Текст книги "Тайный наследник криминальной империи (СИ)"

Автор книги: Дари Дэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

25

25

– Есения, – ладонь Грома скользнула по моей щеке, лаская, а я сжалась, словно не веря и ожидая удара. – Ты… боишься меня, да? – Спросил не без горечи.

Шумно сглотнула.

– Я просто… знаю кто ты, Гурам. Добрые люди в свое время шепнули. И знаю, какой властью ты обладаешь. Знаю, на что способен. Ты ведь… Бандит? – Я боязливо на него посмотрела.

В глазах Грома засверкали веселые огоньки.

– И как ты себе представляешь… «бандитов»? – еле сдерживая улыбку, спросил он меня.

Засмущалась. На шаг отступила.

– Наверняка, думаешь, что я бегаю по городу с пушкой за пазухой и то и дело устраиваю перестрелки?

Теперь смешно стало и мне. Гром медленно прошел к дивану и сел. А я пошла следом, нерешительно разместившись на самом краю.

– Есения, все это в прошлом, – пояснил Гром, не сводя с меня пристальны глаз. – Не стоит меня бояться. Я не убиваю людей. Не наказываю невиновных. Не втягиваю в этот мир тех, кто отношения к нему не имеет. Но… однажды войдя в него сам, я понял, что выйти будет непросто. Да, сейчас в моих руках огромная власть. Теневые бизнесы, противозаконная торговля… Море всего. И, конечно, есть много людей, желающих со мной за эту власть побороться. Поэтому я всегда под прицелом. Оружие мне нужно, чтобы обороняться, а не чтоб нападать. И мое оружие – это мои люди. Целая армия людей, Фея.

– Я-я… – я опустила глаза, заламывая похолодевшие пальцы, – я представляла себе все совершенно не так…

– Понимаю, – в его голосе скользнула снисходительная тень на улыбку, – но в этом мире тоже есть законы. И мы их чтим. Есения…

Он вновь поднялся на ноги, а я так и не смогла заставить себя поднять глаза него. Уперлась взглядом в дорогие ботинки, когда Гром подошел, и от чего-то задышала чаще.

Он протянул большую ладонь. Секунду помедлив, я вложила свою руку в его.

Потянул меня на себя, заставляя подняться. А уже через миг мое тело было плотно прижато к его телу, большому и крепкому.

Меня словно волной огня окатило. Мужская ладонь спокойно, но крепко лежала на моей спине не позволяя сбежать. Но, если честно, бежать мне уже не хотелось…

– Я плохо помню ту нашу ночь, – его хриплый голос разнесся по комнате эхом, оттолкнулся от стен и осел в моей голове плотным туманом желания, – но… я отчетливо помню одно. Мне было хорошо с тобой, Фея. – Я задохнулась от наплыва эмоций, открыла рот, чтобы жадно глотнуть кислород, но он встал в горле комом. – И я хочу знать… Было ли тебе со мной так же хорошо?

Мой слух ведь меня не обманывает? Рассудок не подменяет одну картинку другой? Может, я слышу то, что хочу, а Гром спрашивает что-то совершенно иное?

Я так разволновалась, что только спустя пару долгих мгновений поняла наконец, что он ждет ответа.

Зубы почему-то стучали. Я не знала, куда деть свои руки. И все мое тело стало вдруг неудобным. Его близость безумно смущала. А еще она… безумно манила.

Аромат дорогого парфюма щекотал мои ноздри. Жар от сильного тела. Крепкая ладонь на спине, прикосновение которой я чувствовала даже через одежду. Все это сбивало меня с нужных мыслей, и уносило в сладкие грезы.

– Д-да… Гурам… – шепотом, совершенно беззвучно ответила я, утопая в темноте его глаз. Но Гром все услышал. Ему не потребовалось больше от меня ничего, чтобы склониться и взять в плен мои губы.

