Текст книги "Дети Балтии-2. Сатурново Дитя(СИ)"
Автор книги: Дарья Аппель
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Так, у него ум заходит за разум. Какой из него "второй Бирон"? Конечно же, он никогда не выйдет во временщики – характер не тот, да и желания никакого нет. Като тоже никогда не станет императрицей – как она и предрекала в разговоре с ним, её выдадут замуж из династических соображений за очередного немецкого правителя, владеющего жалким клочком земли где-нибудь в Тирольских Альпах, где она и будет куковать свой век, если не помрёт в родах или от чахотки, подобно своим двум старшим сестрам. Фрау Шарлотта как-то, правда, говорила, что Мария Фёдоровна отнюдь не горит желанием отпускать от себя четвёртую дочь, потому что боится повторения судеб Александры и Елены. Слава Богу, хоть Мария неплохо поживает в Веймаре. К тому же, политическая обстановка и война с Бонапартом изменили отношение к германским князьям, слишком уж боящимся завоевателя и выносящим ключи от городов по его первому требованию. Поэтому пока Екатерина, как она сама выразилась, "наслаждается жизнью".
Что она говорила про отцовство Чарторыйского по отношению к старшей дочери государя? Всё это не подтверждено. Император признал ребенка своим. Наверное, потому что то была девочка. А если бы родился мальчик?! На престоле России сидели бы Чарторыйские? Граф поймал себя на мысли, что если его мать и вправду отравила младенца, то он её совершенно не осуждает. Хотя скорее всего Мария Александровна умерла по естественным причинам. Господь достоин всяческой хвалы за то, что взял этого младенца в число Своих ангелов. Похоже, Он всё-таки поддерживает балтов.
Но способна ли фрау Шарлотта на убийство, как её подозревает Чарторыйский? Тем более, на убийство грудного ребенка? Кристоф помнил, что его мать обожает детей. Особенно девочек – говорит, что они "нежнее" и "чувствительнее". Вряд ли бы она смогла дать крохе, не виноватой в той, что родилась от такого чудовища, смертельный яд и спокойно наблюдать за муками существа, пока ещё не способного говорить. "А если её заставили?" – пришло графу в голову – "Покойный государь, например. Этот безумец мог так сделать. А матушке только и оставалось, что повиноваться. Как потом мне пришлось повиноваться, подписывая эти рескрипты для индийского похода". От этого предположения кровь вскипела в его жилах. Грех совершил этот смазливый поляк, а расплачиваться пришлось ни в чём не повинной пожилой даме, никому в жизни не причинившей никакого зла?
Не причинившей ли?
Кристоф поймал себя на мысли, что он не хочет этого знать. Умерла ли девочка от «воспаления мозга», как написали в медицинском заключении (а неофициально говорили «от зубов», как будто от такого естественного процесса умирают), или от яда; дала ли яд его мать или кто другой, а если виновна матушка, то действовала ли она по собственному почину или по приказу свыше – ничего этого Кристоф не желал знать. Есть только факты: девочка мертва, и Чарторыйский уверен в том, кого надо винить в её смерти.
Он приехал домой на рассвете, проспал всего два часа, и утром долго пил кофе, глядя на сонную Доротею, поднявшуюся вместе с ним.
– Сегодня я приведу князя Петра, – произнес он. – Надо действовать, пока они не опередили нас и не придумали ещё чего-нибудь.
Доротея кивнула. Потом спросила:
– А ты где вчера так долго был? Я волновалась, хотела уже людей посылать.
– Дотти. Со мной ничего страшного не может случится, – уверил её Кристоф.
– Ты уверен? – язвительным тоном переспросила его жена. – Между прочим, у меня на руках маленький ребёнок, и я ношу второго. Что будет, если до тебя доберутся?
– Я говорил, – вздохнул Кристоф, вытирая руки салфеткой. – Я предлагал тебе уехать в Ревель к отцу. Ты отказалась наотрез. Если тебе страшно, то ещё не поздно это сделать.
– Бонси, – с Дотти слетела вся её сонливость, и она пристальным, требовательным взглядом нынче смотрела на него. – Ты думаешь, до нас не доберутся в Ревеле?
– Не посмеют, – проговорил он, но не слишком убеждённо.
