвоту, жар, бред... Интересно, а если состав немного улучшить? Что будет?

– Займитесь этим, – предложил Бурхард. – И, кстати, когда поедете к моему beau-frer'у, сообщите ему о моём яде.

– Ему-то зачем?

– Я думаю, графу есть кого травить, – уклончиво произнес он, и опять что-то лисиное появилось в его остром, обожжённом южным солнце лице.

Лёвенштерн надолго задумался, как же ему улучшить эту формулу, но, решив заняться этим на досуге, поехал с образцом полученного яда, которого назвали "левенвольдовским", к Ливенам.

У Дотти роды были должны начаться уже скоро, но она передвигалась по дому довольно легко. Поэтому приняла Лёвенштерна сама.

– Кристоф приедет с минуты на минуту, – проговорила она. – А что это ты нам принёс?

Жанно улыбнулся. Почему-то в невысказанности своей любви он видел большое благо. К тому же, он действительно ухаживал за Эмилией Лилиенфельд и думал: "Женюсь, как все, и всё будет хорошо".

– Это яд.

Доротея расхохоталась:

– Ты так непринужденно об этом говоришь, что это даже мило! Анекдот, право, расскажи кому – не поверят: к вам приходит гость и протягивает флакончик с ядом – угощайтесь, мол, дорогие хозяева.

Лёвенштерн тоже улыбнулся, причём довольно сдержанно.

Дотти приняла флакон у него из рук, осмотрела его пристально.

– Что он умеет?

– Разрушает печень и желудок. Но только в больших концентрациях, – отвечал её кузен. – В малых практически безвреден для абсолютно здоровых людей. Зато к нему нет противоядия.

– Ерунда какая-то, – резко высказалась Доротея. – Как ты предлагаешь скормить человеку яд в больших концентрациях? Всё равно придется смешивать с вином или пищей.

– В зависимости от того, кого нужно отравить, – произнес Лёвенштерн. – Впрочем, я догадываюсь, кого.

– Да, именно его. Однако ж, я думаю, не бывает ядов без противоядия, – задумчиво заметила Доротея.

– Оптимистка, – улыбнулся Лёвенштерн.

В его лице Дотти на миг увидела какую-то не свойственную ему мечтательную задумчивость, которая её несколько насторожила.

– Говорят, что ты женишься на девице Лилиенфельд. Это правда? – спросила она.

– Не знаю, – вздохнул Жанно.

– Ты её любишь?

– Я люблю одну женщину, – прошептал он, глядя графине в обворожительные зелёные глаза. – Давно люблю.

– Наверное, это будет очень нагло с моей стороны спрашивать тебя о её имени, – сказала Дотти.

Лёвенштерн побледнел под летним загаром. Что ж, его вынуждают признаться...

Но, к счастью, тут объявился сам граф Кристоф вместе со своим заместителем Волконским. Быстро подали на стол, а за ужином речь уже пошла о делах. Когда Лёвенштерн продемонстрировал флакон с ядом, Ливен презрительно фыркнул – чего доброго может придумать этот Фитингоф? Волконский же заинтересовался.

– У нас есть повод опробовать эту субстанцию в действии, – проговорил князь Пётр, – Скоро будет обед у государя. Я передам этот яд графине Нарышкиной, и она его подольёт в кушанье князю Адаму.

– А она сможет, не перетравив заодно всех остальных? – с сомнением посмотрела на него Дотти.

– Сможет, – сдержанно, одними уголками рта улыбнулся Волконский. – Её посадят рядом с ним. Я видел списки.

Доротея аж захлопала в ладоши. Её муж проговорил серьезно:

– Ну, может быть, он и не умрёт, но кто знает...

После того, как ужин был закончен, Волконский поехал обратно к себе, прихватив флакон. Доротея сказала, что ей надо прилечь, и поднялась в спальню.

– Я когда-то слышал про Левенвольда, – сказал Ливен. – У него было множество перстней с ядами. Один другого страшнее. Самый ужасный хранился в перстне с чёрным камнем.

