Текст книги "Дети Балтии-2. Сатурново Дитя(СИ)"
Автор книги: Дарья Аппель
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Как так? – полюбопытствовал Алекс.
Жанно ему поведал вкратце о том, что произошло между ним и Ливеном, добавив: "Ситуация как в романе".
– Слушай, – проговорил его кузен. – Забудь её.
– Чужую беду руками разведу? – горько усмехнулся Лёвенштерн. – Так что "и любовь мне не под силу, и князь мне не по нраву", как написал наш Петрарк.
– Ливену лучше самому разбираться с этим королевством, которого нет, – прошептал Альхен. – Нет, и всё. Кристоф возомнил себя великим и ужасным...
– Честно говоря, брат, когда его сошлют или отправят в крепость, мне меньше всего хочется тоже попасть под горячую руку властей предержащих, – усмехнулся Жанно.
– И мне тоже. Я вступил в эту игру только ради сестры, – отвечал его родственник. – Посмотрим, чем там всё кончится.
– Если только сами не кончимся, – мрачно произнес Лёвенштерн. – Не знаешь, кто здесь из наших знакомых?
– Почти никого. Кроме Льва. Все остальные стоят за пятьдесят верст отсюда... А вот, кстати, и Лев.
Граф Нарышкин не удивился появлению Лёвенштерна, а предложил пойти в более веселое место, где они и провели время на славу, так, словно их в ближайшем будущем не ждала война, а в прошлом не было огорчений и смутных сожалений.
Через неделю Жанно отправили в штаб Третьей бригады, вместе с тремя прусскими офицерами. Лёвенштерн знал, кто эту бригаду возглавляет. Ему не слишком хотелось встречаться с Иоганном фон Ливеном, но что поделать – такова служба.
Путь занял полдня, и он развлекал своих спутников рассказами о собственных студенческих похождениях. Оказалось, что двое из них приходятся друг другу родными братьями, а третий был их кузеном, и что все они учились в Иене. От них он узнал, что поляки, скорее всего, перейдут на сторону Бонапарта, потому что тот обещал дать их стране независимость.
В Штабе Третьей бригады Иоганн фон Ливен подписывал целую гору документов, одновременно слушая доклад адъютанта. Лёвенштерна он принял чуть попозже, после пруссаков и, выслушав деловую часть, проговорил:
– Мне тут передали, что вас назначают в Ахтырский гусарский полк. Ахтырцы – в моей бригаде.
– Тем лучше, – любезно улыбнулся Жанно.
Иоганн быстро подписал рапорт о переводе Лёвенштерна и отложил бумагу в сторону.
Жанно успел подметить, что его несостоявшийся зять чувствовал себя в походных условиях как рыба в воде и даже стал весьма поразговорчивее. Он мало изменился с прошлого года, только слегка похудел, но это его даже украшало.
Они не говорили ни о чём личном. Пару раз, когда во время движения обнажалось запястье графа, Жанно видел браслет, сплетённый из темных волос, очень напоминающих волосы его сестры. И обручальное кольцо не снимал. Их разговор вращался вокруг передвижений дивизии, командования. Наверное, и к лучшему это было.
Вечером, засыпая на узкой походной койке, Жанно был уверен – тяготы войны, разлука отвлекут его от тягостных мыслей. Он найдёт себе потом милую немочку или же возобновит переписку с Эмилией Лилиенфельд и обнадёжит её. Но Дотти не получит от него ни слова. Если он впал из-за неё в немилость к графу – так это даже к лучшему. Протекция всё же не всесильна.
Молдавия, ноябрь 1806 года.
Князь Пётр Долгоруков ненавидел всё то, что окружало его в Южной Армии, ненавидел этого «чухонца» Михельсона, который всё медлил и никак не хотел закончить войну с турками как должно – победоносно и решительно; тягомотную погоду он тоже ненавидел, но больше из-за того, что вынужден прозябать здесь, среди военных, вяло перестреливающихся с турками, когда его место – в Петербурге, рядом с государем. Ведь пока князя нет, Ливен приберет к рукам всё – и Екатерину, и ту небольшую толику власти, в обладании которой Долгоруков был уверен, и влияние на императора. А здесь его уже тоже возненавидели, когда он давеча в сердцах обозвал командующего Южной армией «вредителем».