...Доротея тоже слышала рассказы о поляках, пришедших на землю её предков в начале семнадцатого века. Хотя девочкам рассказывали о событиях без кровавых подробностей, последствия этого захвата были впечатляющими. Балты вымерли наполовину. Начавшаяся в осаждённой Риге чума выкосила почти всех, не исключая бургомистра – её прапрадеда. Она знала, что поляки немилосердны. Но как-то не связывала "тех" поляков, с "этими", с которыми была знакома в Петербурге, принятыми в светском обществе, благородными, любезными. Недавно она убедилась – за двести лет мало что изменилось. И вот эти милые князья с европейским воспитанием могут желать зла ей, её детям и всем, кто с ней связан не потому, что она лично сделала им что-то плохое, а просто потому что она жена своего мужа и балтка по крови. Это было страшно. Любая другая на месте Дотти воспользовалась бы предложением Кристофа и уехала в балтийскую глушь. Но Доротея была из тех, кого опасности не пугают до ступора, а, наоборот, оживляют разум и заставляют действовать.
– Нет, – покачала она головой. – Такие всё могут.
Граф посмотрел с неким восхищением. Внезапно в сердце его кольнуло чувство вины. Он оставил её беременную, с маленьким ребенком, который, как сказала ему жена, уже вторую ночь не спал из-за зубов, пока сам предавался греху прелюбодеяния? Но что он мог поделать с тем, что нынче не может быть близок с ней так, как раньше, по вполне понятным причинам? И с тем, что Екатерина такая соблазнительная?... Да, он, как выразилась великая княжна, "животное", и знает об этом. Увы.
– Зачем я буду сидеть в Ревеле и трястись там за тебя и Альхена? – продолжила графиня. – Это хуже всего. Один раз я уже тряслась так, спасибо, больше не хочу.
– Но что же тебе остаётся? – спросил он несколько удивлённо.
– Я буду действовать по мере сил своих, – улыбнулась она. – Пусть твой враг не воображает, что у него одного в распоряжении умные и хитрые женщины. Я тоже чего-то стою. Так что приводи князя Петра, и мы придумаем, что нужно сделать.
Граф поцеловал её в щеку и отправился на службу, почему-то уверенный в том, что свои силы и возможности Дотти совсем не переоценивает. Лишь бы она бросила их только на защиту своей семьи. Потому что в ином случае жена его способна перещеголять даже леди Макбет. И с ума, в отличие от той шотландской дамы, не сойдет.
***
Перед ужином к Дотти приехал её брат. Он играл ей на фортепиано – конечно, не так бегло, как это умел Константин, уехавший в странствие по России и, по слухам, потом направлявшийся в Китай, – и не так, как она сама, но тоже довольно прилично.
– Альхен, милый, почему ты себя всегда вечно выставляешь дураком и неучем? – спросила она потом.
– А я разве не дурак и не неуч? – Бенкендорф уселся рядом с ней, взял её за руку.
– Ты очень талантливый. Правда, – слабо улыбнулась она ему.
Алекс только пожал плечами. И погладил её по волосам. "Вот женщина, которая никогда меня не предаст и мне не изменит", – подумал он. – "Но она мне, увы, сестра".
– Знаешь, – продолжила графиня, – Я давно хотела это сказать. После того, что случилось с тобой, когда Бонси всё нам рассказал, я почувствовала нечто необычное... Как бы тебе объяснить?
– Объясни уж как-нибудь, – усмехнулся её брат.
– До этого я сидела как за каменной стеной, – начала она.
– Крепости или тюрьмы?
– И того, и другого, – кивнула Доротея, грустно улыбнувшись. – Со стороны, наверное, это напоминало крепость...
– Но я-то знал, что это была тюрьма, – признался Альхен. – Поэтому я ненавидел твоего тюремщика.
– Но вот, стены обрушились, и, с одной стороны, страшно, потому что захватчики могут пролезть в крепость и убить всех обитателей, а, с другой стороны, я чувствую свежий воздух, вижу то, что происходит за крепостными стенами, сквозь эту дыру, передо мной открываются леса, поля, море...
– И всё-таки это была тюрьма, – заключил её брат, беря её руки в свои. – И ты теперь свободна, можешь идти, куда хочешь.
– Я еще не решила, что это, – призналась Дотти. – Но даже если это и тюрьма, я не могу и не хочу из неё сбегать. Если это крепость, то почему меня не пугает то, что она постепенно разрушается? Странно всё это.
