Текст книги "Двадцать два несчастья 7 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Венера Эдуардовна, а давайте я сделаю чай, и мы с вами попьем? – предложил я.
Она рассеянно кивнула, продолжая сидеть и пялиться в одну точку. Я пошел и поставил чайник. Пока он вскипал, нашел заварку, вытащил из шкафчика пакетик с травами, которые принес, для того чтобы добавлять в чай. Там были и лист малины, и ромашка, и мелисса – все то, чем можно было мягко успокоить расшатанные нервы. Заварил крепкий чай, налил в чашку и добавил туда целых две ложки сахара. Может, слишком сладко, но Венере сейчас не помешает преодолеть упадок сил: после сильного стресса глюкоза расходуется мгновенно, организм требует быстрого восполнения.
– Венера Эдуардовна, идемте пить чай, – сказал я.
Она встала и пошла за мной, двигаясь словно марионетка, села в кресло, и я поставил перед ней чашку.
– Пейте, – сказал я.
Она смотрела на стол и явно не понимала, что надо делать.
– Венера Эдуардовна, – я чуть нажал голосом, – возьмите чашку в руки и сделайте глоток. Только осторожно, чай горячий.
Она механически кивнула и начала пить. Сначала потихоньку, потом припала к чашке и жадно, большими глотками осушила почти всю.
– Еще? – спросил я.
– Угу, – сказала она, потом посмотрела на меня уже более осмысленно и добавила: – Только лимончик тоже положите.
Лимончики были слабостью Венеры, они у нее всегда лежали нарезанные на тарелочке. Она и воду пила с лимоном, и чай с лимоном, даже кофе и то пила с лимоном. Поэтому я сделал ей заново чай и бросил туда две дольки лимона, как у Юрия Дмитриевича. Видимо, моркинцы любят такое.
– Ну что? – сказал я. – Прибрались дома?
– Да, – ответила Венера и тяжко вздохнула.
– Это хорошо, – сказал я. – Но вот что за состояние духа у вас? Вы же боец, Венера Эдуардовна! А ну-ка соберитесь!
– Да, я что-то совсем расстроилась, – вздохнула она. – Как-то не думала, что Тимофей вот на такое способен.
– Почему не думали? Здоровый лоб, причем абсолютно здоровый, сидит целыми днями дома. Конечно, ему скучно. А когда возникла реальная угроза, что лафа вот-вот закончится, он стрессанул. Позвал дружбанов, чтобы советов дали, и они забухали. А вы что, думаете, что он, когда вы на работе, не приглашал никаких дружбанов и никаких подружек?
– Ну я что-то такое замечала, – покраснела Венера и отвела взгляд.
Стопроцентно замечала.
– И явно вы эти вопросы обходили стороной, – предположил я.
Она виновато вздохнула и ничего не ответила.
– Ну вот он и обнаглел. Что тут удивительного? Все логично. Привык себя королем чувствовать.
Венера машинально закинула в рот кусочек лимона и сжевала, даже не скривившись.
– Вы не переживайте так, Венера Эдуардовна. Я вам еще раз повторяю, что заберу вас отсюда. Уже скоро. Самое большее пройдет две недели, и вас здесь не будет. Пока же можете пожить в амбулатории. Если же вас это не устраивает, могу вам предложить свой дом, который снимаю в Морках.
– Да вы что? – Она аж дернулась, и глаза ее стали как чайные блюдца. – Как же так? Что люди скажут⁈
– Нет, нет, я не предлагаю вам идти жить ко мне, – усмехнулся я. – У меня там на территории есть еще летняя кухня. Более того, через две недели как раз приедет моя дальняя родственница, тетя Нина, которая будет проживать в доме. И вы могли бы спокойно пожить с ней, а я буду в летней кухне. Я попрошу Анатолия привезти еще одну кровать, так что вам будет нормально.
– Да нет, мне и в амбулатории хорошо. Просто беспокоюсь, что Тимофей может прийти, вломиться и подраться с вами.
– Подраться? – скептически спросил я, подняв бровь. – Наш смертельно больной и лежачий инвалид Тимофей?
Венера огорченно вздохнула, а я постарался успокоить ее:
– Я попрошу Стаса, чтобы он их пятнадцать суток подержал за нарушение общественного порядка, и это время вы как раз поживете в амбулатории. А потом мы вас отсюда заберем.