Поцелуй был неистово сладким. В его руках я словно плавилась. Трепетала, горела, превращаясь в мягкое масло, раскаленное на солнечном свете.

Не помню, как мои руки оказались у него на плечах, следом бессовестно зарылись в волосы, а потом вообще начали расстегивать пуговички на рубашке Гурама.

Мы что-то бессвязно шептали друг другу, и я упустила момент, когда уже без одежды оказалась прижатой к дивану тяжелым телом мужчины.

– Фея, – эхом проносилось у меня в голове, – если бы только знала, сколько раз после я об этом мечтал…

Я краснела до кончиков пальцев в этот момент.

– Гурам… я… – прохрипела, не отрываясь от его поцелуев, – у меня… я…

Гром отстранился, внимательно заглянув мне в глаза.

Стыд захлестнул.

– Скажи, как есть, Фея. Ты не хочешь этого?

Не сдержавшись, я закрыла руками лицо, но Гром аккуратно убрал мои руки. Заставил посмотреть на него.

– Скажи. Я хочу знать.

– Ты был… моим первым, и… единственным.

Огонь, полыхнувший в его темных глазах в этот миг, стер в моей душе все сомнения.

Сделав глубокий вдох, будто сдерживая себя, чтобы не наброситься на меня с новой силой, Гром медленно поцеловал меня в уголок губ.

– Я, – и вновь поцелуй, аккуратный и нежный, – буду, – теперь его губы скользнули по уху, – очень, – ладонь улеглась на бедро, – нежным.

Я доверилась Грому. Доверилась снова, как в ту ночь, три года назад.

Наверняка потому, что этот мужчина обладает надо мной какой-то магической властью. Рядом с ним я плавлюсь как воск. Превращаюсь в музыкальный инструмент в руках мастера. Вживаюсь в него. Становлюсь одним целым.

– Буду нежным, Фея, – повторил он на выдохе. – Только с тобой.

***

А спустя два часа в доме Грома, самом охраняемом особняке в этом городе, раздались звуки выстрелов.

26

26

Задремав в крепких объятиях Грома, я вздрогнула, услышав оглушающий выстрел.

Сначала один.

А потом и второй. Третий. Четвертый.

Адреналин в теле взлетел до максимальной отметки. По коже тут же пустились вскачь тонны мурашек.

Я уставилась Грому в глаза. С нечититаемым выражением на лице, он приложил палец к губам, приказав мне не издавать ни единого звука, и быстро оделся.

Я тоже натягивала на себя одежду дрожащими пальцами. Из холла доносились крики. Сначала мужские. А потом… Потом закричала Марта. Спустя миг она замолчала…

В моей голове грохотало лишь имя сына.

Он там. Он один! Один, черт побери! Потому что я здесь! Его некому защитить! Некому!

Из глаз брызнули слезы.

Дернув за запястье, Гром заставил встать меня на ноги, и толкнул себе за спину. Сам в это время достал из кобуры пистолет, держа его перед собой.

Когда дверь в гостиную приоткрылась – я попрощалась с жизнью и с мыслью еще хоть когда-то увидеть своего малыша. Перед глазами уже мелькнула картина, как Гром делает выстрел, но нас убивают быстрее.

Мелькнула, и так же быстро пропала.

Потому что в гостиную зашел Хасан. И у него на руках сидел Петька. Бледный, взлохмаченный, с огромными от страха глазами, и зажатым большой мужской ладонью ртом.

– Петь… – пискнула я, и бросилась к сыну, прежде, чем успела подумать, что делаю.

Кажется, звук моего голоса пронесся эхом по дому, потому что голоса в холле на мгновение стихли.

Все это происходило за доли секунды.

Я уткнулась в сына лицом, и вцепилась в него окостеневшими пальцами, понимая, что ни выпущу теперь даже под страхом смерти.

– Выводи их, – четко, без единой эмоции в голосе, отдал Гром приказ своему подчиненному.