Алекс только головой кивнул. Он и сам разделял смутные чувства своей сестры. Но, в отличие от нееё не слишком хорошо понимал, что от него здесь требуется. Кристоф не выделил ему никакой роли. У него была собственная "свита" в виде Жанно и этого "ботанического юноши" по фамилии Штрандманн. Алекса в неё зять не приглашал. И, похоже, не собирался. Но оставаться непричастным к происходившему Бенкендорф тоже не мог.
Он уехал незадолго до прихода Кристофа с князем Долгоруковым. Дотти равнодушно посмотрела на человека, с которым как-то была близка. "Как я выгляжу? Отвратительно", – пождумала она невольно. Тот пожирал её глазами, нисколько не стесняясь присутствия мужа.
– Зачем она здесь? – шепнул князь своему другу, когда Дотти пошла распоряжаться по хозяйству. – Я не верю в женский ум.
– Ты не веришь в женский ум, а наши враги верят. И активно его используют, – возразил Кристоф.
Они уселись за ужин. Было тихо, только свечи потрескивали.
– Они заманили в ловушку моего брата. Надеюсь, вы слышали? – начала Дотти без предисловий.
– Этому делу нужно предать огласку! Пусть все знают, кто стоит за злодействами, – воскликнул Долгоруков.
Граф только вздохнул. Огласка заставит доискиваться до причин вражды. А этого лучше не делать. Но как объяснить?
– А свидетели кто? – возразила Дотти. – Без свидетелей вам никто не поверит.
– Тогда надо отомстить, – пргговорил Пьер, и его глаза зажглись огнем решимости.
– Спасибо, господин Очевидность, – съязвила Дотти, которая ныне была рада, что пресекла свой роман с этим Рюриковичем на корню. Насколько же он глуп!
Долгоруков захотел ответить что-нибудь не менее острое, но Кристоф взял слово:
– Предлагайте планы.
– Похитить кого-то? – высказался князь. – Из их числа? Например, эту Анж.
– Это будет фарс какой-то, – заявила графиня.
– А у вас есть идеи получше? – не остался в долгу Пьер.
– Насчет княжны Войцеховской ты прав, – медленно проговорил Кристоф. – С ней надо что-то делать.
– Я могу заманить её к себе в гости. Кинуть ей удочку с наживкой – она и клюнет, – предложила его жена.
– У меня мысль такая – я соблазняю ее и тра... простите, Ваше Сиятельство, – произнёс Пьер. – Мы остаемся наедине. А далее...
– Ты губишь девушку, – заключил Ливен. – Только она уже давно не девушка... Ой, прости, ma chИrie, – поправился он.
– Её не так просто погубить, – вспомнила Дотти. – Но если вы, князь, войдёте к ней в доверие, влюбите её в себя, то станете ценным источником сведений.
– Боюсь, доверия здесь не получится. Князь уже стал открытым врагом её дяди, – напомнил ей граф.
– Тогда мы скомпроментируем Адама и заставим его драться, – не сдавался Долгоруков.
– Уже было. И что, ты убил его? – усмехнулся Ливен.
– Так драться можешь ты... – легкомысленно предположил князь Петр. – Ты его точно убьёшь.
– Нет! – закричала Дотти.
– Не беспокойся, дорогая, я стреляю в людей всегда наверняка. Но какой же повод для дуэли? – спросил Кристоф.
– В этом нам как раз поможет эта самая Анжелика. Я её могу, скажем, увезти... – задумался Долгоруков.
– Вызов может перехватить кто-то из семьи, – опустил его с небес на землю Кристоф. – Чарторыйский вряд ли захочет драться со мной в открытую. А так-то поединок – хорошая идея.
– Я бы подослала шпиона, – предложила Дотти. – И действовала бы уже исходя из тех сведений, которые он добудет.
– Попробуй ещё найди этого шпиона, – недовольно откликнулся князь. – Они же мигом вычислят чужака. Кто знает каких-нибудь поляков и католиков?
– А если просто подождать? – спросила Дотти.
– Чего ждать! – не сдержался Пьер. – Пока всех нас не устранят? Не задвинут в дальний угол?
Кристоф устало взглянул на него. И проговорил:
– Они сами попадутся в ловушку, которую устроят нам. Всё просто.
– Но я не согласен ждать так долго! – воскликнул князь. – С польской угрозой надо покончить до осени.
– Это всё, что нам теперь остается делать, – подытожила Доротея. – Кроме того, мы можем спокойно наблюдать за их неудачными попытками нас сломить.