Левенштерн невольно посмотрел на свои пальцы. У него на указательном пальце левой руки как раз и был надет такой, золотой с чёрным ониксом. Но никакого яда он в себе не заключал.

– От этого яда у человека выпадают все волосы, – продолжал Кристоф. – Он испытывает безотчётную тоску. Потом у него лопаются глаза, распухает язык, застревая в гортани, и он умирает.

– Сулема, – проговорил Жанно. – Безболезненный убийца.

– Даже если это и был бы тот самый яд, то я бы его не использовал – промолвил граф.

– Почему? Он же убивает наверняка.

– Потому что он безболезненный, – произнес Ливен жестко. – Я не хочу, чтобы Аспид помер, как невинный голубок. Пусть он неделями выплёвывает свои внутренности с кровью и орёт от боли. Такая его смерть меня устроит.

Жанно даже поёжился от таких слов. Какой кошмар!

– А вообще, ядом могут убивать только женщины. Левенвольдов мой дед за то и презирал, что они были отравителями, а не убивали мечом, как подобает потомкам рыцарей Чёрного Креста, – проговорил Кристоф, вспоминая те же рассказы его учителя, пастора Брандта.

– Вы как предпочитаете убивать?

– Как мужчина, – ответил он. – И если Адам выживет, я встречусь с ним на поединке. Когда-нибудь.

Через два дня, двадцатого сентября, Дотти произвела на свет, немало помучившись в долгих схватках, сына, крещённого Александром – и ещё четырьмя родовыми именами Бенкендорфов и фон Ливенов. Как раз в эти же дни Пруссия начала воевать с Бонапартом. И война была совсем неудачной. Место канцлера по рекомендации Марии Фёдоровны, на которую, в свою очередь, повлияла фрау Шарлотта, занял барон Андреас фон Будберг, ничем не примечательный, уже пожилой остзеец с весьма посредственными дипломатическими способностями. И это назначение только подлило масла в огонь вражды между придворными.

***

– "Она была как раз то, что нужно путешественнику...". "Когда я увидел её, то подумал, что знаю её всю свою жизнь..." Ненавижу! Подлый развратник! И ты называл меня единственной! – графиня Аннет Мантейфель, любовница Алекса, которую он себе завёл в утешение, нашла его дневник и была вне себя от негодования. Сам барон созерцал её приступ гнева холодными, равнодушными глазами. Он только что вылез из ванны, накинул шёлковый халат, и вид полуголой дамы, бушующей в припадке ревности, его весьма забавлял. Сия графиня ему не очень-то и нравилась – во время соития, произошедшего незадолго до обнаружения ею дневника, лежала бревном, вечно расспрашивала его о том, действительно ли она красива, да и вообще думала, что титул ей слишком многое дает.

– Что ты молчишь, чурбан? – женщина обожгла его взглядом светло-карих глаз. – Обманщик! И я тебе отдалась?! Может быть, ты уже наградил меня дурной болезнью, которую подхватил от своих татарок?

– Милая. Я здоров. А что касается записей... – начал Алекс, кляня себя за неосторожность. Оставить заветную тетрадь на самом видном месте – это надо до такого додуматься! Точнее, совсем отключить мышление. Но в пылу страсти, когда ниже живота всё горит и вздымается, о таких вещах как-то не думаешь.

– Пропади всё пропадом! – Аннет размахнулась и бросила тетрадь в горящий камин, прежде чем барон успел хоть что-то сказать или сделать. Бумага быстро занялась пламенем, и вскоре от дневника Алекса остался лишь пепел.

– Пошла вон, – тихо проговорил барон, не поворачиваясь к ней.

– Что?! Ты меня гонишь вон? Да знаешь ли, кто я такая? Одно слово моего мужа – и ты растоптан в прах! – женщина смотрела на своего любовника зло и пристально.