Тот сухо кивнул. Действовал быстро. Взял меня под локоть с такой силой, с какой только мог. Но боли я не ощущала. В тот момент я не ощущала вообще ничего, кроме всепоглощающего, удушающего приступа страха и паники.

Мы двинулись в противоположную от двери сторону. В запале оглянувшись, я не поняла, куда мы идем, и почему Гром остался на месте, пока не заметила еще одну скрытую дверь, задекорированную под интерьерную стену.

Но… Мы не успели.

До двери оставалось каких-то жалких два метра, когда в гостиную ворвались люди в масках.

Шум, крики. Я невольно пригнулась, закрывая Петьку собой, и плотнее вжимая его в свое тело.

Оглянулась. Зачем?... Может быть потому, что знала в этот момент, что вижу Грома в последний раз…

Он защищал нас. Собой.

Перегородил путь, закрывая нас с Петькой и Хасаном спиной.

Стрелял не сомневаясь и точно в цель. Двое ворвавшихся мужчин осели по стенке. Но их было больше. И они тоже стреляли…

Сначала, я заметила, как на плече Грома цветет пятно алой крови.

А потом и в груди.

Гром пошатнулся. И осел на пол, закрывая глаза.

Я закричала. Беззвучно.

А в следующий миг Хасан дернул меня за руку, заставляя скрыться за дверью. Темный коридор. Приглушенные звуки.

А на улице уже ждал черный джип. Нас с птенчиком затолкали в машину.

Ехала в полном оцепенении слепо глядя перед собой. Прижимала притихшего сына к груди. И бесконечно повторяла ему:

– Все закончилось, милый. Не бойся, теперь все закончилось…

Голос дрожал. А перед глазами стояла картинна, как Гром падает на пол.

И на глаза снова и снова наворачивались жгучие слезы, но я запрещала себе плакать. И думать о том, что он мертв.

Не знаю сколько мы ехали, я давно потеряла счет времени. Но машина затормозила у дома, спрятанного далеко за гордом в какой-то глуши, уже утром. На небе тогда замаячили первые брызги рассвета.

– Где… мы? – тихо спросила Хасана.

– В безопасности, – неприветливо ответил он мне. Вывел из тачки, заставил пройти внутрь дома, отпер ключом одну из спален. – Здесь все есть. Все, что вам может понадобиться в ближайшее время. И здесь вам ничего не грозит.

Я сглотнула, смотря на него абсолютно стеклянными глазами.

– А… Гром? Он?...

– Я не знаю. – Жестко оборвал он меня. Взглянул как-то странно, развернулся, и вышел из дома.

До вечера я не находила себе места. Ни отходила от сына ни на мгновение. Глаз сомкнуть так и не удалось. А когда он поспал, мы отправились на поиски кухни, еды.

Кусок в горло, конечно, не лез. В странном оцепенении я приготовила Петьке манную кашу. Он не задавал мне вопросов, будто понимая, что любой из них может меня в данную секунду сломать.

– Мам… – тихо спросил птенчик уже ближе к вечеру. Мы лежали в пустой тихой комнате, крепко обнявшись. – Мой папа. Он теперь взаправду умер?

Я с силой зажмурилась, не позволяя пролиться горячим слезам.

– Я не знаю, сынок, – прошептала, целуя Петьку в макушку, – я не знаю.

Когда входная дверь хлопнула, Петя уже крепко спал.

Я вздрогнула и подскочила на ноги.

Хасан стоял в прихожей темнее тучи.

И я… как-то сразу все поняла.

Посмотрела на него и медленно осела по стенке, закрывая лицо.

Хасан подошел ко мне ближе. С противным скрипом придвинул стул и сел рядом.