– А вы уверены, графиня, что сии попытки будут неудачными? – решил поддеть её Долгоруков. – Не дождёмся ли мы, что нас всех уничтожат?
– Чарторыйский не так глуп, чтобы повторять своих ошибок, какие он совершил с Алексом, – произнес Кристоф.
– Ну так что же? – нетерпеливо спросил князь. – Что мы решаем?
– Оставьте поляка нам, Петр Петрович, – улыбнулась Дотти. – Мы придумаем, что с ним сделать.
– Не понимаю, – яростно зашептал князь на ухо Ливену, но графине было слышно каждое его слово. – Зачем ты втянул её? Какая от нее польза? Она только всё путает.
– Пять лет назад я считал так же, как ты, – смерил его взглядом Кристоф. – Но потом она меня очень выручила.
Доротея демонстративно отвернулась от них, ибо этот разговор и непроходимая дремучесть некогда влюблённого в неё человека начали её утомлять.
– Я пошла к себе. Доброго вечера, господа, – бросила она, выходя из комнаты.
– Ma chИrie... – начал Кристоф, но она оборвала мужа:
– Любимый. Повнимательнее выбирай себе людей, – и направилась к дверям своей спальни.
– Ну и ну, – тихо проговорил Долгоруков, глядя ей вслед. – У тебя чересчур умная жена, на мой вкус. Только слегка обидчивая.
– Свои замечания оставь при себе, – сердито отвечал Кристоф, которого покоробили слова союзника. – Давай к делу. Мы так ничего и не решили.
– Нет, почему же. Вы решили сидеть и ждать. Сидите и ждите, а я поехал, – запальчиво произнес князь.
– Есть какая-нибудь альтернатива нашему решению?
– Я готов убить их всех! – торжествующе объявил Пётр.
– Убить? Один? – скептически переспросил Ливен.
Князь обессиленно сел в кресло и засмеялся, к вящему изумлению его собеседника, осторожно наблюдавшего за ним.
– Знаю, что веду себя глупо, – отсмеявшись, наконец, проговорил Долгоруков. – Но ненавидишь ли ты пшеков так, как я ненавижу их? Иногда мне кажется, что тебе всё равно.
– Тебе так только кажется, – возразил граф.
– Но отчего же мы бездействуем?! – воскликнул Пьер.
– Нужны люди.
– Куда ещё? Нас и так много. А теперь через Катьку мы можем перетянуть государя на нашу сторону, – самоуверенно отвечал князь.
– Государя так просто не перетянешь. И я не хочу вмешивать августейших особ в ту войну, которую мы ведём с Адамом. Это личное дело, – Кристоф уже устал от разговоров, и хотел бы лечь под бок жены, обнять её и заснуть, а тут его опять ловит за руку этот самонадеянный друг и ведёт свою партию, продвигая её грубо и топорно.
– Неужели ты хочешь сказать, что тебе нет никакой выгоды в этом деле? Тебе лично? Не верю, – продолжал Долгоруков.
"Какая мне в этом выгода? Ага, прямо так ему всё и рассказал", – усмехнулся граф про себя, а вслух произнёс:
– Я думал, ты знаешь мои мотивы. Они совпадают с твоими собственными.
...Когда друг его распрощался с ним, а Кристоф пошел спать, он обнаружил, что жена его ещё бодрствует.
– Иди ко мне, – графиня обняла его, присевшего на край кровати, за плечи, потянула к себе, потёрлась щекой о его подбородок, уже начавший зарастать золотистой щетиной, расстегнула верхние пуговицы рубашки... В её действиях, впрочем, не было намерения его соблазнить – лишь родственная забота, семейная ласка.
– Твоё мнение о князе? – тихо спросил он у жены.
– Идиот поганый! – вырвалось у Дотти, – Слушай, если он твой союзник, то, боюсь, он всех погубит.
Граф улыбнулся, услышав, как забавно ругается его жена. Она, однако же, озвучила то, что он давно собирался сказать князю.
– Как ты думаешь, что он хочет на самом деле? У меня есть предположения на этот счёт... – Кристоф радовался, что его супруга наводила его на верные мысли своими советами.
– Он? Власти, конечно, – холодно произнесла Дотти. – Только князь Пётр её не получит. Ибо тягаться с таким матерым интриганом, как Чарторыйский, у него мозгов не хватит.
– Его можно использовать.
