Текст книги "Стихотворения (356 шт)"
Автор книги: Даниил Хармс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
назрел и лопнул как нарыв.
<7 января 1933 года>
Архитектор
Каблуков
Мария!
Мария
Кто зовет меня?
Я восемь лет не слышала ни звука,
и вдруг в моих ушах
зашевелилась тайная пружина.
Я слышу грохот ломовой телеги
и стук приклада о каблук при смене караула.
Я слышу разговор двух плотников.
Вот, говорит один, махорка.
Другой, подумав, отвечает: суп и пшенная каша.
Я слышу, на Неве трещит моторка.
Я слышу, ветром хлопает о стену крыша.
Я слышу чей-то тихий шепот: Маша! Маша!
Я восемь лет жила не слыша.
Но кто зовет меня?
Каблуков
Мария!
Вы слышите меня, Мария?
Не пожалейте ваших ног,
сойдите вниз, откройте двери.
Я весь, Мария, изнемог.
Скорей, скорей откройте двери!
А в темноте все люди звери.
Мария
Я не могу сама решиться.
Мой повелитель – архитектор.
Его спросите,
может быть, он вам позволит.
Каблуков
О, непонятная покорность!
Ужель не слышите волненья,
громов могучих близкий бой,
домов от страха столкновенье,
и крик толпы, и страшный вой,
и плач, и стон,
и тихое моленье,
и краткий выстрел над Невой?
Мария
Напрасна ваша бурная речь.
Мое ли дело – конь и меч?
Куда идти мне с этого места?
Я буду тут
ведь я невеста.
Каблуков
Обязанности брачных уз
имеют свой особый вкус.
Но кто, хоть капельку не трус,
покинув личные заботы
и в миг призвав на помощь муз,
бежит в поля большой охоты.
Мария
Смотрите!
Архитектор целится вам в грудь!
Каблуков
Убийца!
твой черед не за горами.
архитектор стреляет
Мария
Ах!
Дым раздвинул воздух сизыми шарами!
Архитектор
Очищен путь:
восходит ясный день,
и дом закончен, каменный владыка.
Соблюдена гармония высот и тяжести.
Любуйся и ликуй!
Гранита твердый лоб,
изъеденный времён писанием,
упёрся в стен преграду.
Над лёгкими рядами окон
вверху, воздушных бурь подруга,
раскинулась над нами крыша.
Флаг в воздухе стреляет.
Хвала и слава архитектору!
И архитектор – это я.
весна 1933 года
* * *
Как солдат идя в походе
мысли Гетмана находит
к другу родится вражда.
Неба жадного лаканье
подоконников иканье
и пустая ворожба.
Как дитя ища посуду
без вины и без рассуду
тянет куклу за вихор
так же сдержанно и зыбко
расползается в улыбку
лиц умерших коленкор.
Но восторженные тучи
воют, щупают и пучат
зайца спящего в глазу
и минутою позднее
едет лошка, а за нею
тело пухлое везут
тут же окна понемногу
облепив вторую ногу
переполнились людьми
долго плакал пень и терем
о неведомой потере
даже сучьями кадил.
апрель 1926 года
* * *
Как страшно тают наши силы,
как страшно тают наши силы,
но Боже слышит наши просьбы,
но Боже слышит наши просьбы,
и вдруг нисходит Боже,
и вдруг нисходит Боже к нам.
Как страшно тают наши силы,
как страшно!
как страшно!
как страшно тают наши силы,
но Боже слышит наши просьбы,
но Боже слышит наши просьбы,
и вдруг нисходит Боже,
и вдруг нисходит Боже к нам.
<1937-1938гг.?>
Случай на железной дороге
Как-то бабушка махнула
и тотчас же паровоз
детям подал и сказал:
пейте кашу и сундук.
Утром дети шли назад
сели дети на забор
и сказали: вороной
поработай, я не буду,
Маша тоже не такая
как хотите может быть
мы залижем и песочек
то что небо выразило
вылезайте на вокзале
здравствуй здравствуй Грузия
как нам выйти из нее
мимо этого большого
на заборе – ах вы дети
вырастала палеандра
и влетая на вагоны
перемыла не того
кто налима с перепугу
оградил семью волами
вынул деньги из кармана
деньги серые в лице.