"Четыре года моей жизни пропали..." – печально думал барон, не обращая внимания на крики и угрозы своей титулованной любовницы. Вслух же произнес:

– Ты уже растоптала в прах часть моей жизни.

– То было прошлое. Одно моё слово – у тебя не будет и будущего, – графиня Аннет сменила тон на коварный.

– Не будет. Меня убьют на войне, и все дела, – холодно улыбнулся Бенкендорф. – Без чьей-либо помощи. А теперь уходи.

– Но, Саша... – графиня попыталась приласкаться, но он оторвал её от себя и сказал:

– Уходи. Тебя проводят. Никто не заметит. Я не могу оставаться с тобой.

– Эти шлюхи тебе дороже меня! – воскликнула Аннет, вновь разгневавшись.

Бенкендорф хранил молчание. Потом прошептал:

– Боже, как же я устал от вас всех...

– Это твой выбор, – ехидно усмехнулась женщина, завершая свой туалет, – Хочешь спокойной жизни – полюби достойную. А не марай руки о всяких...

Алекс встал, завязывая халат. Подошёл к ней. Обнял и поцеловал в щеку. Потом прошептал:

– Когда у нас с тобой все только начиналось, я думал, что ты достойная. Но увы... Сейчас убедился в обратном. Прощай.

Графиня теперь сама оттолкнула его от себя, с презрением осмотрела его и спустилась вниз, скрыв лицо под густой вуалью.

– Вальмон хренов, – обратился к своему отражению в зеркале Алекс.

Он недавно осилил "Опасные связи" Шадерло де Ланкло. Книга ему, что удивительно, очень понравилась.

Потом он задумался – что же заставляет его перебирать женщин, искать в каждой из них что-то неуловимое, и, встретив, использовать все свои чары, чтобы завоевать её и получить от неё весьма посредственное удовлетворение его желания? Действительно, умелых в постели у Алекса было очень мало. Да и после того, как его очередная "королева" с придыханием отвечала согласием на его предложение об интимном свидании, особого желания увенчивать их отношения постелью у барона иногда и не возникало. Так что непонятно, почему он ищет в этих дамах – всех сословий, всех типов внешности – свой идеал. И он один из своих друзей ведет себя так. Майк Воронцов способен спокойно обходиться платоническим общением с Натали Орловой и столь же возвышенно любить Доротею. Марин влюблён в свою Веру Завадовскую и ограничивается редкими свиданиями с ней. Один он ведет жизнь рассеянную, пытаясь отыскать свою звезду в груде камней. И не получается.

Из раздумий его вывел приехавший к нему в гости Жанно.

– Я, как сорока, с вестями на хвосте, – проговорил кузен, сбросив шинель. – С чего начать?

– По порядку.

– Начнём с высших сфер. Портфель министерства иностранных дел передали Андреасу Будбергу. Помнишь такого?

– Да. Наш человек, – проговорил Алекс, припоминавший, что барон регулярно ходил обедать к отцу в его бытность в Риге. – Это же хорошо. Что у тебя такая озабоченная физиономия?

– Это у меня-то озабоченная физиономия? Видел бы ты моего начальника, – усмехнулся Жанно. – Барон Андреас пришёл к нему на поклон. Сказал: "Услуга за услугу". Попросил посвятить в планы. Похоже, граф Карл наобещал ему в Риге золотых гор. Забыв предупредить об опасности. Кристоф его и просветил. Тот сказал, что расскажет обо всем государю. Ливен чуть с ума не сошел. Но сдержался. Твоя сестра, кстати, солидарна с мужем. Теперь поляки нас сожрут.

– Как сожрут, если наши люди – в кабинете министров? – удивленно спросил Алекс. – Чарторыйские нынче никто.

– Они взялись за цесаревича Константина. Теперь он их покровитель, – пояснил Жанно. – А тот, во-первых, наследник престола, во-вторых, не гнушается действовать силой. Он наш враг и безотносительно того, что он друг Чарторыйских.

– Ещё какие новости? – Алекс был шокирован подобными сведениями.