– Не реви, фея. – Сухо выдавил он из себя, неприятным скрипучим голосом. – Грома больше нет. И ничего не изменить. Ты поживешь здесь пару недель. Завтра я привезу еще продуктов. А потом все уляжется. И вы с твоим пацаном можете быть свободны. – Он задумчиво посмотрел на дверь, за которой спал Петька. – А, если хочешь, для него безопасности, никогда и никому не скажешь, кто его отец.

Мы помолчали еще пару минут. А потом Хасан вздохнул, встал, и вышел за дверь.

Не стесняясь тишины дома, я легла прямо на пол в прихожей и свернулась калачиком.

«И вы с твоим пацаном можете быть свободны»… – стучали слова в голове.

Еще вчера я бы многое отдала за эту «свободу».

А сегодня она мне уже не нужна.

Сегодня я бы променяла свою свободу на жизнь Грома не глядя.

27

27

Год спустя…

– Есения Михайловна, у нас снова ЧП! – тараторил в трубке моего телефона голос помощницы-Любочки.

– Люба, успокойся, – усмехнулась я, со стойким спокойствием встречая любые новые трудности. Застегнула на Петьке весеннюю курточку, хотя сын и сопротивлялся, одними губами транслируя: «Ма! Я могу сам!» – и спокойно расскажи мне, что снова случилось.

– Ну новенькая наша, Гуля! Отчебучила! Выехала на сложный заказ, там дом в коттеджном поселке, по прайсу – стандартная уборка после вечеринки, плюс сложные пятна на дорогущем ковре.

– И что? Неужели не справилась? – Нахмурилась я, подталкивая сынишку на выход.

– Да справиться-то справилась, только вот… – Люба замялась.

– Говори как есть, – строго приказала я, и сама удивилась откуда в моем голосе взялись эти властные нотки. Я так никогда не умела.

– В общем, клиенты позвонили потом, сказали что у них часы из дома пропали, какой-то космический ценник назвали. Говорят, кроме нашей сотрудницы, никто взять не мог.

Быстро обрабатывая в голове всю информацию, я твердо спросила:

– Когда они обнаружили пропажу? Ты с Гульнарой разговаривала? Что она говорит?

– Да что она может сказать?! – Взвилась Любочка вне себя от распирающей злости, – мы ей доброе дело! Попробуй-ка найди без регистрации такую работу! А она… Нет, ну что за люди пошли?!

– Значит, говорит, что не брала?

– Ну кто ж ей поверит?!

– Я. Например. – Ледяным тоном ответила я.

В трубке повисло молчание.

– Но… Есения Михайловна, клиенты же… Грозятся полицию вызвать.

– Пусть вызывают, может им там объяснят о презумпции невиновности?

Закончив разговор с подчиненной, я быстро набрала номер Гульнары. Застала женщину горько всхлипывающей. Мне она повторила все то, что я уже успела услышать от Любы: не брала, не видела, что теперь делать не знаю.

– Гульнара, не волнуйтесь, – заверила я сотрудницу своей маленькой фирмы, – мы обязательно во всем разберемся и, если что, не дадим вас в обиду.

Женщина благодарила меня еще долгих пару минут, и даже детьми поклялась, что никаких часов она в этом доме в глаза не видела, а работу свою выполнила на совесть.

Гульнару я взяла на работу два месяца назад. Не смогла не взять. Такая у нее безысходность в серых блеклых глазах мелькнула тогда, что я поняла – я ее последняя надежда прокормить трех детей. Муж перевез ее из родного дома сюда, а через год бросил. Теперь даже с маленькими дочерьми не видится. А сама Гульнара еще молода и полна сил, хоть и выглядит в свои тридцать пять как глубокая, уставшая от жизни, старуха.

Работала женщина и правда на совесть. Ни одного плохого отзыва от клиентов. Похорошела, расцвела. А сегодня такое…

Получив номер клиента, я лично позвонила ему. Молодой мажор в трубке нагло заявил, что теперь моя фирма «попала на два миллиона».