Ну так вот, а дальше прели
все супа – сказала тетя
все чижи – сказал покойник
даже тело опустилось
и чирикало любезно,
но зато немного скучно
и как будто бы назад.
Дети слушали обедню
надевая на плечо
мышка бегала в передник
раздирая два плеча,
а грузинка на пороге
все твердила. А грузин
перегнувшись под горою
шарил пальцами в грязи.
1926 год
* * *
Камнями милая подруга
искала ночью тёмный лес
она бродила как лунатик
её ногами двигал бес
она с дороги быстро сбилась
её сердечко быстро билось
она звала, она кричала
но только эхо отвечало
на одинокий девы крик
да ветер плакал как старик.
тут между скал бродили волки
блистали ночью их глаза.
зрачки волков остры и колки
и если горная коза
завидит волчий блеск зрачка
она несётся с кондачка.
<1933 год>
Сладострастный древоруб
Когда вдали сверкнули пилы,
И прозвенели топоры
Мне все подруги стали милы,
И я влюблён в них с той поры.
Подруги, милые подруги,
Приятно трогать вас рукой.
Вы так нежны! Вы так упруги!
Одна прекраснее другой!
Приятно трогать ваши груди,
Скользить губами вдоль ноги...
О помогите люди люди!
О Боже, Боже помоги!
24 августа 1938 года
Что делать нам?
Когда дельфин с морским конём
игру затеяли вдвоём,
о скалы бил морской прибой
и скалы мыл морской водой.
Ревела страшная вода.
Светили звёзды. Шли года.
И вот настал ужасный час:
меня уж нет, и нету вас,
и моря нет, и скал, и гор,
и звёзд уж нет; один лишь хор
звучит из мёртвой пустоты.
И грозный Бог для простоты
вскочил и сдунул пыль веков,
и вот, без времени оков,
летит один себе сам друг.
И хлад кругом и мрак вокруг.
15 октября 1934 года
На посещение писательского дома 24 января 1935 года
Ума своего недостойный внук
Давно окруженный пороками
Ключом отопри вдохновенья сундук,
Упомянутый в стари пророками.
Только где этот ключ:
В небесах между тучь
Или в море под хладными волнами?
Или в чёрных горах,
Или в тёмных дарах
<24 января 1935 года>
* * *
Когда умно и беспристрастно
в моём отшельническом доме
я сумасшедшими руками
хватаю муху за крыло
меня понять никто не в силах.
Прости природа мой поступок
прости невинное желанье
прости неведенье моё.
<14 октября 1933 года>
* * *
Колесо радости жено
глупости каша мать
напоим тебя
напоим тебя
а если хочешь
накормим тебя.
Ты открыл уже зубы свои
расчесал на пробор волосы ты
подбежал ко мне
подбежал ко мне
растворить окно города Кыбаду
растворить окно города Кыбаду
растворить окно города города Кыбаду
города Кыбаду милый мой человек по имени Пётр.
Мельница смеха весло
машинка румянца пень
о суп выражений твоих
о палочки рук твоих
о шапочки плеч твоих
о кушачки жен твоих
отойди от меня Пётр
отойди от меня человек по имени Пётр
отойди от меня мастер Пётр.
<июль? 1933 год>
Пожар
Комната. Комната горит.
Дитя торчит из колыбельки.
Съедает кашу. Наверху,
под самым потолком,
заснула нянька кувырком.
Горит стена. Посуда ходит.
Бежит отец. Отец: "Пожар!
Вон мой мальчик, мальчик Петя,
как воздушный бьется шар.
Где найти мне обезьяну
вместо сына?" Вместо стен
печи вострые не небо
дым пускают сквозь трубу.
Нянька сонная стрекочет.
Нянька: "Где я? Что со мной?
Мир становится короче,
Петя призраком летит."
Вот мелькнут его сапожки,
Тень промчится, и усы
вьются с присвистом на крышу."
Дом качает как весы.
Нянька бегает в испуге,
ищет Петю и гамак.
"Где ж ты, Петя, мальчик милый,
что ж ты кашу не доел?"
"Няня, я сгораю, няня!"
Няня смотрит в колыбель
нет его. Глядит в замочек
видит комната пуста.