– Бонапарт взял Берлин, – лаконично проговорил Жанно. – Война начнётся со дня на день, и мы с Кристофом завалены работой по самые уши. А тут ещё это назначение Будберга. Кто его выдвинул?

– Мамаша Ливен, – усмехнулся Алекс. – Кто же ещё?

– Фрау Шарлотта – не дура, – парировал Лёвенштерн. – Она бы так не поступила. Похоже, это личная инициатива императрицы-матери. Поддержанная государем. Непонятно, правда, почему...

– Кажется, государь сильно обиделся на Чарторыйского, – овтечал его кузен. – Где он, кстати?

– Пока здесь, но нигде не бывает, сказываясь больным, – произнес Лёвенштерн. – Мы в ожидании его реакции.

– Ладно, – решительно сказал Алекс. – В любом случае, скоро мы все уйдём воевать.

– Я, наверное, останусь здесь, – грустно проговорил Жанно, – возьму удар на себя. Защищу твою сестру и её детей. Кристоф постоянно твердит мне, что хочет услать её к вашему отцу.

– Детей пусть усылает. А без неё вы все потонете. Тем более, куда она поедет, пока ещё болеет?

– О да, бедняжка, – искренне вздохнул Жанно. – Этот твой тёзка ей трудно дался. Ей до сих пор нельзя вставать.

– Берегите её. Если Кристофа в конце концов устранят физически, она возглавит немецкую партию и продолжит его дело, – дополнил его Алекс. – Кстати, как дела с мадемуазель Лилиенфельд?

Жанно пожал плечами.

– Никак. А что там твоя "коновая", с которой ты спал? – вспомнил Жанно с улыбкой.

– Сука, – нахмурился Алекс. – Сожгла мой дневник. Вычитала там, что она у меня не первая и единственная, разозлилась и бросила его в камин. А там рисунки, записи о поездке, всё-всё... Я зол.

– Поехали в театр, – предложил Жанно. – Потом предлагаю найти нашу компанию и напиться или накуриться с ними. А то меня тоже дела военные и придворные расстроили ужасно.

– Оденусь – и поехали, – согласился с его предложением барон, действительно, мечтающий побыстрее покончить с унылым настроением, в которое его вверг поступок бывшей пассии.

***

– Слышал, кого назначили на твоё место? Это им так не пройдёт! – воскликнул Константин Чарторыйский.

Его брат, сидящий напротив него, был изжёлта-бледен, с чёрными кругами под глазами. Он чувствовал, что заболевает, а вести о начинающейся войне, о возможной оккупации Варшавы, не улучшали его состояние.

– Quod erat demonstrandum (Что и требуется доказать), – презрительно отвечал он. – Они опять продуют эту войну. И царь всё понимает. Только я уже не буду ему помогать, сколько бы он не звал меня. Может быть, когда Бонапарт перейдёт границу России, Александр и поймёт кое-что. Я вообще хочу уехать в Пулавы. Что, кстати, Анжей, какие там новости?

– Шляхетство очень надеется на Бонапарта, – отвечал его племянник. – Они считают его освободителем Польши.

– Что я говорил? Он сам на это напрашивается. Отныне шляхетство переоденется в синие мундиры и ополчится против русских, – Адам поморщился от головной боли.

– За сестру отомстили? – перевел разговор на другую тему юный князь Войцеховский.

Анж положила на стол левую руку, упорно не желающую срастаться так, как надо. Она уже три раза ломала её заново, терпя адскую боль, но ничего не помогало. Недавно решила плюнуть на всё – пусть малоподвижная и кривоватая кисть остается её изъяном. Ныне ладонь её была туго перебинтована какой-то черной тряпкой. Анжей cам почувствовал боль при виде увечья сестры.

– За такое надо отрезать кое-кому яйца. Позвольте мне, дядя? – прошептал он, в гневе не следя за своими словами.

Чарторыйский-старший выглядел ещё желтее, чем прежде. Он проговорил:

– Не стоит. Правда, что ты по уши влюбился в Янину Потоцкую?

