Текст книги "Двадцать два несчастья 7 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Одежду глянем? – предложила Светлана Марковна, поморщившись.
Стас первым метнулся и открыл шкаф. Сзади фыркнула Фролова: внутри из одежды были только две кофточки, грязные колготки и рваная жилетка. Даже трусов и маек мы не нашли.
– То есть этого, как мы видим, недостаточно для того, чтобы обеспечить ребенка нормальными условиями для жизни, – констатировала Светлана Марковна.
Она быстренько накидала акт, и мы все по очереди в нем расписались.
– А теперь я пришлю вам еще в распечатанном виде на компьютере. Прямо сегодня все и сделаю, – добавила она. – По дате подачи иска мы вам тоже всем сообщим отдельно. Не будем затягивать.
– Ой, смотрите! – крикнула из другой комнаты Фролова и рассмеялась.
Мы все с любопытством двинулись туда. Женщина стояла у серванта и держала в руках флакон с духами.
– Офигеть! – прокомментировал Стас.
– И духи недешевые, между прочим, – заметила Швец. – «Шанель». Причем явно не подделка. Я себе такие позволить на свою зарплату не могу.
– Райка тоже вряд ли может, – хмыкнула Фролова.
– Кто-то из «женихов» подарил? – усмехнулась Швец.
– Видели б вы этих ее «женихов». – Стас скривился, а затем нахмурился и повернулся к Фроловой. – Позвольте-ка.
Он сунул флакон в пакетик, который был у него в кармане, и пояснил:
– Вещественное доказательство. Вполне вероятно, у кого-то украли. Нужно проверить заявления.
Швец взглянула на часы и обратилась ко мне:
– Сергей Николаевич, а сейчас отвезите меня, пожалуйста, обратно в управление образования, потому что скоро ВКС.
Мы распрощались со Стасом, сели в машину и поехали обратно в Морки.
Глава 6
Закончив с формальностями по опеке над Борькой, мы с Фроловой поехали на работу.
В больнице она сразу же убежала куда-то, а я неспешно шел по больничному коридору к своему рабочему месту.
И вдруг Система самопроизвольно активировала диагностику коренастого мужчины у стены. От неожиданности я чуть не шарахнулся, но вовремя взял себя в руки. Присмотрелся к мужику. На вид я бы дал ему лет пятьдесят с небольшим, лицо его было землистым и давно не бритым, с мокрым от испарины лбом.
Мужик прижимал широкую ладонь к правому боку и неглубоко, осторожно дышал. Так дышат те, кому больно при каждом вдохе. Рядом сидела невысокая женщина в темном шерстяном платке, крепко придерживавшая его за локоть.
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 37,4 °C, ЧСС 98, АД 130/85, ЧДД 20.
Обнаружены аномалии:
– Гидатидная киста (паразитарная полость) печени, сегменты VII–VIII, 9,1 см. Тип CE3b (активная стадия с дочерними пузырями).
– Истончение перикисты (наружной фиброзной оболочки). Киста напряженная. Риск спонтанного разрыва – высокий.
– Эозинофилия (повышение клеток, характерное для паразитарной инфекции).
Я остановился и напрягся. Девятисантиметровая киста в печени, причем в активной стадии и с тонкой, как яичная скорлупа, стенкой? Хуже, пожалуй, некуда.
– Что беспокоит? – спросил я, присаживаясь перед ним на корточки.
Мужчина поднял на меня мутноватые, воспаленные от недосыпа глаза и прошелестел тихим голосом:
– Бок. Полгода ноет, но было терпимо. Вот только этой ночью прихватило так, что Леська сказала, хватит дурить, поехали в больницу.
Женщина в платке энергично кивнула, подтверждая, что именно так она и сказала. Хорошо, что сказала – одинокий мужик, скорее всего, с такой кистой терпел бы до разрыва, потому что «само пройдет» и «чего зря мотаться». Слыхал я и версию, что «доктора не лечат, а только калечат».