Дым клубами ходит в окна,
стены тощие, как пух,
над карнизом пламя вьется,
тут же гром и дождик льется,
и в груди сжимает дух.
Люди в касках золотых
топорами воздух бьют,
и брандмейстер на машине
воду плескает в кувшине.
Нянька к ним: "Вы не видали
Петю, мальчика? Не дале
как вчера его кормила."
Брандмайор: "Как это мило!"
Нянька: "Боже мой! Но где ж порядок?
Где хваленная дисциплина?"
Брандмайор: "Твой Петя рядом,
он лежит у цеппелина.
Он сгорел и папа стонет:
жалко сына."
Нянька: "Ох!
Он сгорел," – и тихо стонет,
тихо падает на мох.
существует еще один вариант этого стихотворения:
Комната. Комната горит.
Дитя торчит из колыбельки.
Съедает кашу. Наверху,
под самым потолком,
заснула нянька кувырком.
Горит стена. Посуда ходит.
Бежит отец. Отец: "Пожар!
Вон мой мальчик, мальчик Петя,
как воздушный бьется шар.
Где найти мне обезьяну
вместо сына?" Вместо стен
печи пестрые на небо
дым пускают сквозь трубу.
Нянька сонная стрекочет.
Нянька: "Где я? Что со мной?
Мир становится короче,
Петя призраком летит".
Няня рыскает волчицей,
съест морковку на пути,
выпьет кофе. Дальше мчится,
к двери пробует уйти.
Колет скудные орехи (неразборчиво)
нянька быстрая в дверях,
мчится косточкой по саду
вдоль железного плетня.
После бегает в испуге,
ищет Петю и гамак.
"Где ж ты, Петя, мальчик милый,
что ж ты кашу не доел?"
"Няня, я сгораю, няня!"
Няня смотрит в колыбель
нет его. Глядит в замочек
видит комната пуста.
Дым клубами ходит в окна,
стены тощие, как пух,
над карнизом пламя вьется,
тут же гром и дождик льется,
и в груди сжимает дух.
всё
20 февраля 1927 года
Н.М.Олейникову
Кондуктор чисел, дружбы злой насмешник,
О чем задумался? Иль вновь порочишь мир?
Гомер тебе пошляк, и Гёте – глупый грешник,
Тобой осмеян Дант,– лишь Бунин твой кумир.
Твой стих порой смешит, порой тревожит чувство,
Порой печалит слух иль вовсе не смешит,
Он даже злит порой, и мало в нем искусства,
И в бездну мелких дум он сверзиться спешит.
Постой! Вернись назад! Куда холодной думой
Летишь, забыв закон видений встречных толп?
Кого дорогой в грудь пронзил стрелой угрюмой?
Кто враг тебе? Кто друг? И где твой смертный столб?
23 января 1935 года
Хню – друг лампы
I
Короткая молния белых снегов
залетела в лес напугав зверей
вон заяц вокруг черёмухи скачет
вон рысь караулит подводную мышку
раздула морду
хвост с кисточкой подняла
паршивая хищница
тебе дятел и кролик что нам яичница
только дуб стоит не обращая внимания ни на кого
сам недавно с неба упал
ещё не утихла боль
не раздвинулись ветви
ни ответа ни кокоры
не заслужил я
гой мои шпоры
хватайте рубите и бейте меня
в спину угодил
в спину угодил
ах он быстрый
я думал я вижу перед собой тору
но нет без у мец
безумец слов моих
одного я не повторю
не повторю за всю мою жизнь
это господа
господа мои внимательные слушатели
тот прыжок
прыжок с верхушки токоры
вниз на каменные доски
каменные доски
доски небесных ой гоге Чисел.
II
Началось опять с небольшого
душа в зелёном венке
стала петь
тут мы слушали и вода
текла сквозь нас
мы прижались к стене
а в стену нам стали стучать
это било нас по хребту
и тонкие лампочки
тонкие лампочки
озорницы они
тонкие лампадочки
я видел над головой каждого.
– Знаете,– сказал один из
грех грех – из тут бывших
мне режет уши
режет уши.
– Знаете,– сказал третий
фаран я ослеп
ну же
ну и согнуло
меня в душку.
– Гриф!– крикнула тут душа
макандер
высоко мы братии
высоко грифы дарандасы.