Юноша покраснел.

– Откуда вам сиё известно?

– Мать твоя пишет. Жениться вздумал. В восемнадцать лет. На Потоцкой. Все идиоты, – желчно произнес князь Константин.

– И женюсь, – упрямо отвечал Анжей.

Анжелика злобно посмотрела на брата.

– В такое время... и из какой семьи, – прошипела она. – У тебя вместо головы ночной горшок, да?

– Сестра! – начал князь Войцеховский возмущенно.

– Стоп! – взорвался их старший дядя. – Хватит! Вы не дети, чтобы ссориться и пререкаться без конца. Так, – обратился он к племяннику, – Ты говорил с её родителями?

– Да... – прошептал Анжей, увидев, как картина, висевшая на стене, перекосилась, а свечи в канделябрах разгорелись ярым пламенем.

– И что они? Конечно, отказали? – вставил князь Константин.

Анжей с надеждой взглянул на младшего дядю и отрицательно покачал головой.

– Потоцкие тянутся к сильным, – усмехнулся Адам. – И нам они тоже понадобятся. В своё время. Но тебе пока ещё восемнадцать лет. Ей сколько?

– Столько же, – Анжей всё ещё дрожал.

– Тем более. Подожди хотя бы год.

Молодой человек вздохнул с облегчением и решительно проговорил:

– А за сестру я буду мстить.

– За меня не надо мстить, – твёрдо произнесла княжна. – Я хочу посмотреть, как они сами себе выроют могилы.

– Этим они нынче и занимаются, – дополнил её Адам Чарторыйский.

...Поздним вечером того же дня старший князь лежал в постели без сил и без мыслей. Желчь ударила в голову. Очень болел правый бок, тошнило и лихорадило, но он закрылся от всех в спальне и никого не впускал, даже Анжелику. Адам ненавидел, когда кто-либо замечает его слабость, телесную уязвимость. Облегчать боль он сам не желал – пусть недуг доставит ему мучения, чтобы страдания искупили грехи. Он заметил, что свечи в комнате горят чёрные – его племянница сама меняет их. Зачем?

Он забылся нервным, горячечным сном, то и дело просыпаясь и видя эти чёрные свечи, горящие голубым пламенем – как глаза девушки, отчаявшейся нынче стучаться к нему.

***

Кристоф нанес визит Андреасу Будбергу незадолго после его официального вступления в должность канцлера. В доме его он застал Лёвенштерна, который последнее время что-то часто стал бывать у нового министра иностранных дел. Граф даже подумал, что его адъютант, по обыкновению, ищет выгоду у очередного "сильного мира сего" и прямо спросил его об этом. Тот как-то покраснел, замялся и поспешил распрощаться с ним. Младшая дочь хозяина, Хелена, быстро поклонившись новому гостю, поспешила к себе.

Барон Андреас пригласил его наверх. Предложил закурить. Так они сидели, вдыхая дым, и Кристоф, как обычно, хранил молчание. Он чувствовал себя весьма глупо. Что сказать? "Убирайтесь в отставку немедленно"? "Я будущий король Ливонии и требую от вас присяги на верность"? "Что у вас просил Лёвенштерн"? "Как вы относитесь к полякам"? Все варианты казались одинаково нелепыми.

Андрей Будберг был простаком только в окружении тех, кто его мало и поверхностно знал. Он умел читать намерения людей, поэтому и видел неловкость, испытываемую его визави. Вообще, возвышение семьи Ливенов вызывало у барона много вопросов. Он плохо верил в чудеса и Божье провидение. Кто-то им помогает, причем не Святой Дух, а человек из плоти и крови. Впрочем, свой скептицизм опытный дипломат и царедворец решил засунуть куда подальше на некоторое время – фрау Шарлотта и её сын пользовались влиянием при Дворе, а император Александр сам верил в Провидение. Кристоф, впрочем, ему нравился своей скромностью. Он единственный из своего странноватого, по мнению канцлера, семейства производил впечатление здравомыслящего человека.