– Не уверена. Пусть уж гибнет сам.
Кристофа сначала очень возмутил ответ его супруги. Вообще-то князь ему друг. Это и высказал Доротее, не упомянув о том, что Екатерина Павловна нынче тоже присоединилась к их партии.
– Нам следует ждать, – повторила графиня. – Если твой так называемый друг начнёт зарываться... – она выразительно посмотрела на мужа. В её зелёных глазах блеснуло то, что всегда пугало его в ней. Действительно, леди Макбет, он не ошибся. Готова на всё. Хоть бы не стала его толкать на убийство князя Долгорукова. До этого он не скатится.
Они помолчали. Потом Кристоф заговорил, в сущности, ни к кому не обращаясь:
– Я был на войне. Там всё просто – вот враг, вот твоя винтовка – стреляй. Здесь – лабиринт. С ловушками. Я не могу просто так взять и убить князя Адама. Ты давеча говорила, он штатский, мы военные, поэтому мы сильнее. Нет. Это ещё не значит, что он не способен драться. Но он не будет.
– Скажи, кто у нас? – прервала его рассуждения жена.
– Ты, я, Штрандманн, Алекс, Лёвенштерн, Карл, Уваров, Долгоруков, Нарышкина, – перечислил он. – Может быть, ещё кто присоединится.
– А сколько у Чарторыйского?
– Половина Польши, – Кристоф обречённо закрыл глаза.
"Ничего. У нас скоро будет вся Ливония. И русских не понадобится", – подумала Дотти.
Они уснули оба в одной позе – лёжа на спине.
ГЛАВА 5
Санкт-Петербург, июль 1806 года.
– Если бы я тогда успел, всё бы пошло по-другому, – князь Чарторыйский пустил свою лошаль шагом, чтобы сравняться с племянницей.
Они совершали конную прогулку по Екатерингофскому парку и разговаривали о польском восстании Девяносто четвёртого года. О слабых и сильных властителях. О судьбе многострадального польского народа.
– Ты бы победил русских? – Анжелика поправила вуаль и взглянула на родственника.
– Сомневаюсь. Но я бы нашёл выход. У меня был план бескровной революции. Мирного прихода к власти, – задумчиво отвечал Адам. – Но увы. Меня арестовали в Брюсселе. Я видел, что за мной следят. Еле успел сжечь все бумаги, как за мной пришла полиция. Обращались там со мной хорошо, – он усмехнулся, – Не русские же. И не немцы. И, к тому же, они хотели не наказать меня, а задержать. С чем успешно справились.
Анжелика вновь попыталась вспомнить эти серые дни. Когда на юге города грохотали пушки, пахло пожарами и на улицах убивали людей. Почему она, сколько не силится, не может толком вспомнить, как вернулся её дядя, как убили её отца? Только похороны всплывают в памяти. Только тонкая, сильная рука, сжимающая её детские хрупкие пальчики. Это всё, что осталось у неё в памяти. Но, может быть, сознание намеренно изъяло эти эпизоды из ряда воспоминаний?
– Я удивлена, что тебя не поймали русские, – проговорила княжна. – И не бросили в крепость.
– Было хуже. Екатерина Кровавая затребовала нас с Константином во дворец. Из нас хотели сделать лояльных престолу псов, – жёстко произнес её родич, – Но я никогда не забывал, кто я таков. И боялся за вас с Юзефом и Анжеем. Но вы не забыли, что вы Пясты. В отличие от Потоцких, Четвертинских, Ожаровских и прочих предателей.
– Ты нашёл людей, которые ранили тебя и убили отца? – внезапно задала вопрос Анжелика.
Князь отрицательно покачал головой, глядя куда-то вдаль, словно увидев нечто над верхушками тихих сосен. Лошадь его, привыкшая к более быстрой езде, шла, понурив голову.
– Я найду их, – проговорила она.
– Бесполезно. Они наверняка и так уже мертвы, – негромко возразил Адам. – Их казнили. Или выслали в Сибирь.
Они достигли окраины парка. Спешились, привязали лошадей, оставив их мирно пастись, и пошли пешком. Кроме них, никого из гуляющих не было видно на этой уединённой аллее, в час перед закатом, поэтому они взялись за руки.
– Странно, – произнесла девушка после долгого молчания, – Я не помню себя в семь лет. Я не помню того, что случилось. Иногда мне вообще кажется, будто я всю жизнь спала и проснулась только недавно.