– Конечно, мы несем полную ответственность за работу сотрудников, – отстраненно, но вежливо ответила я, – но вы же понимаете, что разбираться мы будем в суде? Уверены, что хотите на это пойти? Может быть, мы сейчас все с вами подробно обсудим, чтобы обе стороны лучше понимали ситуацию?

– Да че тут обсуждать? – фыркнул мажор.

– Например, мне хотелось бы знать, когда именно вы обнаружили пропажу?

– Сегодня! Сунулся в отцовский шкаф, а часиков то и нет! Да он мне просто голову открутит за них!

– Но я ведь правильно понимаю, что вчера в вашем доме была вечеринка, последствия который и устраняла сегодня наша сотрудница? Скажите, когда вы видели ваши часы последний раз?

Парень задумался, а потом нехотя буркнул:

– Ну вчера?

– Вечером? Или, может быть, утром? – я продолжала давить.

– Ну утром. И че?

– Значит, еще до вечеринки?

– Ну да.

– Значит, до того, как в вашем доме побывало несколько десятков людей, у каждого из которых мог быть доступ в незапертый кабинет?

– Ну… выходит так, – сдулся парень.

– В таком случае, у меня возникло еще больше сомнений, в том, что наша сотрудница могла быть причастна к пропаже. Конечно, если хотите, вы можете вызвать полицию. Уверена, что они обязательно во всем разберутся.

– Да не буду я ментов вызывать! – озлобился парень, – батя мне потом шею за это намылит!

И… бросил трубку.

Я удивленно посмотрела на свой телефон, прежде, чем спрятать тот в карман куртки.

Лично мне теперь ясно – мажор просто хотел повесить пропажу на сотрудницу клининга, потому что этот вариант показался ему легче, чем устраивать разборки дружкам и гостям.

Что ж, если он вызовет полицию, мы естественно будем содействовать следствию. Но что-то мне подсказывает, что он этого не сделает…

Набрав Гульнару и успокоив ее, я выбросила из головы ненужные мысли, и крепче перехватила ладошку сынишки.

– Ма, а на карусель мы зайдем? Темка сказал, что они с папой катались на прошлой неделе!

– Конечно зайдем, – улыбнулась я сыну. – И на карусель, и куда ты захочешь?

– Правда-правда?

– Правда-правда.

***

– Мам, – спросил птенчик спустя пару часов, когда уставшие и измотанные после каруселей, мы сидели на лавочке в парке, беззастенчиво утоляя голод мороженным, – а я когда вырасту, тоже буду ездить на большой машине! Как эта! – Ткнул пальчиком в темный джип с тонированными стеклами, припаркованный неподалеку.

Мое сердце екнуло.

Но я не обратила на этот кульбит никакого внимания. Привыкла уже. За целый год я просто привыкла, что мой организм сходит с ума, каждый раз, когда я натыкаюсь на что-то, напоминающее о Громе.

Я остановила взгляд на лобовом темном стекле, и даже не видя водителя, все равно ему улыбнулась.

Я знала, что это люди Хасана.

С тех пор как Грома не стало, он приглядывает за нами.

Как и обещал, Хасан отпустил нас с Петькой спустя пару недель, когда все улеглось. Сми перестали трубить о смерти самого известного криминального авторитета города, а я еще несколько месяцев не включала ТВ и не покупала газет.

Мы с сыном вернулись в свою комнату в старой общаге, а еще месяц спустя Хасан приехал к нам и всучил пачку денег.

За что? Для чего? Он ничего не стал объяснять. Лишь спустя время, когда он вернулся опять, я узнала, что Гром для него был больше, чем друг, и Хасан просто не захотел нас бросать.

Деньги, которые Хасан передавал позже, я складывала на отдельный счет в банке – Петька, когда подрастет, сам распорядится, как поступить с этой суммой. Взяла лишь малую часть, чтобы рассчитаться за остаток кредита, и открыть небольшой бизнес, нанять персонал, снять помещение, докупить оборудование.