"Эх, почему всё так медленно?" – думал он этим не слишком добрым ноябрьским утром.
В дверь занимаемой им палатки просунулась голова его адъютанта.
– Чего тебе надо, не видишь, я голый? – скорее испуганно, чем гневно закричал князь, едва успев накрыться простыней.
– Простите, Ваше Сиятельство, вам срочная депеша из Петербурга. От государя. И ещё почта... С курьером, – проговорил смутившийся адъютант.
Завернув вокруг торса одеяло подобно тоге, князь принял то, что пришло на его имя с фельдъегерем, и первым делом открыл депешу. Там сообщалось, что ему следует оставить Южную Армию немедленно, так как Пруссия гибнет, королевская семья вынуждена бежать, армия их разгромлена под Иеной, и ему нужно срочно ехать туда. "На тебя, Пётр, уповаю!" – заканчивалось собственноручное послание Александра.
Другое письмо было от брата Михаила. Тот сообщал: "Немцы нынче взяли всё. В. сообщил мне, что Л. осуждает твоё поведение с Михельсоном в беседах с государем. Я понятия не имею, насколько это правда. Но Л., похоже, вознамерился испортить твою жизнь, и твоё отсутствие ему только на руку. К. говорит также, что он сам теперь просит её о встречах, а это значит, что он собирается загребать жар чужими руками, в этом случае – нашими. Я могу попробовать его прикончить, но пока не знаю как. Проблема в том, что это нужно сделать быстрее, ещё до того, как твой ответ достигнет меня. Пока, Петя, ты за тридевять земель, мне остается только молча наблюдать..."
Пьер не дочитал письмо, порвал его и крикнул адъютанту:
– Что уставился? Беги в Штаб, скажи, государь мне срочно приказал в Петербург ехать.
Он быстро оделся, даже не прибегнув к услугам камердинера, которому приказал готовить лошадей.
– Сегодня уезжаем. Сию же минуту, – говорил Долгоруков, деловито застегивая крючки на мундире.
– По такой-то погоде, Пётр Петрович? – испуганно сказал Митька, показывая на окно, за которым лил дождь стеной.
– Мне наплевать, какая погода. Я должен быть в Петербурге через две недели, – раздражённо проговорил князь.
– Так не доедем же, Ваше Сиятельство, – попробовал возражать слуга, но Пьер дал ему затрещину со словами:
– Давай, живее задом крути, собирайся.
"Измена. Выдал меня чухонец. Наговорил государю. Что меня там ждёт – ссылка, Сибирь, опала?" – лихорадочно соображал князь. – "Да, это только так написано – "в Пруссию". Может, сразу свернуть на Иркутск?"
Через два часа князь Долгоруков уже скакал во весь опор на Север, молясь Пресвятой Богородице, чтобы уцелеть, чтобы приехать не слишком поздно и чтобы ему по возвращению не протянули рапорт об отставке. "Это всё немец. Предатель", – князь вспоминал жуткий, пробравший его до костей взгляд Кристофа фон Ливена во время их последнего разговора. "Колдун он", – думал он где-то под Воронежом, загнав седьмую по счёту лошадь. Погода была безобразной, и Долгоруков чаще всего мчался верхом или в курьерской тележке. Адъютанты его застряли где-то в Малороссии, вещи князя, охраняемые лакеем Митькой, были там же, но Пьера это почти не волновало. При нём были пистолеты и бумаги – что ещё нужно?
После Москвы он почувствовал, что у него сильно болит и кружится голова, жар приливает к лицу, но на своему состоянию князь не придал ни малейшего значения. Под самим Петербургом, когда он уселся в сани – здесь, на Севере, уже намело сугробы после длинной осени – он впал то ли в сон, то ли в бред. Женщина в белом твердила ему страшные слова на чухонском. Её дыхание чувствовалось рядом. Потом она, приобретя черты Кристофа фон Ливена, начала его душить. Он очнулся около Зимнего. Доложил о себе. Государь пригласил его в кабинет.
– Быстро ты, князь, – проговорил Александр голосом, практически ничего не выражающим.
– Рад стараться, Ваше Величество, – вид Долгорукова был потерянным, глаза блуждали, на щеках алел лихорадочный румянец, который государь списал на действие мороза.