– А если у вас ничего не получится с санаторием? – посмотрела на меня Венера. – Такое же тоже может быть.
– Может, – не стал обманывать я. – Но я сегодня был в администрации, вроде они препятствий чинить не будут.
Венера вспыхнула радостно, а я пояснил:
– Во всяком случае, позиция у них довольно положительная. Но есть там определенные моменты. В любом случае, Венера Эдуардовна, если уже совсем ничего не получится, отвезу вас в Казань. Обещаю. Я все равно сейчас уеду в Москву, так что моя квартира там останется пустой. Вы поживете, устроитесь в больницу, я попрошу своих знакомых, чтобы вас взяли. Вот и нормально встанете на ноги. А потом уже, когда вам станет легче, сами будете снимать квартиру и решать с работой, и все остальное.
– Спасибо, – несмело вспыхнула она.
– Так что вы не кручинитесь, Венера Эдуардовна. Все будет у вас хорошо. Но я бы, конечно, хотел все-таки с санаторием решить вопрос. К сожалению, не все так просто.
– А что там не просто? – спросила она.
– Да вот мне как бы намекнули, что есть какие-то люди, которые положили глаз на этот объект, – сказал я. – Вам говорит что-то фамилия Косолапов?
– Так это же Пашка, – удивленно сказала она. – Конечно, говорит.
– А что за Пашка такой? – не понял я.
– Ну, такой он… толстый, живет в Морках на Озерной улице, у него еще дом красный, большой, и на заборе цветы нарисованы, с загогулинами.
Я сразу вспомнил колобка Пашку, который боялся мерить давление.
– Это тот, у которого жена такая же, тоже колобкообразная? – недоверчиво переспросил я. – Недалеко, в соседнем доме живет Кузьмич, цветовод?
– Да, да, да, – подтвердила она, прыснув от смеха. – Это именно Пашка и есть.
– Но мне он показался каким-то перепуганным, нелепым, – удивился я. – Он ведь даже укола боится и давление измерить. Как это он будет еще за санаторий бодаться?
– Так он же не сам, – пояснила Венера. – Он шестерит на каких-то крутых из Ижевска, местных братков.
– Понятно, – сказал я, понимая, что надо будет идти на разговор к этому Пашке. И не забыть проконсультироваться с Чингизом.
Мы еще немного поговорили, и когда я убедился, что все нормально, мой рабочий день закончился.
Я вернулся в Морки к себе домой, но не успел даже войти, как раздался звонок. Это была Фролова.
– Здравствуйте, Полина Илларионовна, – сказал я.
– Сергей Николаевич! – воскликнула она перепуганным голосом. – Борька пропал!
Глава 3
– В каком смысле пропал? – ошеломленно переспросил я. – Он же был в больнице.
– Ну да, конечно, в больнице, – подтвердила Фролова и испуганно всхлипнула.
– Погодите, Полина Илларионовна, не рыдайте, давайте разберемся спокойно, – сказал я. – Он же в палате был?
– Да, в палате.
– Расскажите подробно, что конкретно произошло? Как он мог, раздетый, по такому холоду куда-то уйти?
– Да, понимаете, – торопливо начала Фролова, путаясь и перебивая сама себя, – я же, когда вы мне привезли одежду для детей, посмотрела, а он, Борька-то наш, совсем раздетый. Вы его тогда из Чукши привезли в старых грязных колготочках и в свитерке. И все это я забрала постирать. А переодеть его было не во что, больничные пижамы, вы же сами понимаете какие. И я взяла от Андрюшки колготочки и кофточку, и трусики. Все чистенькое, выглаженное, принесла его переодеть. Я поменяла ему одежду, а потом подумала и взяла Андрюшкину куртку и комбинезончик, и сапожки… Он же покрупнее будет, чем Борька, и старше почти на два года. И вот я взяла и собрала все. И шапочку, свитерочек, в общем, все целиком. А потом принесла Борьке. Думаю, его обратно забирать, та Райка такая баба непутевая, прости господи, у нее все равно ничего нету. А его что, голого обратно везти? Думаю, дай-ка я одену его нормально, чтоб тепленько было.