– Ты счастливая, – в чёрных глазах князя, обрамленных густыми длинными ресницами, которым бы позавидовала любая дама, отразилась потаённая боль. – Я слишком хорошо всё помню. Лучше всего запоминается унижение. Бессилие. Когда меня ранили и я шёл по родному городу в поисках дома, боясь того, что от дома нашего ничего не осталось, кроме дымящихся руин, я был счастлив тем, что умру до того, как меня заклеймят предателем. Я не умер, – жёсткая усмешка застыла в уголках его губ. – Я ещё долго не умру.
– Я не знаю, что буду делать без тебя, – Анж страшно хотелось заплакать, но она пересилила себя и пылко продолжила:
– Пойми, Адам, ты для меня всё. Отец. Муж. Любимый. Наставник. Хозяин.
"Господи, зачем же я её приручил!" – подумал он, глядя в её горящие глаза, – "Куда мне с ней теперь? Жениться? Нас не повенчают, времена нынче другие. Выдать замуж? Нет, я умру, представляя её с другим. И продолжать так нельзя – пойдут слухи, и всё обернется против меня". Адаму казалось, что почти год назад, овладев этим обворожительным телом, которое он так давно желал, – даже ещё раньше, с тех пор, как из нескладной девчонки начала рождаться Венера Медицейская, "дама мастера Леонардо", он выпустил из клетки опасного зверя – пантеру, бесшумно двигающуюся на мягких лапах и нападающую на свою добычу исподтишка. И ныне он сожалел об этом. Князь пугался силы чувства, охватившего его племянницу. После того, что случилось во время визита государя в Пулавы, Адам ожидал всякого – что Анж его возненавидит, навсегда оборвет с ним всяческие контакты. Он уехал вместе с императором на войну и втайне надеялся, что убьют его. Но погиб не он, а мальчик Юзеф. Погиб, сражаясь за москалей, в рядах Гвардии его вероломного друга. Слишком много жертв русской короне он принёс. И ничего не получил взамен. Жизнь его, так много обещавшая в самом её начале – ведь Адам был любимым сыном, наследником, красивым, ловким, смышлёным мальчиком, которого готовили в короли, в великие люди, – к середине своей превратилась в мелочную грызню. Только вот эта красавица с ледяными глазами её покойного отца и очарованием её бабки-ведьмы послана ему в утешение. Но она его родная племянница...
– Зачем ты так говоришь? – печально произнес князь Чарторыйский.
– Потому что это правда, – сверкнула она глазами. – Я выросла без отца. Я никого не любила и не желала, кроме тебя. И ты научил меня твердости. И любви к своей стране.
Адам обнял её. И ему захотелось плакать по сентиментальным причинам. Но её глаза выжигали калёным железом цинизм, злобу, равнодушие, толстой коркой покрывшие его сердце.
– Давай не будем об этом. Любимая, – князь поймал рукой выбившийся из её прически локон.
Анжелика покорно замолчала, запоминая прикосновения его горячих рук к коже, его запах, звук его голоса. Чтобы никогда не забыть. Даже в разлуке.
...Ночью между ними состоялся разговор.
– Ты почему не спишь? – прошептала она, перевернувшись на бок. С некоторых пор они и постель делили, как супруги.
– Я вспоминаю, – он отодвинулся от Анж – было жарко, а тело её грело дополнительно, словно печка. – Ей было бы нынче семь.
– Кому? Твоей дочери?
– Да, – вздохнул он. – И моей надежде.
Анжелика застыла. Один план пришел ей на ум. Династическую унию может обеспечить и она. Родив от государя. У неё получится здоровый мальчик, которого княжна сможет уберечь от всех врагов.
– Я рожу новых детей, – произнесла она торжественно. – От тебя.
– По законам божеским и человеческим я не должен и пальцем тебя трогать, любимая, – скорбно отвечал князь, содрогнувшись. – Кем будут наши дети? Выродками?
Анжелика лишь улыбнулась в темноте. Она построит своё счастье. Свой рай. И впустит в него тех, кого любит. Наяву. А не во сне. Ибо во сне к ней приходил зеленоглазый колдун Алекс фон Бенкендорф и говорил ей нечто. Она сознавала, что в реальной жизни он враг, его нужно уничтожить, но в ночных грезах она его любила. И была с ним. Но с некоторых пор княжна не обращала внимания на "игры крови" – ей предстояли куда более интересные приключения.