– Чай, кофе? – поинтересовался государь, не любивший, чтобы его подданные голодали в его присутствии. Ему стало жаль князя, которому он хотел прочитать выговор, а потом рассказать о тех бедах, которые постигли Пруссию. Сапоги у Долгорукова были обляпаны сзади грязью, мундир запылился, тонкие тёмно-русые волосы обвисли грязными сосульками.
– Воды, если можно, – слабым голосом сказал князь Петр.
Александр приказал камер-лакею принести графин с водой.
– Я тебя не спрашиваю, почему ты не сладил с Михельсоном. Всё знаю, – начал Александр. – Я не спрашиваю, почему год назад ты кричал на старика Кутузова. И зачем нападал на князя Чарторыйского. Ты скажешь, что выражал мою волю. Как и все. Возможно, эти все и правы. Но в тех случаях, которые я назвал, ты, князь, исполнял только свою волю. Я счёл своим долгом тебя остановить, пока ты опять не наломал дров.
– Ваше Величество, Михельсон действительно медлит, – возразил Долгоруков. – Ему этих турков раздавить...
– Я не могу позволить себе полномасштабную войну на два фронта. Если бы он пошёл атаковать, как ты его заставлял, турки ответили бы адекватно. Нас бы разгромили и мне бы пришлось отзывать войска с Западного фронта, чтобы воевать на Юге. Главный враг почти у наших границ. Я посылаю тебя в прусский Штаб. Чтобы ты воодушевил пруссаков не сдаваться на милость Бонапарту – раз уж ты так любишь подпинывать нерешительных, – продолжал государь, глядя на князя и думая: "Бог мой, да у него жар... Ещё заразит чем-нибудь". – Но сначала ты должен отдохнуть – на тебе лица нет.
– Ваше Величество, я совершенно здоров, – проговорил князь, обрадованный тем, что он не в опале, а получил лишь лёгкий выговор. Он утолил жажду и вздохнул, пытаясь набрать в грудь воздуха. Что-то теснило там; он немного задыхался.
– Однако, Петя, скажу тебе одно – ты слишком много себе позволяешь, – голос государя стал холодным. – Зачем ты хамишь людям? Учти, если я ещё получу на тебя хоть одну жалобу от тех, с кем ты ведешь переговоры, прикажу Ливену найти тебе назначение в провинции, где тебе ссориться будет не с кем. А на сегодня ты свободен. Отдохни и подумай над своим поведением.
В охваченной лихорадкой голове князя, который вышел из кабинета как побитая собака, что заставило его коллег, ожидавших своей очереди для аудиенции с государем, позже говорить, что император "надрал ему уши", вертелась одна-единственная мысль: его предали. Слова "свободен" и "отдыхай" значили теперь для него "пошёл вон". А предупреждения государя – свершившимся фактом. Почти наощупь, шатаясь, как пьяный, Долгоруков побрёл в занимаемую им комнату в задней части дворца.
Кристоф приехал с Захарьевской и шёл ему навстречу, свежий, благоухающий, выбритый до блеска, в сверкающих сапогах. Вид князя Петра, появившегося в Петербурге неожиданно скоро и выглядящего как восставший из мёртвых, поразил графа. "Он пьян или укурен", – подумал он, но на всякий случай поздоровался. Тот обратил к нему лицо, покрытое многодневной щетиной, красное, с пересохшими, обмётанными бурой коркой губами, и прохрипел не своим голосом:
– Изыди, сатана.
Граф, почувствовав его жаркое дыхание и разглядев его повнимательнее, понял – это не гашиш или водка. Это горячка. "Его кровь превратилась в гной", – подумал Кристоф безо всякого торжества и злорадства, даже с грустью, проводив взглядом своего бывшего друга. – "Эх, не ждал бы меня государь с бумагами о назначении Каменского, я бы его проводил, а то ещё упадет, шею сломает. Хотя ему теперь всё равно...".
Каменский был новым главнокомандующим, которого выбрали не из-за его выдающихся военных талантов, а, скорее, потому что не из кого было особо выбирать. Сему почтенному генералу, прославившему себя победами над турками ещё тогда, когда не родились ни государь император, ни начальник его канцелярии, было семьдесят лет, и он страдал всевозможными недугами. Но главного над Беннигсеном и Буксгевденом, которые уже чуть ли не на дуэли собрались драться – так обострились их трения между собой – назначить надо было срочно. Кристоф относился к этой кандидатуре с сомнением и страшился того, что новый военачальник просто не доедет до Пруссии, помрёт по дороге.