– Слушай, Кристхен, – они были уже на "ты", вернее, Будберг на правах старшего звал так Кристофа, а тот и не возражал. – Ты столько куришь! Так недолго и чахотку нажить.

– Если я доживу до чахотки, – граф потушил пятую за полчаса сигару. – Меня убьют раньше.

– Рассказывай, что ты сделал полякам, – Будберг выжидательно смотрел на него.

Граф поведал всю историю, упомянув и Карла.

– Твой брат – ненормальный, – вздохнул барон Андреас. – Я помню, как он бил тебя с Гансом до фиолетовых синяков. Мне было жаль среднюю из Остен-Сакенов, когда её выдавали за него замуж. Не удивлен. Догадываюсь, что он там вытворял в Варшаве.

– В любом случае, ваше назначение рассматривают как моих рук дело. Все неудачи, которые возникнут в ходе войны, спишут на нас, – произнёс Кристоф. – Убедят в этом государя. И пропало Дело. А также все ливонские привилегии.

– Ох, во что я ввязался на старости лет... – снова вздохнул Будберг. – Но мы можем не совершать этих ошибок.

– Пять лет назад я тоже так считал, – вспомнил его гость. – Но потом меня заставили совершить ошибку. Самодержавной волей.

"И я чуть было не совершил другую ошибку. Непоправимую", – он вспомнил, как хотел застрелиться, и подумал, что вместо него тогда был, верно, кто-то другой. Сейчас бы он так не поступил.

– Слушай, что я подумал... Твой адъютант постоянно ездит ко мне, и моя младшая влюбилась в него как кошка, – проговорил после некоторой паузы Будберг. – Вот я и решил выдать её за него.

– Вас не смущает, что у него ничего нет, кроме дома в Риге? Да и происхождение у него не блестящее, – холодно отвечал на это Ливен.

– Я так думаю, он пойдёт далеко, – заметил его старший товарищ. – Очень далеко. И у меня есть, кстати, старшая. Катарина. А у тебя твой младший брат холост. Почему бы нам не сделаться одной семьей?

– Иоганн жениться не намерен, – сухо проронил Кристоф. – А другой Иоганн будет счастлив, я так думаю. Тем более, я тоже заметил, что он у вас частенько бывает...

– Вот и я о том же. А Хелена – девица умная. Умнее старшей. Хорошо мужчине иметь умную жену, – Будберг с умыслом посмотрел на него.

"Не всегда", – мрачно подумал Ливен. Что-то ему не нравилось в этой немецкой партии, собирающейся при Дворе. Вообще не нравилось. И поведение Будберга настораживало.

...На прощанье барон сказал Кристофу:

– Удивляюсь, почему начальником Военно-походной канцелярии назначили именно тебя, если честно.

– Да уж. Я же только стреляю хорошо. Военный из меня так себе, – усмехнулся граф.

– Из тебя бы вышел хороший дипломат. И если тебя сместят с твоей нынешней должности – возьму тебя своей правой рукой, – медленно произнес Андреас.

– Я никогда не думал о такой карьере, – признался Кристоф.

– А ты подумай, – подмигнул ему его собеседник.

На выходе из особняка Будбергов его настигла Хелена.

– Я слышала ваш разговор с отцом... Если это в ваших силах... Убедите его, – светленькая курносая девушка с кругленьким свежим личиком глядела на него с надеждой. – Ваше Сиятельство, прошу вас. Я знаю, так порядочные девушки себя не ведут. Но я его очень люблю.

– Mein Gott, – прошептал Кристоф, ощущающий, как у него начинается очередной приступ мигрени. – Мадемуазель Элен. Я его заставлю.