– Скотину держите? – спросил я.
– А то! – гордо сказал мужик и скривился от боли. – Двадцать голов овец.
– Собаки?
– Три собаки при дворе, – ответила женщина и представилась: – Меня, кстати, Олесей зовут. Жена я Гришкина. А это сам Григорий. А вы?
– Сергей Николаевич Епиходов.
– А! – обрадовалась она. – Тот самый доктор из города?
– Вроде того, – кивнул я и опять посмотрел на мужика. – Скажите, Григорий, а вы овец сами забиваете?
– Ну а как еще? – Мужик слегка пожал плечами, тут же поморщившись от движения. – В район не повезешь же. Из-за ерунды такой зачем мотаться.
Я взял его запястье, нащупав частящий, напряженный пульс и посчитал, подтверждая данные Системы – около ста. Подметил, что кожа влажная, липкая. Температурка 37,4 °C невысокая, но упрямая. Такая говорит, что организм тихо с чем-то воюет – и, судя по всему, проигрывает.
– Ваша фамилия? – спросил я.
– Яндемиров, – ответила за него жена. – Говорю же, Гриша. Григорий то бишь.
– К кому записаны?
– К Сергею Кузьмичу. Он направлял на УЗИ, а потом сказал ждать здесь.
Ну конечно, кто же еще. Ачиков.
– Подождите здесь, – сказал я, поднимаясь. – Выясню детали у Сергея Кузьмича.
Олеся посмотрела на меня с нескрываемой тревогой, но промолчала.
Ачиков сидел за заваленным бумагами столом и что-то писал.
Всмотревшись, разобрал наполовину заполненный бланк направления в Йошкар-Олу: «чрескожная пункционная биопсия печени под УЗ-контролем». По-простому это значило, что пациенту проткнут иглой печень и заберут кусочек ткани на анализ. Стандартная процедура при подозрении на рак.
– Сергей Кузьмич, дайте глянуть протокол УЗИ по Яндемирову, – сказал я от двери.
Ачиков поднял голову, и на его лице мелькнуло раздражение, которое он не успел быстро спрятать.
– Здравствуйте, Сергей Николаевич, – процедил он. – Какому Яндемирову?
– Григорию Яндемирову, который ждет в коридоре. Ему ведь сделали УЗИ?
Он мощным усилием воли сдержал рвущееся наружу ругательство, полез в стопку на краю стола и, помедлив, протянул мне мятый бланк. Дата стояла позавчерашняя. Узистка честно и добросовестно описала все найденное: образование в правой доле печени, примерно девяносто миллиметров, двойной контур стенки, множественные округлые включения, эффект «плавающих мембран», когда внутренняя оболочка отслаивается от наружной. Заключение, впрочем, было лаконичным: «объемное образование печени, рекомендована консультация онколога».
Узистка описала картину, но неправильно ее интерпретировала. А Ачиков, получив бланк, прочитал заключение, а не описание. Двойной контур стенки и дочерние пузыри – это не опухоль, а паразитарная киста. «Перегородки», которые узистка аккуратно отметила, на самом деле были мелкими кистами внутри большой, как виноградины в тугом мешке. Для рака такая картина нехарактерна, зато для эхинококкоза самое то.
– Здесь двойной контур стенки и дочерние пузыри, Сергей Кузьмич, – сказал я, возвращая бланк. – Это не опухоль. Подозрение на эхинококкоз.
Ачиков выпрямился на стуле и тупо посмотрел мне в глаза.
– Чего?
– Это тяжелое паразитарное заболевание, вызываемое личинками ленточного червя. Характеризуется образованием медленно растущих кист.
– Скажете тоже, червя. Сначала надо исключить самое худшее! – пафосно сказал Ачиков. – Вы разве не знаете, что кистозная форма рака тоже бывает? Для того и нужна пункция! Чему вас только учат!