После аудиенции Кристоф всё-таки навестил того, кого проклял. Князь, даже без слуги, не закрыв дверь в свои покои, лежал на постели в одежде, с закаченными вверх глазами, и что-то тихо говорил себе под нос.
"Эх, Пьер, мы же были друзьями, а стали врагами", – подумал Ливен.
Вместо слуги он стащил с князя мундир, сапоги, лосины, укрыл его каким-то одеялом и пошёл искать доктора.
...В бреду князю виделось, что над ним стоит ангел с мечом пылающим и глазами-безднами. Ангел его смерти. И говорил: "Прости. Это я тебя проклял. Увы, проклятье не имеет обратной силы".
...Так Кристоф в очередной раз представал Смертью.
Лейб-медик сразу сказал, осмотрев Долгорукова: "Злокачественная горячка". Потом, простучав и прослушав его грудь, сказал: "Нет, скорее, воспаление лёгких. Двухстороннее". Доложили государю. Пять дней князь лежал в жару и бреду. Его навещал почти весь Двор, а Волконский с Кристофом, подумавшим, что надо быть со своей жертвой до конца, ухаживали за ним вместо сиделок, приходя навестить Пьера всякий раз, когда это позволяли обязанности службы. Тот в бреду постоянно твердил: "Мне нужно ехать в Кёнигсберг... Готовьте сани", звал своих адъютантов, командовал, распоряжался... "Плохо дело", – как-то шепнул графу Волконский. – "Бредит о дороге. Это к смерти, говорят". Состояние у больного и вправду было тяжёлым – одышка, боли в груди, несбиваемый жар, хоть князю выпустили чуть ли не всю кровь, клали его в ванну со льдом, прикладывали мушки с пиявками, давали самые разные микстуры. На пятый день Виллие признал, что скоро будет кризис и порекомендовал привести к Долгорукову священника – а то мало ли что? В тот же день Петр очнулся, посмотрел на присутствующих ясными, всё еще лихорадочно блестящими глазами и прошептал:
– Поп... А зачем мне поп?
– Причаститься, – сказал князь Волконский, который был с ним в это время. – Исповедоваться.
– Я, что, уже помираю? – он попытался улыбнуться, но снова почувствовал, что в груди что-то сжимается, воздуха отчаянно не хватает. – Ох, плохо...
Ему помогли сесть в постели. Дышать князю вроде бы стало полегче.
– Гони попа взашей, тёзка, – сказал он тихо Волконскому. – Мы ещё повоюем. Где братик Миша?
– Уехал в армию ещё до твоего приезда, – отвечал заместитель Кристофа.
– Что там с Пруссией?
– Всё плохо, – признался Волконский, не умеющий врать, даже тогда, когда это нужно.
– Я поеду туда. Они меня ждут, – решительно произнёс Долгоруков и даже попытался встать с кровати. Но от слабости не смог и ног на пол опустить. – Чёрт... Что такое со мной?
Он закашлялся и вновь понял, что задыхается. Кровь хлынула горлом и запачкала наволочку вместе с краем пододеяльника.
– Может быть, всё-таки позвать священника? – предложил его товарищ. – Говорят, после причастия выздоравливают.
– Не... Христофора позови, – прохрипел князь Пётр.
...Вскоре Кристоф молча приблизился к постели больного. Лицо Долгорукова сделалось худым и острым, смерть уже отбрасывала на него свою тень.
Больной сделал знак Волконскому и всем слугам уйти.
– Добей меня, – прошептал он Ливену.
Граф промолчал. Эти дни он долго спорил с женой, которая, не зная ничего о Пяти Словах, но будучи в курсе объявленной войны между ним и его бывшим другом, хладнокровно говорила, что нужно воспользоваться ситуацией и отравить Долгорукова, пока он болеет. Она даже передала какой-то яд, изобретённый Фитингофом лично – как понял Кристоф, для масонских целей. Называлось это вещество "Рассветный сон" и приносило безболезненную, милосердную смерть, вызванную расслаблением сердечной мышцы. Ещё лучше, чем цианид.