Бизнес внезапно расцвел, принося мне не малый доход, и сейчас мы с сынишкой уверено стоим на ногах. Все начало потихоньку налаживаться.

Еще бы еще моя душа не болела так тихими пустыми ночами…

Еще бы подушка каждое утро не была мокрой от слез.

И я ругаю себя. Ведь это нелепо. Мы с Громом почти не знали друг друга. Провели вместе лишь пару ночей. Кроме Петьки нас ничего и не связывает.

Тогда почему же так больно?

И, знаете, врут те, кто заявляет, что время все лечит.

Потому что не лечит оно ни-чер-та. Ты просто учишься жить с этой болью.

– Петь, а знаешь, – я отвела задумчивый взгляд от авто с темными стеклами, – до летних каникул осталось всего пара недель. Хочешь я возьму отпуск и мы на все лето уедем в деревню?

Сынишка округлил глаза в удивлении и беспардонно вытер испачканные в мороженном губы, рукавом своей куртки.

– Это что же получается, – выставил он вперед руки и растопырил пальчики, – я все лето в сад не пойду?

– Не пойдешь, – засмеялась я, потрепав его по макушке.

Сынишка нахмурился, так сильно в этот момент напоминая мне Грома.

Мое сердце жалобно сжалось, но, как и все предыдущие разы – я научилась не обращать на это внимания. И даже ни один мускул на моем лице не дрогнул от всепоглощающей, почти физической боли.

– Тогда я, конечно, согласен, – по-деловому отозвался мой птенчик, будто на важных переговорах сидел. – Едем, ма. А что мы будем там делать?

28

28

Однако, дел в доме нам с пенькой нашлось очень много. Днем мы занимались уборкой, небольшим, посильным ремонтом, а по вечерам ходили на озеро или в лес, по грибы и по ягоды.

В пятницу Петька даже учился соседскую корову доить, а потом гонялся во дворе за гусями. Чуть позже уже гуси гонялись за ним, справедливо решив показать, кто здесь главный.

– Ма, а деда Коля сказал, что завтра меня на тракторе будет катать! – Воодушевленно рассказывал Петька, подставляя руки под струи холодной воды в дворовом умывальнике.

Я поставила миску с салатом на уличный столик, а сама села в плетеное кресло. Склонила голову набок.

Большой он уже у меня. Богатырь настоящий растет. По деревне гуляет один, хоть я и скрипя сердце его отпускаю. Но Петькин характер с каждым днем все больше напоминает характер Грома, и спорить с ним все сложнее. Страшно упертый. Командир настоящий.

И… внешне… Внешне он тоже все больше похож на него.

А мне так чертовски больно это каждый день видеть.

Быть может, если бы у меня перед глазами каждый день не бегало живое напоминание Грома, я бы его быстрее забыла?

Но в тот же миг, я решила, что, если бы мой сын был похож на кого-то другого – мое сердце вообще бы разорвалось на части…

Я улыбнулась сквозь силу и подступившие слезы, и пряча в голосе горечь, спросила сынишку:

– Не забоишься? На тракторе-то?

– Не-а! – Отважно тряхнул тот головой.

– Сенечка! Ой! Радость-то какая! – Услышала я голос, показавшийся смутно знакомым. Обернулась и тут же растянулась в улыбке во все тридцать два.

– Здравствуйте, Антонина Петровна!

С сестрой моей покойной соседки я давно держу связь. Нашла ее номер, и позвонила, чтобы бабуля знала, что я жива и здорова. Наверняка надумала себе тогда всякого, когда увидела, что из автобуса меня силой амбалы выводят.

Полицию она, кстати, тогда все-таки вызывала, а потом еще две недели им обивала пороги, требуя меня разыскать и отобрать у «бандитов – антихристов». Но все это я уже гораздо позже узнала, когда с ней по телефону болтала. А вот свидеться довелось только сейчас.