И было еще одно дело, которое Анж оставлять не собиралась. Следовало только угадать удобный момент, когда можно сообщить кому-нибудь из членов Семьи о том, кто является истинным отцом ребенка, ныне носимого Елизаветой. Кто такой этот Vosdu – княжна недавно обнаружила записку от Охотникова, небрежно оставленную императрицей на туалетном столике, хотела скопировать, но у неё времени не осталось. "Дурацкое прозвище, откуда она это выкопала?" – подумала Анж, засыпая. Почему-то все влюблённые дамы и девицы выдумывали какие-то неимоверные имена своим избранникам. Она никогда этого не понимала. Адам для неё всегда останется Адамом, а не каким-нибудь... С сим и уснула.
***
– Тебе никогда не приходило в голову, Като, что то, чем мы с тобой здесь занимаемся, вообще-то называется кровосмесительством? – император Александр старался лишний раз не смотреть на ослепительную наготу ног своей младшей сестры Екатерины. Эти ноги – с высоким подъёмом, изящными – не слишком полными, но и не сухими – икрами, тонкими лодыжками, правильной формы коленями – могли бы послужить образцом любому скульптору, желающему изваять очередную Венеру или Диану. "В кого она такая красавица?" – дивился государь. Его желание слишком часто затмевало разум, совесть, здравый смысл, и он боялся, что в один прекрасный день не выдержит и изнасилует её. А эта кошка всё видела и глядела своими бесстыжими глазами на его мучения, провоцировала его. Однажды, не дожидаясь решительных действий с его стороны, она сама раздела его и довела до вершины блаженства руками и губами. Его родная сестра. О Боже.
Александр сознавал – бабкино "порочное" влияние никуда не делось. При дворе Екатерины Великой к плотским связям относились более чем просто. Да и при дворе Павла сохранялась лишь видимость добродетельности – сам государь имел официальных фавориток, одна Аннушка Лопухина, его la dame sans reproche чего стоит! И даже непонятно, что хуже – открытый разврат или такое вот шушуканье по углам. Поэтому, сам став императором и задавая тон поведения своим подданным, Александр никак не трогал нравственной стороны.
– И что же? Мы грязные извращенцы, да, братец? – девушка одёрнула кружевной подол платья, потянулась лениво.
Государь густо покраснел.
– Я не знаю, но... Ты всё видишь сама, не маленькая, – он уселся в кресло, вытянул ноги, стараясь не глядеть на сестру.
– Вижу, – подтвердила она. – И в твоих обстоятельствах меня это не удивляет.
– И что мне теперь прикажешь делать?! – государь вытер пот со лба. Подумал: "Да, я тряпка. Не владею собой".
Като встала с кушетки, подобрала выбившиеся из причёски волнистые пряди и холодно произнесла:
– Тебе нельзя слишком часто задаваться этим вопросом. Ты самодержец, Саша. Ты можешь делать всё, что хочешь.
– "Что хочешь?" – переспросил он. – Я бы ушел.
– Никуда ты не уйдёшь, – великая княжна хищно улыбнулась. Вновь в её лице появилось нечто схожее с кошкой, только что поймавшей мышь, но желающей чуть-чуть поиграть со своей добычей, прежде чем её съесть. – Вспомни, что творится нынче в мире. А теперь представь на своём месте Костю. Или, – тут она прыснула от смеха, – Маменьку нашу. "Ich will regieren", – передразнила она вдовствующую императрицу.
Брат её, однако, был серьёзен.
– Не паясничай, – оборвал он Екатерину, – А Константин хотя бы хороший военачальник. В отличие от меня.
– Одно проигранное сражение – ещё не приговор тебе, – возразила его сестра. – Тебя предали союзники.
– Я сам во всём виноват, – он закрыл лицо ладонями.
– Войну ещё можно выиграть. И тебя тогда завёл в тупик этот ясновельможный пан. Но ныне ты свободен от его влияния, – Екатерина смотрела мимо брата.
– Я стараюсь забыть о нём. Но кого назначить на его место? – он растерянно развеё руками.
Като не отвечала. Она знала, кого. Но эту игру она решила оставить напоследок, "на закуску". Тем более, сейчас было сложно предугадать реакцию брата.
– С Новосильцевым и Строгановым ты далеко не уедешь, – твердо произнесла она. – Отправь в отставку и их.