Захлебываясь рыданиями, Фролова рассказывала все это на одном дыхании.
– Это похвально, – вставил я, когда она сделала паузу.
– И вот я принесла эту одежку, померила все на Борьку. Там один только свитерок не подошел, маленький был, и колготки тоже, так я их обратно домой забрала, думаю, кому-то другому отдам. А остальное все собрала и положила ему в тумбочку. И ушла. А он, оказывается, оделся и вышел из палаты. Как-то получилось так, что дежурной на месте не оказалось, видимо, то ли в уборную отлучилась, то ли, может, еще куда. И он спокойно себе вышел из больницы, никто его даже не остановил. Куда он делся – непонятно. Бросились искать, обсмотрели всю больницу, двор, думали, может, играет во дворе. Нигде его нету. И что теперь делать, не знаю.
– Милицию подключили? – спросил я.
– Да, Лариса уже позвонила, едут, – пискнула Фролова. – Но я просто подумала: вы же с ним дружили, может, он к вам домой пошел?
– Может, – сказал я.
Но дома у меня никакого Борьки не было. Странно, почему я сразу поверил Фроловой? Ведь, в принципе, Борька даже не знал, где я живу, и как бы он мог найти меня? Заглянув в комнату, я обнаружил, что Валера спит, уютно свернувшись калачиком на моей кровати, а Пивасик в своем гнезде, то ли рассорились, то ли просто отдыхают по отдельности. Я торопливо бросил портфель с документами, сел в машину и поехал к больнице, на ходу раздумывая, где искать беглеца. В то, что он мог уйти далеко, я не верил, потому что слишком слаб и мал, как и в то, что его могли забрать, так как и Витек, и Райка находились в КПЗ у Стаса.
И тут на мой телефон снова раздался звонок. Я принял вызов, номер был неизвестный, звонила какая-то женщина, и голос ее был мне не знаком.
– Здравствуйте, Сергей Николаевич, – сказала она строгим, хорошо поставленным голосом, от которого сразу хотелось вытянуться по стойке смирно.
– Здравствуйте, – осторожно ответил я, – слушаю вас.
– Меня зовут Валентина Ивановна…
– Слушаю вас, Валентина Ивановна, – сказал я, недоумевая, кто же это.
– Я завуч моркинской школы, – сказала она и, судя по тому, что голос чуть потеплел, усмехнулась. – Вы Борю Богачева знаете?
– Борьку? – удивился я. – Конечно, а вы что, знаете, где он?
– Да вот он в школу к нам пришел и заявил, что хочет учиться. А уже все уроки давно закончились. И куда его девать? Не знает, откуда он, и адреса своего не знает, только сказал, что дядя доктор Епиходов – его друг. Так я вам сразу и позвонила.
– Сейчас буду, – сказал я, разворачивая машину. – На какой улице находится школа?
Мне продиктовали адрес, я забил его в навигатор, но тот, как обычно в этих чудных краях, не работал. Впрочем, я примерно помнил, где находится эта школа: издали видел, когда мы ехали к поселковому совету. Поэтому я немного поплутал, но потом все-таки подрулил туда, куда надо. Охранник меня пропустил, видимо, его заранее предупредили.
Я поднялся по гулким пустынным коридорам на второй этаж. Школа в Морках была хорошая, светлая, оборудованная по самому последнему слову. Как мне посоветовал охранник, я дошел до того класса, который был единственный открытый, и заглянул.
В классе у доски сидела женщина, довольно немолодая, полная, в строгом темно-синем платье с коричневой клеткой. Волосы ее были собраны в узел, а на носу сидели очки. Она посмотрела на меня вопросительно.
– Здравствуйте, – еще раз сказал я и представился. – Я Епиходов, Сергей Николаевич, пришел за Борькой. Это мне вы звонили.
И тут из-за парты высунулась всклокоченная голова, и Борька радостно закричал:
– Дядя доктол, дядя доктол, а я тутоцки!
– Борис, – сказал я, глядя на него строгим взглядом. – А почему это ты сбежал из больницы? Нехорошо поступаешь.
– Так я зе уциться хоцу! – закричал Борька и на всякий случай добавил: – А в больнице я узе не хоцу, там уколы больно ставят и каса невкусная. И с пенкой!