Видя, как мучается Долгоруков, как он задыхается, горит в страшном жару, кашляет кровью, смешанной с гноем, стонет в бреду, страдает от болей в груди, граф периодически думал – а не сжалиться ли над своей жертвой? Он и так опасно болен; его смерть не вызовет никаких подозрений. А только принесёт покой.
– Я умираю. Мне очень больно, – сказал князь, глядя на постельное белье, испачканное вытекшей из его лёгких кровью. – И это ты меня убил. Как – не знаю. Довершай же дело.
Ливен взял истончившуюся руку человека, который когда-то был его другом и союзником.
– Тебе нужно причаститься, – прошептал он, наконец.
Князь слабо покачал головой. Лёгкая улыбка заиграла на его обескровленных, растрескавшихся губах.
– Ты ещё можешь выздороветь, Пьер, – проговорил Кристоф. Он, в отличие от своего заместителя, иногда мог лгать во спасение.
– Не ври, – князь снова сполз на подушки; похоже, у него опять открылся бред.
– Я болел одновременно тифом и воспалением лёгких в шестнадцать лет и не помер. Ничего особо страшного с тобой не происходит, – пытался обнадёжить его граф, сам не понимая, зачем он это делает. "Говорят, крокодилы льют слезы, поедая свою добычу. Вот и я таков", – подумал он.
– Ты моя Смерть, – слабо прошептал Долгоруков. – И ты пришёл.
– Ты меня позвал, вот я и пришёл, – сказал граф.
– И я твой. Забери же меня.
Эти слова подействовали на графа. "Проклятье всегда падает на голову проклинающего. Я так и так убийца. Но могу оказать милость", – пришла ему в голову мысль.
Ливен перекрестил его, прошептал Vater Unser. Потом вынул чёрный гранёный флакон. Отсыпал два кристалла вещества в стакан с водой, стоявший на прикроватном столике. Яд быстро растворился. Фитингоф всё же своё дело знал. Вещество не издавало ни малейшего запаха и, наверное, не имело никакого вкуса.
Потом он дал выпить эту воду князю Петру. Тот жадно осушил стакан. Кристоф спрятал обратно яд.
– Спасибо, друг мой, – прошептал больной и из последних сил бросил стакан на пол. Стекло с жалостливым звоном вдребезги разбилось о паркет.
"Рассветный сон" действовал не сразу, насколько знал Ливен. Где-то через час наступает паралич всех жизненно важных органов, и человек тихо и спокойно умирает, ничего не чувствуя.
Больной закрыл глаза и уснул с блаженной улыбкой на губах.
– Спи спокойно, – вздохнул Кристоф и вышел за дверь.
– Как он? – спросил его Волконский.
– Отдыхает.
– Мне показалось, ему стало получше.
– Да. Теперь ему очень хорошо, – Ливен посмотрел своему заместителю прямо в глаза. – И будет ещё лучше.
– Что там упало?
– Ах, это бокал разбился. Не удержал в руках, – сказал Кристоф как можно более легкомысленно. – Надо бы слуг позвать, чтобы подмели пол.
Через четыре часа камердинер Пьера Долгорукова обнаружил, что его господин спит как-то слишком тихо и спокойно. Потрогал его – а тот уже холодный – и выбежал с воплями из комнаты.
Князь скончался, не дожив одиннадцати дней до своего двадцатидевятилетия. Государь очень расстроился из-за смерти своего приближённого. Он отменил празднование своего дня рождения и на три дня закрылся в своих покоях, никого не принимая. Страшно, когда умирают ровесники. Ещё страшнее, когда они умирают от таких, казалось бы, пустяков. Одна простуда может сжечь тебя в шесть дней – и всё. Смерть князя вызвала в свете определённые разговоры, но никто не сомневался в том, что наступила она от естественных причин – многие видели князя уже больным и разбитым по его приезду в Петербург. Говорили, что из-за спешки он переутомил себя, мчась по осенне-зимней распутице; к тому же, в армии действительно многих косит тиф, и заразиться им довольно просто. Добавляли, что его состояние немало ухудшил полученный им от государя строгий выговор. Некоторые, правда, высказывали удивление – почему это здоровый, крепкий сложением Долгоруков так быстро сгорел? Но "неисповедимы пути Господни". От чего только люди не умирают! Никто не минует могилы, даже и в неполных тридцать лет. Это и казалось самым страшным.