И он уехал к себе, вымотавшийся вконец. Он чувствовал, что Будберг пророчествует верно – если его сейчас скосит скоротечная чахотка, это никого не удивит. Даже государя, который тоже заметно похудел и побледнел. Дела в государстве шли непросто. До сих пор не назначен главнокомандующий. Непонятно, как вести эту проклятую войну. Непонятно... Кристофу пришла в голову бредовая мысль. Может быть, попросить, чтобы ему дали дивизию и опять уехать на фронт? Ведь год назад всё было гораздо лучше. Но сейчас государь не хочет опять возглавлять поход. Так что... А в самом деле, почему бы не пойти на войну? Там всё понятно. Там смерть ждет тебя, готовая забрать в честном бою. А не как здесь...

Но мысль эта была лишь мимолетной. Здесь слишком много дел, которые следовало закончить.

Жена привествовала его словами:

– Ну что, Чарторыйский отравлен. Яд Левенвольда подействовал отлично.

– Он умер? – озадаченно посмотрел на неё Кристоф, немного испугавшись её прямоты и твёрдости в голосе.

– Нет. Мучается, – произнесла Дотти.

Она сама только начала вставать и принимать гостей после долгой болезни, вызванной трудными родами. При виде её Кристоф подумал, что его побег на войну был бы слишком эгоистичным поступком. Бросить её одну со всем этим зверьём? Нет, это невозможно.

– Мне кажется, мы поспешили его отравить, – сказал он озабоченно. – За него есть кому мстить. И нынче я буду молиться за то, чтобы он остался в живых.

Доротея взглянула на него как на помешанного. Потом немного презрительно, словно распознав в нем труса.

– Если он умрёт, то все догадаются, что это яд, – начал он говорить. – И, зная, как я к нему отношусь, заподозрят нас.

– Бонси, – прервала его Доротея, – Кто тебе сказал, что то, что с ним происходит, похоже на типичное действие яда? Все говорят, что у него простая желчная горячка, которую перенесли многие и выжили.

– Всё равно. От чего бы он не скончался – от болезни, от яда, от раны или еще какой-нибудь случайности – подумают на нас. Месть поляков будет жестокой. Так что молись за его здравие вместе со мной. Иначе нас самих могут так же...

Доротея сузила глаза – безжалостные, холодные. Поджала губы. Графу показалось, что она сейчас воскликнет, как та самая леди Макбет: "Ты не мужчина!" Но жена оказалась умнее. И промолчала. "Что бы ты делал без меня?" – подумала она. Потом посмотрела на его бледное лицо. Увидела, насколько же он устал и обессилен. Упрёки лучше оставить на потом.

– У тебя очень болит голова, – произнесла Дотти. – И вот здесь иногда тоже, – она положила свою ладонь ему на грудь. – Ты сгоришь со всем этим. Чарторыйский может поправиться. Но ты умрёшь безо всяких ядов.

– Я знаю. Будберг мне уже предрекает чахотку, – Кристоф не знал, любит ли он её, такую сильную и решительную. Наверное, да. Определенно, да. А Доротея никогда не была похожа на других. Хрупкая с виду – сильная внутри. Легкомысленная и неопытная внешне – мудрая и прозорливая на самом деле. Даже знает, где у него болит периодически, хоть он никогда не жалуется. И гладит его сейчас так нежно, так приятно... А ему никогда не хватало ласки. Женской ласки. Мать ему этого не давала. Ни одна из женщин, с которыми он иногда делил ложе, не гладила его по волосам, не целовала в грудь. Возможно, из-за того, что с детства ему не хватало нежности, он так привязался к этой девочке. И граф, прежде спокойно воспримавший то, что его женщина может принадлежать не только ему одному, так её ревнует – даже к чужим взглядам. Хотя он сам не всегда отличался верностью – вот, легко дал себя соблазнить наглой и дерзкой принцессе Като.

Кристоф ощущал желание, но слабое – осуществлять бы его не стал, да и помнил предупреждение доктора о том, что пока, хотя бы в течение двух месяцев после родов, следует воздерживаться... И спать очень хотелось.