Я перевел взгляд на учительницу, и Валентина Ивановна с доброй улыбкой пояснила:
– Представляете, Борис пришел сейчас к нам и сообщил, что собирается здесь учиться. Причем сказано это было самым категорическим тоном. Я сразу позвонила вам.
– Боря, а почему ты вдруг решил идти в школу? – улыбнувшись, поинтересовался я.
– Да вот у нас в палате был длуг, длузаня мой, Килиеська, и он уцится в пелвом классе, весь вазный такой. Я ему сказал, что буду воспитывать Пивасика и уцить его стихи, и цтобы он не лугался, – начал пояснять Борька. – А Килиеська говорит: «Как зе ты мозешь уцить Пивасика, если ты сам дазе буквы не знаесь?» А я знаю букву «А» и букву «О»! «О» – это такая, как бублик, а «А» – вот!
И Борька показал руками букву «А».
– А остальные-то буквы я не знаю. И я понял, цто мне надо идти уциться. А тут тетя Поля плинесла одезду, я оделся и посел. Килиеська мне лассказал, куда идти, и я плисел в сколу, а тут тетя уцительница не хоцет, цтобы я уцился…
Он надулся и посмотрел на меня умоляющим взглядом.
– Дядя доктор, ты зе меня любись? Скази ей, цтобы она взяла меня в сколу!
Мы с Валентиной Ивановной переглянулись, на ее губах мелькнула улыбка.
– Борька, – сказал я самым что ни на есть педагогическим голосом, – послушай, тебе только пять лет. В школу берут с семи или с шести с половиной. Поэтому тебе надо еще подготовиться, а потом ты придешь вместе со всеми детьми и будешь тут учиться. Да и на учебу берут с первого сентября, а уже вон смотри, сколько времени прошло.
– Ну и цто⁈ – возмутился Борька. – Я сейцас хоцу уциться. Ну возьмите меня. Ну позалуйста! Я буду оцень холошо себя вести, я буду тихо сидеть, я буду вам полы мыть и доску вытирать, я все-все буду делать. Только возьмите меня уциться!
Валентина Ивановна аж челюсть уронила от такого напора.
– Послушай, Борька, – сказал я, – ты еще болен. Я, как строгий дядя доктор, тебя еще не выписал, и ты не можешь сейчас ходить в школу, потому что больные дети не должны быть со здоровыми. Вот когда ты полностью вылечишься, тогда мы подумаем об этом. Сначала ты, может, походишь в детский сад, в подготовительную группу, и научишься там читать и писать, чтобы прийти в школу и уже быть на одном уровне с другими детьми. А так как же ты будешь с ними? Они уже давно все буквы выучили, они уже, небось, таблицу умножения учат, а ты еще даже цифр не знаешь. Нет, так не пойдет, надо хорошо подготовиться. А на следующий год они тебя обязательно возьмут.
Борька вздохнул и расстроенно сказал:
– Я не доздусь целый год, это же це-е-лый год! Я бы узе мог Пивасика научить столько всего.
– Ничего страшного, ты уже его можешь чему-то научить, – сказал я. – А потом, когда пойдешь в школу, будешь учиться дальше. Не все ж сразу учится.
Вместе с Валентиной Ивановной мы уговорили Борьку, чтобы он подождал со школой, и я взял его на руки и отправился обратно в больницу.
– Дядя доктол, это твоя такая машина? – радостно сказал Борька, когда я посадил его на заднее сиденье. – Детская?
– Да, это моя машина, – усмехнулся я. – У тебя тоже будет такая, но только когда вырастешь и будешь хорошо учиться, а для этого выздоровеешь, будешь хорошо кушать, слушаться докторов и не убегать из больницы. И вот когда ты станешь таким, как я, у тебя тоже будет такая машина.
– Будет, – уверенно сказал он. – Когда я выласту, я тозе буду доктолом. Как ты!
Когда я вернул Борьку обратно и вышел в коридор, там стояла Полина Фролова и переживала.
– Ох, я тут чуть с ума не сошла, – пожаловалась она мне, заламывая руки. – Ведь это я виновата, что ему одежду в тумбочке оставила.
– Да бросьте вы, – отмахнулся я. – Если бы вы ему куртку не оставили, он бы взял у этого Кириешки.