– Если проткнуть эту кисту иглой, давление внутри упадет, содержимое хлынет в брюшную полость, и через минуту у человека начнется такая аллергическая реакция, что ни один реаниматолог не вытянет. Молниеносная анафилаксия прямо на столе.
– Вы без году неделю здесь работаете и уже все знаете лучше всех⁈ – непонятно почему яростно взвился Ачиков, покраснев до корней волос. Его пальцы вцепились в ручку. – Я этого пациента вел, я назначал обследование, я выписывал направление! А вы заходите в мой кабинет и ставите диагноз по чужому протоколу! Да кто вы такой?
– Сергей Кузьмич, я не ставлю диагноз, – ответил я, не повышая голоса, – а читаю описание, которое вы подписали к направлению. В описании есть признаки кистозного, не солидного образования. Пункция без дифференциальной диагностики – это нарушение стандарта.
– Какого стандарта⁈ Это и есть стандартная процедура!
– Стандартная для опухолей, но не для паразитарных кист. К тому же ему сейчас заметно хуже, чем при первичном осмотре: тахикардия, температура, напряженный живот. Ему нужно повторное УЗИ – здесь, сегодня. Прямо сейчас.
Ачиков поднялся, опираясь о стол обеими руками, лицо его исказилось от ярости, и я подумал, что он сейчас закричит, но, видимо, совместно проведенные операции к чему-то все-таки привели, и он просто сказал:
– Делайте что хотите, Епиходов, раз такой умный. Но, если вы ошибетесь, я напишу докладную. С датой и временем. Расскажу, как вы вмешивались.
– Пишите, – сказал я и вышел из его кабинета.
В коридоре я позволил себе секунду постоять, привалившись плечом к стене. Ачиков попросту не обучен читать ультразвуковые протоколы печени на предмет паразитарных кист. Вероятно, злился он не на меня, а на собственную некомпетентность, которую я обнажал одним фактом своего присутствия, и сам он это отлично чувствовал, отчего бесился еще сильнее.
Впрочем, разбираться в психологии уязвленного коллеги было решительно некогда. Чета Яндемировых смотрела на меня испуганными взглядами. Я помог Григорию подняться с жесткого стула и повел к кабинету УЗИ.
Узистка Кострова, немолодая сухощавая женщина, удивилась, когда я привел Яндемирова без записи, минуя очередь, но спорить не стала. Я встал рядом с монитором и попросил пройтись датчиком по правой доле печени, начиная с седьмого-восьмого сегментов.
– Вот здесь остановитесь.
На экране появилась крупная напряженная киста, выпирающая из печеночной ткани.
Эх, сейчас бы топографическую визуализацию, как тогда, во время операции…
Бум! Словно услышав меня, одновременно с монохромным ультразвуковым изображением Система наложила свою разметку – истонченный участок стенки подсветился тревожным красным, зона подтекания обозначилась желтым контуром, а дочерние пузыри были аккуратно пронумерованы. Теперь я точно видел обе картины одновременно, и это дало мне стопроцентную уверенность в диагнозе. Это точно чертов паразит.
Кострова чуть надавила датчиком, и Григорий дернулся.
– Ай! – Он схватился за край кушетки. – Больно, доктор!
– Извините, – испуганно пробормотала Кострова и, повернувшись ко мне, заговорила тише: – Стенка истончена, киста напряжена. Внутри взвесь, «снежная буря». И вот тут…
Она указала на экран. Тонкая полоска жидкости скопилась у нижнего края печени, а рядом стенка брюшины была заметно утолщена – верный признак местного воспаления. Когда жидкость начинает подтекать из кисты, брюшина реагирует первой, набухая и краснея, словно обожженная кожа.
Это означало, что стенка кисты уже дала микротрещину. Еще не полноценный разрыв, но его грозный предвестник. Натуживание, сильный кашель, подъем тяжелого ведра с водой – что угодно могло спровоцировать полный разрыв.
– Что это? – спросила Кострова, настороженно всматриваясь в экран.