III
Надели свежие кафтаны двое
и вышли безумцы на нас.
– Эй где ваши лица?– кричали мы
они же они же представьте себе
трясли руками наши жилища
стараясь этим запугать нас.
– Вы напрасно,– сказали мы
нежными языками ворочая смыслы речи
напрасно.
– Но нет,– говорил один
два,– говорил он
три,– шептал он
четыре,– молил он
восемь восемь,– повторял он
вы девочки после нас
проделаете то же самое.
– Но что же что же?– просили мы
просили мы разъяснения
год прошёл и мы все узнали
это было так:
один садовник
любил пилу
ему в ответ пила молчала
садовник просил её забыть
забыть его нахальство
пила же отвернувшись
холила и поила
свою честь.
– Зачем же ты глупый садовник
меня преследовал речами
тебя бежать пыталась я
но лета темными ночами
ты звёзды считал и клал в мешок
отметки разные
твои же мысли обо мне
садовник были грязные
теперь ты требухой наполнен
душа садовник мной отвергнутый
ложь твоих мыслей
меня не проведёт
я плеть пущу коль надо
твой мир тебя не пригреет
в изгнании твоем
знай: чем больше простоты
тем выше качество.
Садовник:
Это сплошное дурачество
меня оставила надежда
покинул ясень клира
пойдём душа. Пусть я невежда
ты все ж моя любимая лира
как ты быстро приближаешься
ко мне моя душа
я очень рад как скоро
не будет больше у нас с тобой спора.
IIII
Вот где рыбка плавать начала
ужель не видел ты как вылетела пчела
спасался ты быть может от ос
или от плетей её крепких кос
иль ты к ногам ее прислонив затылок
был нежен
был сразу пылок
был снова нежен
то к ласкам чуток
то туп
то конь с красной мордой
то труп
то прижавшись к изгороди дремал
то руки в отдалении ломал.
31 марта 1931 года
* * *
Короткая молния пролетела над кучей снега
зажгла громовую свечу и разрушила дерево.
Тут же испуганный баран
опустился на колени
Тут же пронеслись дети олени
Тут же открылось окно
и выглянул Хармс
а Николай Макарович и Соколов
прошли разговаривая о волшебных цветах и числах.
Тут же прошел дух бревна Заболоцкий
читая книгу Сковороды
за ним шёл позвякивая Скалдин
и мысли его бороды
звенели. Звенела хребта кружка
Хармс из окна кричал один
где ты моя подружка
птица Эстер улетевшая в окно
а Соколов молчал давно
уйдя вперёд фигурой.
а Николай Макарыч хмурый
писал вопросы на бумаге
а Заболоцкий ехал в колымаге
на брюхе лёжа
а над медведем Скалдиным
летал орёл по имяни Сережа.
<март 1931 года>
* * *
Красиво это, очень мило:
Отнять у женщины часы
И подарить на память мыло,
Духи, цыгарки и усы.
13 марта 1938 года
наброски к поэме "Михаилы"
I Михаил
крючником в окошко
ска'ндит ска'ндит
рубль тоже
ма'ху кинь
улитала кенорем
за папаху серую
улитали пальцами
ка'-за'-ки'
ле'зет у'тером
всякая утка
шамать при'сну
бла'-гослови
о-ко-я'нные
через пояс
по'яс у'ткан
по'яс у'бран
до' заре'зу
до' Софи'и.
ду'ет ка'пень
симферо'поля
ши'ре бо'рова русси'
из за мо'ря
ва'ром на' поле
важно фы'лят
па'-ру'-са'
и текло'
текло'
текля'но
по немазаным усам
разве мало
или водка
то посея – то пошла,
а' се' го' дня' на' до' во'т ка'к
до' по'с ле' дня' го' ко'в ша'
II Михаил
ста'нет би'ться
по гуля'не
пред ико'ною ами'нь
руковицей на коле'ни
заболел'и мужики.
вытерали бородою
блюца
было боезно порою
оглянуться
над ерёмой становился
камень
я'фер
от кабылку сюртука'ми
забоя'ферт
И куда твою деревню
покатило по гурта'м
за ело'вые дере'вья
задевая тут и там.