Санкт-Петербург, декабрь 1806 года.
...Кристоф приехал домой во втором часу ночи. Он был пьян – они пили с Пьером Волконским за упокой души князя Долгорукова долго и жестоко. Граф чуть было не признался ему в убийстве, но вовремя сдержался. Потом они в церковь ездили, свечку поставить и молебен заказать, и очень удивлялись, почему двери храма были заперты. Это в одиннадцать-то часов вечера.
Дома что-то было по-другому. Как-то празднично.
Дотти вышла откуда-то из темноты навстречу мужу.
– Добрый вечер, – сказал Кристоф, попытавшись улыбнуться. – А Долгоруков помер. В субботу хоронят.
Он вынул из кармана флакон с ядом, швырнул его в сторону. Тот на удивление не разбился. Кристоф горько заплакал. Доротее стало противно.
– Что ты рыдаешь? Собаке собачья смерть, – проговорила его жена, оглядывая его.
Кристоф с отвращением посмотрел на неё.
– Повтори, что ты сказала.
– Повторяю, если ты оглох: собаке собачья смерть. Кем он был, чтобы его оплакивать? – Дотти скрестила руки на груди. – Неудачник, лезущий в чужие дела, да ещё дурак дураком. Нет, хорошо, что мы от него избавились.
– Ведьма ты, – кинул ей муж. – Волчица.
– Да как ты смеешь... – прошипела Дотти, но Кристоф, отодвинув её, вставшую у него на пути, в сторону, прошёл к себе в кабинет, свистнув псу, последовавшему за ним.
В комнате горел камин. Пёс, продрогший в не очень хорошо отопленном доме, улёгся рядом с огнем. Кристоф нашел початую бутылку коньяка и уселся пить дальше.
"Собаке собачья смерть", – сказала злая рыжая его супруга. "Нет, Герцога, тебе – человеческая", – потрепал он за ухом у своего пса, пришедшего к нему.
"Зачем Дорхен так о покойнике? Жестокая", – опять подумал он. А он стареет... И ему уже не всё равно. Хотя Пьер был друг – только последний месяц числился врагом. Много с ним прожито, много дорог пройдено. И вовсе не обязательно его было проклинать... Яд был просто актом милосердия – вряд ли бы Долгоруков выкарабкался. Кстати, где он потерял этот флакон? Потом вспомнил – валяется в гостиной. Доротея, наверное, подобрала. Хорошо. Её бы еще научить стрелять из карабина – будет почти как он сам. Тоже Ангел Смерти...
Он заснул прямо в кресле, разморенный теплом от очага. Проснулся от того, что пёс рычал и подвывал.
– Что там, Герцог? – спросил Кристоф спросонья.
Его питомец выглядел жалко. Шерсть вздыбилась на загривке, хвост зажат между ног. Остекленевшими глазами зверь смотрел на дальнюю стену. Кристоф обратил взгляд туда же. Там, рассматривая гравюру с морским пейзажем, стоял, как живой, новопреставленный генерал-адъютант князь Долгоруков, в парадном мундире, со шпагой и при орденах, – так, как его обрядили в гроб. Призрак обернулся, и рычание Герцога перешло в тоскливый вой. Кристоф встретился взглядом с покойником. Выглядел князь Петр как в лучшие свои дни, глаза его излучали небывалое сияние – вот только были без зрачков. "Мой Банко", – подумал граф. – "Только почему ты являешься ко мне, а не к моей супруге?"
– Ты теперь так и будешь ко мне ходить? – Кристоф не боялся его.
Призрак ничего не ответил.
– Ты можешь уйти? Собака эта сейчас весь дом на уши поставит, – продолжил граф.
Долгоруков – точнее, то, что приняло его облик – послушно растаял в воздухе.
И ничего от него не осталось – ни несмываемых пятен крови на паркете, ни выжженных божественным огнём знаков "мене, мене, текел, упарсин", ни запаха могильной сырости. Кристоф погладил пса, всё ещё перепуганного появлением того, кто не должен был являться. "А если его сочли самоубийцей и не приняли?" – подумал граф. – "Он ещё вернется?"