– Напряженная эхинококковая киста с угрозой разрыва. – прошептал ей я.
Она побледнела и медленно, почти боязливо убрала датчик с живота Григория, словно лишний раз надавить было опасно.
Яндемиров застегнул рубаху, после чего я усадил его в коридоре рядом с женой. Картина была, в общем-то, понятной: микроперфорация, воспалительная реакция брюшины, и счет до катастрофы пошел на часы. Оставалось, собственно, получить разрешение на экстренную госпитализацию, а для этого нужна была подпись главврача, так что я пошел к ней, велев Яндемирову по возможности не двигаться и не шевелиться.
Александра Ивановна сидела за своим массивным столом, когда я вошел, и по тому, как она холодно и чуть прищурившись на меня посмотрела, я сразу понял, что Ачиков уже здесь. И правда, ее племянник стоял у окна, скрестив руки на груди, и старательно смотрел мимо меня.
– Сергей Николаевич, – сказала главврач ровным, негромким тоном, – мне жалуются, что вы вмешиваетесь в лечение чужого пациента.
Своим немигающим взглядом она напоминала мне питона. Давить на сочувствие к пациенту было, очевидно, бесполезно, потому что Александра Ивановна считает не жизни, а последствия. Прежде всего, для своей массивной пятой точки.
– Александра Ивановна, у Яндемирова эпиданамнез на эхинококкоз, – начал я спокойно. – Он же овцевод из эндемичного района, причем у него три собаки при дворе. Занимается частным забоем скота. Данные двух УЗИ с трехдневным интервалом показывают отчетливое ухудшение: киста была без воспалительной реакции, а сегодня – уже свободная жидкость у нижнего края печени и утолщение брюшины. Наблюдается тахикардия, субфебрильная температура, напряжение мышц. Диагноз ставится клинически, серология для экстренного решения не нужна. Киста готова лопнуть.
– Ну и? – хмыкнула главврачиха так, словно никакой проблемы во всем этом не увидела. Хотя по тому, как побелело ее лицо, я понял, что она здорово перепугалась.
Я выдержал секунду и продолжил, глядя ей в глаза:
– Понимаете, Александра Ивановна, если разрыв произойдет дома, по дороге или в коридоре нашей больницы, пациент получит анафилактический шок: давление рухнет, бронхи сожмутся, сердце остановится. Если он умрет, а в карте зафиксировано, что состояние ухудшалось и его не госпитализировали, отвечать будет и лечащий врач, и главный.
Вот теперь Александра Ивановна начала слушать по-настоящему. Она оказалась в ловушке: защитить самолюбие и амбиции племянника означало подставить себя.
– Хорошо, госпитализируйте, – смилостивилась она, разгладив какую-то невидимую складку на столе. – Я подпишу как экстренную. Но протокол операции будет под вашу ответственность, Сергей Николаевич. Полную.
Произнесла она все так, будто это было ее собственное мудрое административное решение, принятое после тщательного взвешивания всех обстоятельств. Ачиков, который все еще стоял у окна, униженно промолчал. То, что именно униженно, сообщил мне всеведущий эмпатический модуль.
– Как обычно, – не удержался от комментария я и вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился в приемное. Формальности закончилась, началась настоящая работа.
Следующие два часа ушли на подготовку. Григория госпитализировали, перевели на голод, поставили венозный катетер, начали капать. Забрали кровь на развернутый анализ – эозинофилия, повышение клеток, типичное для паразитарной инфекции, наверняка подтвердится к вечеру, но это уже для документации, а не для диагноза.
Старшая медсестра Лида, фактически управляющая всеми хозяйственными делами больницы, уютная женщина с доброй улыбкой, принесла мне рукописный список того, что имелось в операционной. Я пробежал его глазами, мысленно сверяя с тем, что понадобится. Шприца Жане для промывания полостей не оказалось, однако нашелся обычный шприц на сто пятьдесят миллилитров, который вполне сойдет. Крепкого двадцатипроцентного солевого раствора, убивающего личинки паразита при контакте, в аптеке тоже не имелось, но это как раз было решаемо.