Я держу тебя и холю
не зарежешь так прикинь
чтобы правила косою
возле моста и реки
а когда мостами речка
заколо'дила тупы'ш
иесусовый предте'ча
окунается тудыж.
Ты мужик – тебе похаба
только плюнуть на него
и с ухаба на ухабы
от иконы в хоровод
под плясу'лю ты оборван
ты ерёма и святый
заломи в четыре горла
– дребеждящую бутыль
– разве мало!
разве водка!
то посея – то пошла!
а сегодня надо во'т как!
до последняго ковша.
III Михаил
па'жен хо'лка
мамина була'вка
че'-рез го'-ловы
после завтра
если на вера'н-ду
о'зера ману'ли
ви'дел ра'но
ста'-ни'-сла'в
ву'лды а'лые
о'-па'-саясь
за' дра' жа'ли
на' ки' та'й
се'рый выган
пе' ту' ха' ми'
станисла'ву
ша'р ку' ну'
бин то ва'ла
ты' моя карбо'лка
ты мой па'рус
ко' ра' лёк
залету'ля
за ру ба'шку
ма ка ро'ны
бо' си' ко'м
зуб аку'лий
непокажет
не пока'жет
и сте-кло'
ляд'а па'хнет пержимо'лью
альмана'хами нога'
чтобы пел'и в комсамо'ле
парашу'ты и ноган
чтобы лы'ко станисла'ву
возноси'ло балабу'
за московскую заста'ву
пар ра шу' ты
и но га'н
из пеще'ры
в го'ру
камень
буд-то
в титю
мо ло ко
тя'нет го'лы-ми рука'ми
по'сле за'втра
на'-ба'л-ко'н
у' ко'-го'
те' пе'рь не вста'нет
возле пу'па
го'-ло'-ва'
ра'зве ма'-ло
и'ли во'д-ка
то посе'я
то пошла'
а' се' го'дня' на' до' во'т ка'к
до' по'с ле'д ня' го' ко'в ша'.
всё
примечания к "Михаилам"
Позма (1 Михаил) читается скандовочно – и нараспев.
Второй Михаил выкрикивается.
Третий Михаил сильно распадается на слоги, но напева меньше чем в
первом.
Четвертый Михаил – глупый. Вышел в комнату пошаркивая ногами и
раскачиваясь: "выплывают расписные", говорит и слушает боком и таращит
мускулы вокруг глаз. В молчаливых моментах долго думает и затем
обращается к кому-нибудь с официальным вопросом – ему не нужным.
Разговаривает с человеком, у которого умирает мать под щелк пишущей
машинки.
Марине
Куда Марина взор лукавый
Ты направляешь в этот миг?
Зачем девической забавой
Меня зовешь уйти от книг,
Оставить стол, перо, бумагу
И в ноги пасть перед тобой.
И пить твою младую влагу
И грудь поддерживать рукой.
<1935 год>
Разговоры за самоваром
Кулундов
Где мой чепец? Где мой чепец?
Родимов
Надменный конь сидел в часах.
Кулундов
Куда затылком я воткнусь?
Родимов
За ночью день, за днём сестра.
Кулундов
Вчера чепец лежал на полке,
сегодня он лежал в шкапу.
Родимов
Однажды царь, он в треуголке,
гулял по Невскому в плаще.
Кулундов
Но где чепец?
Родимов
И царь смеялся,
когда машинку видел он,
в кулак торжественный смеялся,
царицу зонтиком толкал.
Кулундов
Чепец в коробке!
Родимов
Царь хранил
своё величье вековое.
"Сафо" двумя пальцами курил,
пуская дым.
Кулундов
А? Что такое?
Скажите, где мой шарф?
Родимов
Скакал извозчик.
Скакал по правой стороне.
Кричал царю: сойди с дороги,
не то моментом задавлю!
Смеялся царь, склонясь к царице.
Кулундов
Простуда в горло попадет,
поставлю вечером горчичник.
Родимов
И крикнул царь: какой болван!
На мне тужурка из латуни,
а на царице календарь.
Меня так просто не раздавишь,
царицу санками не сдвинешь,
и в доказательство мы ляжем
с царицей прямо под трамвай.
Кулундов
Потом советую, сам-друг Кулундов,
одень шерстяную рубашку.