Мы тепло обнялись, и я не упустила момента пригласить Антонину Петровну поужинать с нами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая нашу деревню брызгами оранжевых красок. Сынишка забрался в гамак, я накрыла на стол, а Антонина Петровна притащила котомку с гостинцами, выгружая их тоже.

– Вот тут вареньице малиновое, сама делала, – приговаривала она, – как хорошо, что все-таки встретились! Мальчишка-то твой как подрос! Совсем большой уже стал!

– И не говорите, – улыбнулась я бабушке, – я и глазом моргнуть не успела, как он вымахал. И деревенский воздух ему тоже на пользу.

И пока соседка травила мне байки времен своей молодости, Петька в гамаке заскучал, и отправился нарезать круги вокруг дома.

Так всегда и бывает – ребенок мельтешит перед глазами, а потом миг, второй, третий, а ты только на пятый понимаешь, что его давно нет.

И сердце тут же проваливается вниз живота, а потом от тревоги и страха, начинает стучать где-то в горле.

– Петь?... – позвала его неуверенно, озираясь по сторонам. Стемнело уже. За домом старая ржавая бочка собирает дождевую воду, иногда Петька там пускает кораблики… – Антонина Петровна, я сейчас… – торопливо вскочила, огибая дом по мосткам.

Одно дело, когда он днем где-то бегает, но ночью, в этой темноте непроглядной запросто можно уйти совсем не туда. Здесь рядом озеро, лес, и вообще миллионы опасностей!

В пару секунд мной овладел безотчетливый страх.

– Петь! – Строго крикнула я, а когда, завернув за угол дома, увидела сына возле ограды в кустах, чуть не осела на те же мостки с облегчением. – Петь! Я же тебя кричу! Ты почему не отзываешься?! – Заругалась на сына.

Кусты с той стороны шевельнулись, причудливо играя ночными тенями, а следом по вытоптанной тропике удалилась широкоплечая мужская фигура.

Мое сердце пропустило удар, а потом принялось колотиться со скоростью света.

– Ма!

– Петь… Кто это был? – я все смотрела и смотрела в темноту на тропинке, силясь разглядеть еще хоть тень силуэта, но ничего уже не было видно.

– Наш сосед!

– Что еще за сосед? – нахмурилась я.

– Он сказал, что живет там, в конце улицы! – Петька беззаботно махнул куда-то рукой.

– В конце этой улицы не больше домов.

– Теперь есть! Я сам видел! Я днем туда бегал! Там не дом, а дворец настоящий! Хочешь посмотреть? Пойдем?!

– Птенчик, не сейчас же. В такой тьме мы ничего не увидим, еще и сами заблудимся.

***

– А вы знали, что у нас в деревне новый жилец? – осторожно спросила Антонину Петровну, когда мы на веранде пили чай с сушками.

– Да, да! – Охотно поддержала та мою мысль, – Люба Крапивина из пятого дома мне звонила на днях, рассказала. Говорят, затворником живет, ни с кем не общается.

Я сонно сморгнула.

– Странно, да? С чего бы это вдруг кому-то сюда переезжать? Еще год, второй, и деревня полностью вымрет.

– А он еще и домину себе там отгрохал, – подтвердила соседка Петькину фразу, – да черт поймет, что у этих богачей на уме.

– А он… Ну-у? Богач?

– А ты дом его сходи, посмотри, и сама все поймешь, – хитро улыбнулась старушка.

Но я только плечом пожала.

Ну живет и живет. Я в чужие жизни не лезу.

Однако незнакомый сосед не выходил из моей головы до самой полуночи, а воспаленное воображение рисовало его почему-то очень похожим на Грома.

Когда же это все прекратится?

Сколько можно страдать по человеку, которого никогда в жизни больше не суждено мне увидеть?

Не жизнь. Настоящая мука…