– Физраствор и соль есть, – сказала Лида, заглядывая мне через плечо. – Сколько надо?
– Литр. Двести граммов соли на литр воды. Приготовим сами.
Она записала цифры на обрывке бумаги и ушла, не спрашивая зачем. Толковая женщина.
Анестезиолог Николай Борисович заглянул в ординаторскую через полчаса. Присел на край стола, не торопясь достал из кармана несвежего халата мятную конфету, развернул обертку и положил в рот.
– Общий наркоз, интубация, – сказал я. – Адреналин и преднизолон наготове с первой минуты. Если пойдет анафилаксия, Николай Борисович, у нас будет секунд тридцать до точки невозврата.
Он пожевал конфету, помолчал и коротко качнул головой:
– Принято. Адреналин разведу заранее, чтобы не возиться.
В коридоре я столкнулся с Ларисой Степановной, медсестрой амбулаторного приема. Она шла навстречу с таким видом, будто совершенно случайно проходила мимо, хотя ей было явно не по пути.
– Правда, что вы Ачикову запретили пациента в Йошкар-Олу отправлять? – спросила она, понизив голос до театрального полушепота.
– Я предложил дообследование.
Лариса Степановна сделала многозначительное выражение «ну-ну» и удалилась, покачивая головой. К вечеру версия обрастет такими подробностями, которых в исходном событии даже близко не лежало.
Объяснять диагноз Григорию и Олесе пришлось мне. Ачиков, разумеется, не пришел.
– Это не рак, – сказал я, придвигая стул к койке. – Внутри у вас паразит. Называется эхинококк. Собаки заражаются от овечьих потрохов, а человек – от собак: через шерсть, через немытые руки, через миску. Личинка попадает в кишечник, оттуда с кровью заносится в печень и растет годами, образуя пузырь, внутри которого зреют сотни новых личинок. Мы его сегодня уберем.
Олеся прижала руки ко рту.
– Слава богу, не рак… – И тут же, без малейшей паузы: – А собак-то что, выгонять?
– Проглистогонить. Раз в три месяца, таблеткой. И руки мыть каждый раз после контакта с шерстью, обязательно с мылом. А главное, не давать собакам сырые потроха, потому что именно так замыкается цикл: овца заражена, собака съела потроха, яйца паразита попали на шерсть, вы погладили собаку и сели обедать.
Григорий слушал, озадаченно наморщив лоб.
– Так это что, от Шарика? Или от Жучки?
– От Жучки, от Шарика и от третьей, как бы она ни звалась.
Олеся покосилась на мужа и взвизгнула:
– А я тебе сколько раз говорила – руки мой! – Перевела взгляд на меня и повторила: – Каждый раз ему говорю, доктор: «Мой руки!» А он?
– Что я? – рыкнул Григорий, но смутился. – Я мою!
– Перед едой не всегда! – настаивала, но уже робко Олеся.
– Слушайте жену, Григорий, – сказал я и поставил точку: – Мойте руки после любого контакта с животными. И перед едой обязательно. А вы, – я повернулся к женщине, – всех домочадцев тоже проверить надо и проглистовать.
Оставив их в палате, я вернулся в ординаторскую заполнять историю болезни. Операцию я планировал на вечер: дождаться результатов крови, дать капельнице поработать, подготовить операционную без суеты. Сидел, писал назначения, прикидывал последовательность действий и уже дошел до графы «аллергологический анамнез», когда дверь ординаторской распахнулась.
Лида стояла на пороге. Не вошла, не постучала – распахнула, и по тому, как побелели ее губы, по тому, как она вцепилась пальцами в дверную ручку, все было ясно.
– Яндемиров, – выдохнула она.
Ручка выпала из моих пальцев раньше, чем она договорила.
Неужели опоздали?