На двор, Кулундов, не ходи,
но поцелуй свою мамашку.
Мамаша
Нет, нет, избавь меня, Кулундов.
Родимов
И вот, вздымая руки к небу,
царь и царица на рельсы легли,
и взглядом, и пушкой покорны Канебу,
большие солдаты царя стерегли.
Толпа на Невском замерла,
неслась милиция скачками,
но птица – в воздухе стрела
глядела чудными зрачками.
Царь встал.
Царица встала.
Все вздохнули.
Царь молвил: накось выкуси!
Царица крикнула: мы победили!
Канеб сказал: мы льнем к Руси.
Вдали солдаты уходили.
Но вдруг извоэчик взял и ударил
кнутом царя и царицу по лицу.
Царь выхватил саблю
и с криком: смерть подлецу!
пустился бегом по Садовой.
Царица рыдала. Шумела Нева.
Народ волновался, на битву готовый.
Кулундов
Ну, прощайте, мамочка,
я пошел на Карповку.
Мамаша
Два поклона дедушке.
Кулундов
Хорошо, спасибочки.
Родимов (один)
Да, министр Пуришкевич
был однажды на балу,
громко музыка рычала,
врали ноги на полу.
Дама с голыми плечами
извивалась колбасой.
Генерал для развлеченья
шлёпал пятками босой.
Царь смеялся над царицей,
заставлял её в окно
для потехи прыгнуть птицей
или камнем всё равно.
Но царица для потехи
в руки скипетр брала
и колола им орехи
при помощи двухголового орла.
Голова на двух ногах (входя)
Родимов, ты заврался.
Я сам бывал на вечеринках,
едал индеек в ананасах,
видал полковника в лампасах.
Я страсть люблю швырять валета,
когда летит навстречу туз,
когда сияет эполета
и над бокалом вьется ус.
Когда, смугла и черноброва,
к тебе склоняется княжна,
на целый мир глядя сурово,
с тобой, как с мальчиком, нежна.
Люблю, когда, зарю почуя,
хозяин лампу тушит вдруг,
и гости сонные, тоскуя,
сидят, безмолвные, вокруг.
Когда на улице, светая,
летают воздухи одни,
когда проходит ночь пустая
и гаснут мёртвые огни.
Люблю, Родимов! Нет спасенья!
В спасенье глупые слова!
Вся жизнь только воскресенье!
Родимов
Молчи, пустая голова!
Аларих, готский король
Видел я, в долинах Рога
мчался грозный Ахерон.
Он глядел умно и строго,
точно ехал с похорон.
То долина, то гора
пролетали над водой,
то карина, то мара,
сбоку хвостик золотой.
Бог глядел в земную ось,
все, как суп, во мне тряслось,
вся шаталась без гвоздей
геометрия костей.
Тут открылся коридор,
взвился дубом нашатырь,
мне в лицо глядел хондор,
тучи строгой поводырь.
Эй, душа, колпак стихов,
разом книги расплоди,
сто простят тебе грехов,
только в точку попади.
Ну, Родимов, дай ладонь!
Родимов
На ладони скачет конь.
Аларих
Ты, Родимов, попадья,
я как раз тебе судья.
Кулундов (вбегая)
Где мой кушак? Где мой кушак?
Родимов
Однажды царь лежал в гробу.
Аларих
Я слышу шёпот, стук и шаг.
Мамаша
Господь, храни меня, рабу.
Родимов
Свеча трещала над царем.
Кулундов
Кушак на мне! Кушак на мне!
Родимов
Единый Бог сидел втроем.
Царица плакала в окне.
Царь говорил: мои дворцы
стоят пусты, но я вернусь.
Аларих
Но мне не страшны мертвецы.
Мамаша
А я покойников боюсь.
Голова на двух ногах
Спи Кулундов, ночью спи
спи планета под домами
вижу я большое пи
встало облако над нами
дремлют бабочки бобров
спят овечки под шатром
сна сундук и мысли ров
открываются с трудом
но едва светлеет мрак
вижу я стихов колпак
вижу лампы и пучины
из морской большой пучины
поднимают в мир причины
свои зонтики всегда
спи Кулундов спи Родимов
спи Аларих навсегда.
Мамаша
Однажды царь лежал в болоте...