– Но они мои друзья. И доверенные лица. Я обещал им "разделять и властвовать", – чуть ли не с испугом ответил государь.
– Они не стоят твоего доверия. Они считают себя фаворитами, а не сподвижниками, – возразила Като.
– Откуда ты знаешь, кем они считают себя? – Александр разозлился на эту девицу, слишком любящую умничать. "Замуж её. Немедленно. За какого-нибудь Мекленбург-Шверинского", – подумал он в сердцах. Но не сказал вслух. Ссориться с этой хищницей опасно. Надо привлечь её в союзницы.
– Общаюсь с людьми. Наблюдаю за ними, – проговорила спокойным голосом великая княжна.
– Знаешь, ma soeur, я долго верил в то, что все люди хороши и только обстоятельства заставляют их поступать дурно, – печально произнес государь. – Но, по-видимому, мне в этом году придется поменять своё мнение.
– Которое вложил в тебя Лагарп, – заключила Като. – Твоя беда в том, что ты слишком многое берёшь у других. Я часто задаю сама себе вопрос – а каково твоё истинное лицо, Саша? Кто ты?
– Ты дерзка без меры, Бизям, – усмехнулся император. – Не забывайся. Я догадываюсь, что ты делаешь в Павловске. Могу и замуж тебя выдать... Кто там у нас из холостых принцев?
– Замуж я согласна, – неожиданно проговорила девушка. – Но только за русского подданного. Я не хочу никуда отсюда уезжать.
– Постой, но так не делается. Не в обычае, – обратился к ней брат, испуганно глядя в эти большие глаза.
– Не в обычае, говоришь? – надменно переспросила Като. – Я специально изучила этот вопрос. До Петра Великого царевен выдавали за бояр, а цари брали в жены боярышень. Из числа русских княжеских семейств. Вот такая традиция.
– Неужели ты желаешь воссоединиться с Багратионом, с которым тебя часто видят? – догадался Александр. – Но его вряд ли можно назвать русским. И он уже женат.
Екатерина поморщилась и отрицательно покачала головой.
– Нет. Я выберу князя из Рюриковичей. Это получше всяких захудалых маркграфов, – выразительно посмотрела она на брата.
"Зачем бы ей это?" – задумался Александр, после того, как она ушла, как выразилась, "прогуляться". Намерения сестры пока были не очевидны, а это её странное желание больше напоминало каприз. Понятно – каковы бы Трубецкие, Волконские или Долгоруковы не были, союз великой княжны с одним из их представителей – явный мезальянс. И maman тоже вряд ли разрешит. Като это прекрасно знает. Он вздохнул. Его все вознамерились морочить. Но ничего. Всё будет так, как решит он, государь Всероссийский.
Екатерина удалилась в свои покои. Сняла платье и нижнюю рубашку, оставшись обнаженной. С удовольствием осмотрела себя в зеркало. Распустила волосы. Она не была похожа на свою дородную и белотелую мать, вечно стремящуюся выглядеть изящнее, чем она есть на самом деле. И с сёстрами сходство у неё было лишь отдаленным. Като походила на русскую, а не на миловидную немочку, как все остальные. Ей нравилось испытывать своё тело на прочность – несколько вёрст в седле ей было совсем нипочём, она стреляла из пистолетов как драгун, ходила быстро и стремительно, танцевала на балах по нескольку часов кряду. Девушка очень редко болела и была уверена, что в будущем сможет с лёгкостью родить множество детей. Когда придворные дамы рассказывали страшные истории о неудачных родах, то она лишь усмехалась: ей это явно не грозит. Хотя бы по той причине, что она не хочет замуж вообще. Про "Рюриковича" она сказала с умыслом – ей предложил провернуть подобное Михаил Долгоруков. О, эти Долгоруковы вечно пасутся у подножия трона, мечтая, чтобы один из них когда-нибудь сел на него! Но им вечно чего-то для этого не хватает. Скорее всего, ума. "А почему бы и не пойти с ним под венец?" – подумала Като, примеряя колье и диадему, покусывая губы, чтобы они казались ярче, сжимая соски, чтобы они были твердыми и тоже яркими. Возможно, Долгоруковы смогут привести её к власти. Но придется свергать брата. Александр не даст себя так просто свергнуть. Армия и Гвардия – за него. Пока ещё за него. Ещё одна неудачная война – и начнётся ропот. И затем – так ли уж обязательно его убирать? Достаточно быть рядом.