Глава 7
Мы не опоздали, но дело было плохо.
Бледный Григорий лежал на спине, со лба его стекали крупные капли пота, а рубаха на груди потемнела от влаги. Частый напряженный пульс при пальпации, около ста десяти. Давление, которое Лида успела измерить, упало до ста на шестьдесят, а живот в правом подреберье был так напряжен, что при малейшем надавливании Григорий застонал и, перехватив мою руку, пытался отодвинуть.
Внимание! Угроза жизни!
Объект: Григорий Яндемиров, 52 года.
Основные показатели: температура 37,8 °C, ЧСС 111, АД 99/60, ЧДД 25.
Обнаружены аномалии:
– Микроперфорация стенки кисты с ограниченным подтеканием содержимого.
– Локальная реакция брюшины.
– Объем вышедшего антигена мал. Системная анафилаксия не развилась.
Прогноз без вмешательства: полный разрыв кисты, анафилактический шок, летальный исход в течение нескольких часов.
Ждать было нечего.
– Лида, операционную готовьте, – сказал я, выпрямляясь. – Григорий Сергеевич, мы начинаем сейчас, откладывать нельзя.
Подняв трубку коридорного телефона, я набрал анестезиологическую:
– Николай Борисович, мы начинаем.
Через десять минут Григория уже везли по коридору. Олеся шла рядом, стиснув пальцами боковину каталки, и отпустила только у двери операционного блока. Я вымыл руки по хирургическому протоколу, тщательно обработал антисептиком, и Лида помогла мне надеть перчатки.
Николай Борисович занял свое привычное место за изголовьем старого наркозного аппарата, неторопливо разложив на столике ампулы адреналина, преднизолона и два пакета с растворами на уже подсоединенных капельных системах. Лида встала справа от меня, выстроив инструменты на накрытом стерильной простыней лотке.
Ачиков не пришел и не предложил ассистировать, решив, по всей вероятности, полностью самоустраниться. Понятно, подстелил соломки – потом, если что-то пойдет не так, просто скажет: «А что я? Меня не уведомили». Ну да бог ему судья.
Тем временем Николай Борисович ввел Григория в наркоз, интубировал, проверил показатели и посмотрел на меня поверх маски:
– Давай, Сергей Николаевич.
Я сделал продольный разрез по средней линии живота – от мечевидного отростка вниз. Послойно прошел кожу, подкожную клетчатку и мышечный апоневроз, вскрыв плотную блестящую брюшину. Первое, что увидел, войдя в брюшную полость, – скопление жидкости в подпеченочном пространстве, граммов пятьдесят. Так, подтекает, ага. Значит, трещина в стенке кисты уже есть, и она работает как сифон: по капле, по капле.
В правой доле печени выпирала напряженная, тугая киста с перламутровой поверхностью и нездоровым, влажным блеском. Истонченный участок на верхнем полюсе просвечивал, как весенний лед на реке. Смотреть на это было неприятно – казалось, стенка лопнет от одного неосторожного выдоха.
Я тщательно обложил все вокруг кисты марлевыми салфетками, обильно пропитанными крепким солевым раствором. Каждый сантиметр, каждую складку, каждую щель, каждый карман между петлями кишечника. Теперь, если содержимое протечет, соль убьет личинки паразита до того, как они доберутся до незащищенной брюшины. А если не убьет – Григорий получит анафилаксию прямо на столе, и все, ради чего мы здесь собрались, пойдет прахом.
– Пункция, – сказал я, по привычке комментируя больше для Лиды, чтобы она была готова с отсосом.
Поехали. Толстая пункционная игла, подсоединенная к шприцу, медленно, перпендикулярно к блестящей поверхности капсулы, проколола стенку. Я потянул на себя поршень. Мутноватая, слегка опалесцирующая жидкость пошла в шприц, и среди нее мелькнули крошечные округлые структуры – дочерние пузыри. Каждый такой пузырек размером с тугую булавочную головку – по сути, готовая личинка паразита, ждущая своего часа.
Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.
– Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, – произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.
Вот оно.
Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.
У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может – и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…
– Адреналин, двадцать микрограмм, – скомандовал я, выкидывая мусор из головы.
– Уже, – ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.
Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии – ну, скажем так, лучше о них не думать.
Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?
Сработало!
– Еще двадцать. Растворы струйно.
Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.
Мы вытянули его, но операция, по сути, только началась.
А ведь Ачиков отправлял его на чрескожную пункцию. В процедурный кабинет, к узисту с иглой, без интубации, без наркоза, без анестезиолога. Плановая амбулаторная процедура – лег, прокололи, встал, пошел домой. И вот эта самая жидкость, от которой Григорий только что чуть не умер на операционном столе при полной хирургической готовности, хлынула бы ему в брюшную полость где-нибудь на кушетке в Йошкар-Оле, под местной анестезией, пока перепуганная медсестра бежала бы за врачом по коридору. Впрочем, бежать было бы уже некуда – при таком выбросе антигена без немедленного внутривенного адреналина счет шел бы на секунды, а не на минуты. Григорий Сергеевич Яндемиров, пятьдесят два года, овцевод из Кужнура, умер бы, не успев понять, отчего перестал дышать.
А сколько вообще людей в мире умирают от глупых врачебных ошибок? Вот бы каждому доктору такую Систему, как у меня! Сколько жизней и судеб было бы спасено!
Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, а в следующее мгновение я аспирировал остатки жидкости из кисты досуха.
Когда полость схлопнулась, я внимательно осмотрел ее на свет, проверяя, не осталось ли фрагментов оболочки или подозрительных включений. Нужно было убедиться, что внутри нет желчи: если киста, разрастаясь, проела стенку одного из желчных протоков, заливать туда крепкий солевой раствор нельзя – соль выжжет нежный эпителий протока изнутри. Жидкость была, к моему облегчению, прозрачной, без малейшего желтого оттенка, и, полностью убедившись в этом, я ввел раствор внутрь кисты через иглу.
Оставалось выждать десять минут, это была минимальная экспозиция. После гемодинамического срыва, по-хорошему, надо бы заканчивать побыстрее – каждая лишняя минута на столе увеличивала риск повторного эпизода. Но меньше десяти нельзя: раствор должен проникнуть в каждый дочерний пузырь, пропитать каждую складку, добраться до самых дальних карманов капсулы. Недодержишь – оставишь живых личинок, и через полгода все вернется.
Я стоял, положив руки на край раны, и считал про себя. Николай Борисович контролировал показатели каждые две минуты, негромко диктуя цифры, а Лида пересчитывала использованные салфетки – добросовестно, загибая пальцы, как учили. Старая операционная лампа гудела ровно и монотонно, и в этом гудении, по правде говоря, было что-то почти успокаивающее, как в работающем холодильнике на ночной кухне. Монитор мерно попикивал. Пульс семьдесят четыре. Держимся.
Пока держимся.
На восьмой минуте я поймал себя на том, что непроизвольно сжимаю и разжимаю пальцы левой руки – адреналин еще гулял по крови, свой собственный, не из ампулы, как у Григория Яндемирова.
Наконец десять минут истекли, и тогда я рассек фиброзную капсулу – жесткую защитную оболочку, которую организм выстроил вокруг паразита, пытаясь его изолировать, – и принялся вычищать ее изнутри. Первой вышла хитиновая оболочка, белесая и полупрозрачная собственная внутренняя стенка паразита. Она была неприятно похожа на мокрую папиросную бумагу. А вслед за ней полезли дочерние пузыри – десятки мелких, полупрозрачных шариков от горошины до вишни, слипшихся на общей слизистой пленке.
– Что это? – отшатнулась Лида.
– Личинки, – ответил я, не отрываясь от раны. – Каждый пузырек – будущий червь. Если бы киста лопнула сама, каждая такая личинка могла бы прижиться в любом органе: в легких, в мозге, в селезенке. Десятки новых кист по всему телу.