всё
13 декабря 1930 года
* * *
Купался грозный Петр Палыч
закрыв глаза нырял к окну
на берегу стояла сволочь
бросая в воздух мать одну
но лишь утопленника чистый
мелькал затылок над водой
народ откуда-то плечистый
бежал на мостик подкидной
здесь Петр Палыч тонет даже
акулы верно ходят там
нет ничего на свете гаже
чем тело вымыть пополам.
апрель 1927 года
Кустов и Левин
Кустов
Генрих Левин,
в твоём глазу
я видел гибкую лозу
она качалась как цветок,
и света удивительный поток
летит из глаз твоих на вещи.
Левин
Не знаю так ли в самом деле.
Мои глаза всегда глядели
На мир спокойно без помех.
Я ухом слышу чей-то смех.
Не над моими ли словами?
Мне неприятно спорить с вами.
Кустов
Однако в чём ты видишь спор.
В твоих речах я вижу удивительный напор.
<1933 год>
* * *
Кучер стыл.
Блестели дрожки.
Прутик робко рыл песок.
Ай на дыбы становилася матрешка
Ай за корой соловей пересох.
и наш герой склонился к даме
шептал в лицо привет соседке
а кони рвут
летят годами
бросая пыль к пустой беседке
дорога сдвинулась к ногам
кричали мы: направо! к нам!
верти, сворачивай, держи!
слова летали как стрижи
19 августа 1927 года
* * *
Лампа Саша
Я глядела на контору
кофту муфту и печать
я светила Никанору
ночи стройные читать
слышу в поле Милирея
зубом щелкает кабан
вижу корень сельдерея
ловит муху в барабан
люди люди бросьте мыло
встаньте в комнате как боги
все что будет все что было
все разбудит на пороге.
Никанор
Понял понял в эту пору
наши гоги наши муки
все подвластны коленкору
но страдали только руки
роту круглую корыты
реки голых деревень
ямы страшные нарыты
в ямах пламя и ремень
Кто поверит в лампу Сашу?
где страница наших ног?
мы сидим и просим кашу
лампу, муху и курок.
Лампа Саша
Вы светили ваш покой
свет убог и никакой
я светила бегал свет
вы светили света нет
вы сидели на гвозде
на конторе и везде
я сидела бегал свет
вы сидели света нет
вы глядели в камертон
в кофту муфту и в картон
я глядела бегал свет
вы глядели света нет
вы лежали в сундуке
в сапогах и в сюртуке
я лежала бегал свет
вы лежали света нет
вы висели над столом
с топором и помелом
я висела бегал свет
вы висели света нет.
Никанор
Понял понял в эту пору
понял домом и дугой
все подвластно коленкору
<мы пощупаем рукой>
<1930 год>
* * *
Легкомысленные речи
за столом произносив,
я сидел, раскинув плечи,
неподвижен и красив.
<1930-1933гг.?>
О.Л.С.
Лес качает вершинами,
люди ходят с кувшинами,
ловят из воздуха воду.
Гнётся в море вода.
Но не гнется огонь никогда.
Огонь любит воздушную свободу.
<21 или 22 августа> 1933 года
* * *
Лес, в лесу собака скачет,
Твердой лапой с твёрдым когтем
на коре прямой сосны
ставит знак.
И если волки бродят стаями
и лижут камни спящие во мху
и ветер чёрными носами обнюхивают
Собака поднимает шерсть и воет
и на врага ворчит и пятится.
<середина 1930-х годов>
Авиация превращений
Летание без крыл жестокая забава
попробуй упадешь закинешься неловкий
она мучения другого не избрала
ее ударили канатом по головке.
Ах, как она упала над болотом,
закинув юбочки! Мальчишки любовались
она же кликала в сумятицах пилоту,
но у пилота мягкие усы тотчас же оборвались.
Он юношей глядит
смеется и рулит
остановив жужжанье мух
слетает медленно на мох.
Она: лежу Я здесь в мученьях.
Он: сударыня, я ваша опора.
Она: я гибну, дай печенье.
Вместе: мы гибнем от топо'ра!
Холодеют наши мордочки,
биение ушло,
лежим. Открыли форточки
и дышим тяжело.
Сторожа идут стучат.