Друг его, проклятый и отравленный им, приходил к графу каждое полнолуние во снах или в промежутках между сном и бодрствованием. В течение всех последующих тридцати двух лет, отпущенных Кристофу. На нём всегда была парадная униформа, золотая шпага «за храбрость», данная ему за его подвиги при Аустерлице, и светло-карие глаза без зрачков излучали неземное сияние. Князь ничего не говорил, только улыбался грустно. И никто, кроме Кристофа, его не видел. Сначала граф пытался с этим бороться – свечки ставил, панихиды каждый год заказывал – и в православном храме, и в лютеранской кирхе, поминал его каждое восьмое декабря – в день смерти, и каждое девятнадцатое декабря – в день его рождения, но Пётр Долгоруков не переставал приходить к нему каждый месяц. И вскоре Ливен смирился с этой странностью в своей повседневной жизни.
...За завтраком Доротея пожаловалась:
– Этот пёс выл всю ночь как бешеный. Ты слышал?
Кристоф молча кивнул, мысленно добавив: "Да, и видел, на что выл пёс. Лучше тебе не знать этого".
Восточная Пруссия, декабрь 1806 года.
Действующая армия двигалась на северо-запад под сыпавший из низких туч мокрый снег, навстречу сырому ветру. Копыта лошадей, колёса артиллерийских орудий, фуражирских телег увязали в осенней распутице, не застывающей на морозе – зима в этих краях выдалась очень тёплой и дождливой.
Навстречу русским и пруссакам шли французы. Наполеон уже прибыл в армию – победоносную, разгромившую самонадеянных наследников Фридриха Великого у Иены и Ауэршедта. Шпионы докладывали ему о ссорах в командовании русских, о том, что Александр назначил престарелого фельдмаршала руководить наступлением, о бескормице и нехватке запасов продовольствия у противников. Прусский король с семейством уже бежал на восток своей страны, изгнанный из Берлина. В своей победе император французов был уверен.
Молодые офицеры русской армии, несмотря ни на что, тоже уповали на победу. Особенно Алекс фон Бенкендорф. Надо же было надеяться на то, что всё это не зря – брошенные крестьянами избы, в которых вместо людей поселились холод и сырость, бесконечные дожди, невозможность помыться неделями. И путь вперёд, в неизвестность.
– Смотри, Майк, мы мстим за Пруссию, да? – говорил барон другу, когда они сидели в Штабе близ Насельска. – А за нас кто отомстит?
– Такое ощущение, что никто, – подтвердил его опасения Воронцов. – Придется нам стоять до конца.
– Хуже всего был бы мир – если проиграем, – мрачно отвечал Алекс. – А ведь его подпишут.
– То есть, ты хочешь сказать, что нас лучше уничтожить до последнего, но не сдаваться? – вставил Лев Нарышкин.
– Я ничего не говорю, – устало произнес Алекс. – Только могу добавить, что подохну раньше, чем начнётся первое сражение.
Воронцов сочувственно взглянул на друга – тот и в самом деле выглядел неважно.
– Ты как-нибудь лечись. А то от твоего кашля я по ночам не могу заснуть, – грубовато проговорил он.
– Надо тебе в бане погреться, – заключил Нарышкин.
– Спасибо, поручик Очевидность, – язвительно проговорил Алекс. – Найди мне здесь баню, а?
– Митя Арсеньев тоже здесь, – вспомнил Майк.
– Да, за шесть переходов, в арьергарде. А так-то, конечно, здесь, – Бенкендорф продолжил язвить, думая, что постепенно превращается в Жанно Лёвенштерна, каким всегда знал его.
– И Лёвенштерн здесь, – добавил, словно подслушав его мысли, Лев. – Кстати, я так и не понял, за что именно он выслан из Петербурга. Сам попросился или его попросили?
– А я, кажется, понимаю, – многозначительно ответил его кузен Воронцов, разливая остатки whiskey по стопкам.
Предвидя расспросы, Алекс проговорил:
– Да, кому-то граф не под силам и любовь не по нраву...
– Петрарк писал наоборот, и про князя, а не про графа, – поправил его Майк.