Лида заметно побледнела, но инструмент из дрогнувших рук не выпустила.
Промыв полость, я начал методично осматривать стенки, сантиметр за сантиметром проходя пальцами по внутренней поверхности фиброзной капсулы, и в задней стенке нащупал то, чего боялся больше всего: дефект не больше спичечной головки, из которого подтекала тонкая желтая струйка. Свищ. Значит, киста за годы роста все-таки подъела стенку мелкого желчного протока – не насквозь, но ровно настолько, чтобы образовалось сообщение. Хорошо, что я проверил жидкость перед введением раствора. А если бы не проверил? Если бы залил соль вслепую, она попала бы в проток и выжгла его изнутри. Григорий остался бы жив, но с разрушенным желчным деревом, и это была бы уже совсем другая, куда более тяжелая история.
– Николай Борисович, продли наркоз, – сказал я. – Тут свищ.
– Препараты есть, – откликнулся тот. – Работай, Сергей Николаевич.
Ушить дефект нужно было в глубине раны, на задней стенке капсулы, фактически вслепую. Пальцами я нащупал крохотную дырку, с крупицу соли размером, а вот увидеть ее было невозможно, как ни поворачивал зеркало и как ни просил Лиду подсветить.
Внимание! Критическая ситуация!
Активация резервного протокола…
Разблокирован модуль топографической визуализации.
Расчетное время работы: 1–2 минуты.
В поле зрения вспыхнула объемная трехмерная картина: задняя стенка полости, анатомические структуры, выделенные мягким голубоватым светом, и дефект – ярким красным пятном. Рядом, буквально в миллиметрах, проходила небольшая ветвь печеночной вены, которую ни в коем случае нельзя было задеть. Безопасная линия прошивания мерцала зеленым.
Аккуратно, сверяясь с голограммой, я сделал два стежка рассасывающейся нитью, точно по зеленой линии. Первый затянул, убедившись, что ткань не прорезается. Второй…
Картинка погасла резко, как выключенный телевизор. Меня качнуло, ноги сделались ватными, перед глазами стремительно потемнело, и холодный, липкий пот выступил на лбу. Руки на секунду зависли над раной.
– Сергей Николаевич?.. – Голос Лиды доносился будто из-за стены.
– Нормально, – сказал я, часто моргая, чтобы прогнать наплывающую темноту. – Давление пациента?
– Сто пятнадцать на семьдесят, – ответил Николай Борисович. – Стабильно.
Я перевел дыхание. Побочка от топовизуализации была привычной, хоть и отвратительной: сахар в крови падал, накатывала свинцовая слабость, а руки начинали мелко подрагивать. А этого никак нельзя.
– Николай Борисович, у вас конфета осталась?
Он молча, не задавая вопросов, протянул Лиде мятную карамель со своего столика, а та аккуратно просунула ее мне под маску в рот.
Начав рассасывать карамельку, я прислушался к себе… и через полминуты руки перестали дрожать. Сахар сработал. А свищ был закрыт.
Оставалось проверить. Я уложил сухую белую салфетку на линию шва и подождал: если желчь продолжает подтекать, ткань пожелтеет. Салфетка осталась белой, и я наконец выдохнул.
Промыв полость повторно, я установил дренажную трубку, вывел ее через отдельный маленький разрез на боку и послойно, не торопясь, зашил брюшную стенку. К последнему, завершающему шву пульс Григория ровно держался на семидесяти восьми, а давление – на ста двадцати на семьдесят пять.
Вся операция заняла два часа сорок минут.
Когда Лида увезла Григория в палату, я стянул перчатки, маску и промокший одноразовый халат, после чего побрел в ординаторскую на негнущихся, ватных ногах. Побочка от топовизуализации еще давала о себе знать: в висках стучало глухо и настойчиво, а перед глазами плавали мутные темные пятна и мелкие точки.