– Э-э, а, понятно, – сказала она. – Кирилл Скоробогатов – тот еще хулиган. Стопроцентно это он Борьку подговорил.
– Ну, не на плохое же подговорил, – засмеялся я. – Борька пошел в школу, решил учиться. Но ничего, был вовремя пойман и возвращен назад, так что будет дальше продолжать лечение.
– Ох, – покачала головой Фролова, – как жалко, такой хороший пацан. Вот толковый он, сразу видно. И как обратно его туда, в Чукшу, отдавать? Райка, говорят, совсем берега потеряла.
– Да, – вздохнул я. – Был сегодня у брата Венеры Эдуардовны дома. Он там целую оргию устроил, и Райка там тоже была. Витьку на пятнадцать суток закрыли, так она себе компанию по интересам нашла и собутыльников.
– Боже мой! – всплеснула руками Фролова. – А ведь такая нормальная женщина была, порядочная, исполнительная. А теперь все. Вот в пьянку ударилась и совсем другим человеком стала. Да, правильно еще моя бабка покойная говорила, если женщина начала пить, толку с нее больше не будет.
– Ну, мы это еще посмотрим, – упрямо сказал я. – Не верю я, что совсем ничего нельзя сделать. Будем пробовать разные методы.
– Но ведь Борьку ей сейчас нельзя отдавать, – опять повторила Фролова, глядя на меня и словно раздумывая. – И в детдом его если заберут, тоже жалко. Пацан какой хороший, пропадет же. Эх, была не была!
Она вдруг посмотрела на меня и выдала решительным голосом:
– Сергей Николаевич, вы можете пойти со мной в опеку и помочь, чтобы мне Борьку отдали на полгода?
– Как так? У вас же своих трое, – удивился я.
– Где трое, там и четверо, – махнула рукой Фролова. – Он будет с моим Андрюшкой дружить, и одеть его будет во что, и готовлю я всегда много. Кроватку у Геннадия вон временно возьму, его малой уже вырос. У меня и корова есть, так что не пропадем. Полгодика дома у меня пусть побудет. Если Райка возьмет себя в руки и станет нормальной бабой, то пускай обратно забирает, родная мать все-таки. А если нет, пусть у меня остается. Ради Бога, мне он не помешает.
Я задумался. А что, вариант с Фроловой, в принципе, очень даже хорош. Тем более и лишняя копейка за этого ребенка, которая будет идти в ее семью на прокорм всех, тоже не помешает. И самое главное, Борька среди ребятишек быстрее социализируется, а то он совсем замкнутый, слова сам не скажет, пока не спросишь. Кроме того, Андрюха учится в первом классе, а у Борьки как раз такая тяга к знаниям, пусть читает его книжки, слушает, как он дома делает домашние задания, может, какой-то толк и будет.
Я принял решение и сказал:
– Да, я считаю, вы абсолютно правы, Полина Илларионовна. Давайте прямо завтра с утра, я как раз по графику в Морках, мы с вами сходим в отдел опеки и попечительства Управления образования и попробуем оформить документы на временную опеку на вас.
Фролова просияла и кивнула, а я с чувством глубокого удовлетворения пошел домой.
И да, дома, прямо на пороге, конечно же, опять стояла пресловутая трехлитровая банка с молоком от вечерней дойки. Записки на этот раз не было.
– Окак, – сказал я и оглянулся.
Но, конечно же, никого вокруг не увидел. Лишь побитый совместно Валерой и Пивасиком соседский петух ходил по двору слева и что-то там печально клевал.
– Ну ладно, спасибо! – крикнул я непонятно кому, подхватил банку, открыл дверь и вошел в дом.
– Ребятишки, молоко пришло! – объявил я.
Валера и Пивасик моментально прискакали ко мне, и я осторожно, чтобы не наступить на путающегося под ногами Валеру, прошел на кухню. Налил Валере свежего молока, налил и себе в стакан и поставил банку в холодильник. Там в холодильнике уже стояли две банки с молоком, в одной не было примерно половины, а во второй где-то на одну треть. И вот что я со всем этим добром буду делать?
Я подумал немного, а потом позвонил Серегиным родителям.
– Слушаю, Сережа, – сказал Николай Семенович, приняв вызов. – Как ты там, сынок?