***

Князь Адам Чарторыйский ждал прихода Смерти. Но над постелью не склонялась страшная дама с пустыми глазами, которую он помнил из своего детства. Лишь Анж, всё-таки допущенная в его спальню, когда князь понял, что ему стало гораздо хуже, вытирала с его лба пот, меняла рубашки, кормила его насильно и всё порывалась звать доктора. Но он говорил в полубреду: "Пришлют немца. Он расскажет немцам. Те и будут рады".

Сам Адам догадывался, что его отравили, но ни одно из противоядий, подносимых ему племянницей, не приносило облгечения. Болезнь была похожа именно на действие яда – его желудок не удерживал никакой пищи, его постоянно рвало желчью, смешанной с кровью, лихорадка измотала вконец все силы, он худел и слабел с каждым днём и потихоньку готовился к своей кончине. Но вестники смерти ещё не появлялись. Был только бред, приходивший с наступлением сумерек. И сейчас он видел странное.

В окно светила осенняя охотничья луна, и на её фоне кружились чёрные птицы, громко крича: "Кар-р! Кар-р! Мар-ри! Где Мар-ри?" "Кто такая Мар-ри? Marie? Кто такая..." – пробормотал он и вдруг вспомнил – дочь его, никогда им не виданная, маленькая принцесса, похожая на него так же, как он сам походил на свою красавицу-мать. Он увидел Marie – не младенцем, а милой девочкой, какой она, несомненно, была бы сейчас, в свои семь. Она сидела здесь, рядом с его постелью. А птицы подлетали всё ближе, и крики их делались всё оглушительнее. Страх охватил князя. "Отдай её нам!" – закричала стая. "Нет! Берите всё, что угодно, только оставьте мне эту девочку!" – воскликнул Адам. "А что ты нам дашь взамен?" "Золото... Сколько вам нужно золота?" – спросил князь и вдруг увидел, что птицы превратились в его врагов – вот Долгоруков, вот великая княжна Екатерина, вот императрица Мария, вот Уваров, вот Мария Нарышкина... Но нет среди них Ливена. Странно. "Возьмите моё золото и улетайте обратно!" – начал он умолять их. "Нам не нужно твоё золото. Оно ржавое и на нём кровавые пятна выступают", – это произнес тот, чьего лица он не узнал – только голос. Двенадцать лет назад этим же голосом князю объявили, что он предатель и заслужил смерть. "Тогда возьмите моё королевство. И мою корону..." – взмолился Адам. Екатерина Павловна, зловеще улыбаясь, произнесла: "Нам не нужно твоё королевство. Его не существует. А корона твоя вырезана из осины, на которой повесился Иуда". "Возьмите тогда глаза мои... Чтобы я вас никогда больше не видел", – предложил он. Из толпы вышел смутно знакомый ему молодой человек, худой, высокий, с золотистыми волосами и зелёными глазами. Он сказал пустым голосом: "Побывали мы уже в глазах твоих, князь. И забрали из них всё, что нам нужно". Он взял девочку за руку и увел её вверх. Стая врагов вновь обратилась в стаю ворон. И дочь его повернулась к нему. Улыбнулась. И он увидел, что вместо глаз у девочки – кровавые зияющие раны. Князь закричал и пришел в себя. Похоже, он пережил кризис.

Анж, сидевшая у его постели, гладила его по волосам, спутанным и слипшимся от обильного пота. Он слабо улыбнулся ей и заснул крепко – впервые за весь период болезни.

Он проснулся почти здоровым. Анж целовала его. Позже он говорил ей:

– Я знал, что умру и думал звать ксёндза – причащаться, и секретаря – писать завещание. Но не видел знаков.

– Если бы ты умер, всё бы пропало. "Фамилия" была бы обезглавлена, – призналась княжна. – Дед уже стар и может действовать только в Польше. Дядя Константин свернул бы борьбу быстро, после первых же неудач. Замойским сложно доверять. Анжей слишком юн. Остались бы только женщины.

– Ты бы возглавила, – улыбнулся он.

– Тебе нужен наследник. Сын, – произнесла Анж.