– Не занудствуй, кузен, – предупредил его Лев. – Ещё я соскучился по нашему другу из латышей... Как его?
– Фон дер Бриггену. Он вчера был у графа Толстого и целый час докладывал о необходимости направить к ним новобранцев, а то у них половина дивизии померла гнилой горячкой, – вспомнил барон.
– И что, направили? – поинтересовался Лев.
– Тут как раз подвезли бывших кадет из Горного корпуса. Но что они могут? – ответил Майк. – По пятнадцать лет мальчишкам. Некоторые и мушкета не утащут – такие хилые.
– Бригген говорил, что им нужны именно егеря. Чтобы был хоть какой-то резерв, – проговорил Алекс. – Но стрелков вообще мало. Тем более, хороших.
– Да, я, например, больше мажу, чем стреляю, поэтому в кавалерии пожизненно, – отвечал Лео с улыбкой.
– То же самое, – поддержал его Бенкендорф.
– Нет, ты, кстати, стреляешь неплохо. Лучше, чем мы с Митей вместе взятые, – возразил ему граф Воронцов. – Я же больше по рукопашной...
– Нам бы Аркашу сюда, он трёх французов одной левой может завалить, – усмехнулся Нарышкин.
– Только Бижу нам здесь и не хватало, – вторил ему Майк.
– С Бижу, по крайней мере, весело. Тем более, он охотник. Найдёт здесь какую-нибудь дичь, мы бы поужинали... А то эта гречка безо всего мне уже поперек горла, – проворчал Алекс.
– Размечтался. Здесь всё сожрали пруссаки ещё при старом Фрице, – насмешливо произнес Воронцов. – И не думаю. что тебя так уж волнует еда. Скорее, отсутствие годных женщин в пределах досягаемости.
– Да, как там твоя служаночка Лора? Ждёт? – спросил Лев.
– Если не повиснет на шее у какого-нибудь прусского юнкера, – Алексу было горько вспомнать эту рыжую конопатую девицу, которая всё признавалась ему в любви и под конец, когда пришло время расставаться, сказала: "Сделай мне ребеночка". Он, естественно, отшатнулся от неё как от чумы. Бенкендорф подозревал, что, учитывая количество связей, у него уже должны где-то расти бастарды, но не придал значения этой мысли.
– А твоя Натали, Майк? Ждёт? – спросил Алекс, переводя разговор на личную жизнь друга.
– Не знаю. Всё плохо. Отвратительно, – вздохнул Воронцов. – Я готов жениться, но мне не позволяют.
– Это неплохо, – сказал Алекс, похлопав его по плечу. – Хуже, когда ты не готов жениться, но заставляют.
Все рассмеялись, и даже Майк. Это немного смягчило атмосферу.
12 декабря французы с русскими сошлись под Насельском. Противников было видимо-невидимо, и арьергард, постреляв во врагов, осторожно обошёл колонны наполеоновских войск с тем, чтобы через два дня встретиться с ними в открытой битве.
Вечером 13 декабря Третья бригада под командованием графа Ливена-третьего шла по подмёрзшей к вечеру грязи на восток. Генерал ехал на вороной лошади, без шляпы, и Жанно Лёвенштерн, которому поручили отряд казаков, глядел ему в спину, гадая, что он думает. По правую руку от генерала скакал на серой кобыле Августе, купленной недавно у еврея-лошадника под Тильзитом, Георг фон дер Бригген. Шли строем, в ногу, "ливонские стрелки" – особое подразделение из сорока чеовек, и пели "Эрику", довольно мажорную песню, которая в исполнении утомлённых долгим переходом солдат звучала на похоронный манер.
Иоганн фон Ливен, пребывающий в мрачном расположении духа после того, как его бригаду назначили в глубокий резерв, глянув пустыми синими глазами в сторону своего невозмутимого адъютанта, сказал:
– Юргис, скажи им, чтобы они пели что-то другое. Или вообще заткнулись.
Бригген понимающе улыбнулся и подъехал к колонне стрелков. Все они выглядели потрепанно, четверть батальона пришлось оставить в госпиталях. Не лучше выглядело и пополнение – десять мальчишек-юнкеров, взятых из Горного кадетского корпуса. Юргис долго думал, что же сказать "ливонцам", чтобы они сменили свой походный репертуар.