– Я хорошо, – сказал я. – А у вас как дела?
– Да у нас все по-старому, живем потихоньку по-стариковски, – немного ворчливо рассмеялся он. – А так тоже все хорошо, не болеем, день до вечера.
– Вот и ладненько. Слушай, отец, а мать там где-то рядом есть?
– Да вот же она, сразу прибежала.
– А ты можешь передать ей трубку?
– Конечно, сынок, – немного удивленно сказал Николай Семенович.
В семье Сереги было принято, что на телефонные звонки обычно отвечает хозяин, Николай Семенович. Вера Андреевна редко пользовалась телефоном и еще реже принимала участие в таких вот семейных разговорах. Вообще, она была более молчаливая, чем супруг.
– Слушаю, сынок, у тебя случилось, может, что? – немного испуганным голосом сказала она.
– Да нет, мама. Я посоветоваться хочу, – торопливо сказал я. – Понимаешь, тут мне пациенты молоко носят. И вот уже три трехлитровые банки стоят в холодильнике. Я, конечно, пью и Валере даю, котенку, но это сколько? Стакан, два. И вот получается, что у меня на сегодняшний день примерно семь литров молока. Следующую банку, боюсь, ставить будет уже некуда. Да, оно разного срока годности, но, в принципе, все свежее. И вот скажи, мама, что мне с ним делать?
– Да, дела. Семь литров ты, конечно, не осилишь, – охнула Вера Андреевна, а потом сказала решительным голосом: – Ну, во-первых, то молоко, которое самое-самое давнее, поставь киснуть. Будет простокваша, а сверху снимешь сметану. Сметана, сам знаешь, лучше своя. А простоквашу будешь пить. А лучше поставь его все, пусть оно скисает. Потом, если не захочешь простокваши, сделаешь из него творог, и все будет хорошо. Еще и сыворотка отойдет. А это вообще очень полезная вещь.
– Отлично, – обрадовался я. – И творог, и простокваша действительно полезные.
Кисломолочка, между прочим, давно превратилась в довольно серьезную науку. Не только она, собственно, а все, что касается невероятного мира кишечной микробиоты. Возможно, я уже рассказывал, что, как выяснилось за последнюю пару десятилетий, она влияет не только на пищеварение, но и на иммунитет, уровень хронического воспаления и, как ни странно, даже на настроение, потому что через так называемую ось «кишечник – мозг» микробы подстегивают выработку «гормона счастья» серотонина и прочих нейромедиаторов.
В обычном кефире и простокваше, собственно, обитают лактобациллы и лактококки, а в кефире еще и дрожжи, образуя целый симбиотический консорциум. Вся эта компания помогает переваривать лактозу, подавляет патогенную флору и поддерживает местный иммунитет слизистых – первой линии обороны от многих зараз.
– А как делать творог? – спросил я.
– Ты прямо сейчас поставь его скисать, а я тебе потом позвоню и расскажу рецепт, – сказала Вера Андреевна. – Только выбери такое место, чтоб не сильно жарко было, но и не холодно, тогда будет нормально. Просто у тебя же закваски нет, поэтому пусть потихоньку скисает естественным путем.
– Хорошо, – обрадовался я.
– Ты носочки носишь? – забеспокоилась она.
– Да, конечно, – сказал я. – Кстати, я приеду в эти выходные, зайду, посмотрю твой глаз.
– Ой, как хорошо! – обрадовалась она. – Я тогда к твоему приезду как раз еще одни носки успею связать.
– А ты не могла бы лучше маленькие связать? – внезапно даже для самого себя спросил я. – Для мальчика пяти лет? Есть тут у меня один пациент такой. А носков у него нет. Мать у него непутевая.
– Свяжу! – польщенно рассмеялась Вера Андреевна, а потом вдруг вспомнила и сказала: – Сережа, мы с отцом сегодня полдня прогуляли по базару. А соседка сказала, что какая-то женщина приходила, про тебя спрашивала.
– Что за женщина? – чуть напрягся я. В последнее время что-то слишком много стало этих женщин.
– Говорила, что она сестра Наташи…
Но никаких подробностей мать не сообщила, замялась и свернула разговор, выразив надежду, что я скоро приеду.
А я, окончательно задолбавшись, лег спать.