Девьи думы налегке.
Бабы кушают внучат
Рыбы плавают в реке.
Елки шмыгают в лесу
стонет за морем кащей
а под городом несут
Управление вещей.
То им дядя птичий глаз
ма <нрзб.> сердце звучный лед
вдруг тетерев я пешком зараз
улетает самолет.
Там раздувшись он пропал.
Кто остался на песке?
Мы не знаем. Дед копал
ямы стройные в тоске.
И бросая корешки
в глубину беспечных ям
он готовит порошки
дать болезненным коням
ржут лихие удила
указуя на балду
стойте други, он колдун,
знает <нрзб.> дела
вертит облако шкапов
переливает муть печей
в небе трио колпаков
строит башни из кирпичей
там борзая солнце греет
тьму проклятую грызет
там самолет в Европу реет
и красавицу везет.
Она: лечу я к женихам.
Пилот: машина поломалась.
Она кричит пилоту: хам!
Нашина тут же опускалась
Она кричит: отец, отец,
я тут жила. Я тут родилась.
Но тут приходит ей конец.
Она в подсвечник превратилась.
Мадлэн ты стала холодна
лежать под кустиком луна
склонился юноша к тебе
лицом горячим как Тибет.
Пилот состарился в пути.
Руками машет – не летит.
Ногами движет – не идет.
Махнет разок – и упадет
потом года лежит не тлен.
Тоскует бедная Мадлэн
плетёт косичку у огня
мечты случайные гоня.
всё
январь 1927 года
Смерть дикого воина
Часы стучат,
Часы стучат,
Летит над миром пыль.
В городах поют,
В городах поют,
В пустынях звенит песок.
Поперек реки
Поперек реки
Летит копье свистя.
Дикарь упал,
Дикарь упал
И спит, амулетом блестя.
Как легкий пар,
Как легкий пар,
Летит его душа.
И в солнце-шар,
И в солнце-шар
Вонзается, косами шурша.
Четыреста воинов,
Четыреста воинов,
Мигая, небу грозят.
Супруга убитого,
Супруга убитого
К реке на коленях ползет.
Супруга убитого,
Супруга убитого
Отламывает камня кусок.
И прячет убитого,
И прячет убитого
Под ломаный камень, в песок.
Четыреста воинов,
Четыреста воинов
Четыреста суток молчат.
Четыреста суток,
Четыреста суток
Над мертвым часы не стучат.
27 июня 1938 года
* * *
Летят по небу шарики,
летят они, летят,
летят по небу шарики,
блестят и шелестят.
Летят по небу шарики,
а люди машут им,
летят по небу шарики,
а люди машут им.
Летят по небу шарики,
а люди машут шапками,
летят по небу шарики,
а люди машут палками,
летят по небу шарики,
а люди машут булками,
летят по небу шарики,
а люди машут кошками,
летят по небу шарики,
а люди машут стульями,
летят по небу шарики,
а люди машут лампами,
летят по небу шарики,
а люди все стоят,
летят по небу шарики,
блестят и шелестят.
А люди тоже шелестят.
1933 год
* * *
Лоб изменялся
рог извивался
лоб кверху рос и лес был нос
и рог стал гнуться
рог стал гнуться
стал гнуться
а лоб стал шире и кофа был гриб
а рог склонялся
из прямого стал кривым
чем выше и шире лоб
тем кривее рог
и что бы это значило
что рог стал кружочком
а лоб стал мешочком
Ау! Ау! лоб очень высокий
и рог сосал его жевительные соки.
22 октября 1930 года
Дочь Сокольского
Ловцы гоняют псов
охота происходит
сверкают лица без усов
паркеты очень скользки
хозяин тут ногами бродит
зовут его Сокольский
а дочь его нехороша
с французом убежала
когда о том узнала мать
то бабушка рыдала
глотала сахарный раствор
пыталась ногти обломать
и даже вся пришла в восторг
желая к вечеру поймать
ходили письма на облаках
из города в корчму и ближе
валялась бабушка в ногах
а дочь соскучилась в Париже
тут бал. Вертятся шалуны
но дочь отсутствует. За дверью осень
старушка плачет у волны
ей помогают генералов восемь
вот безумный океан
вихрь держит на поводу
муж покойный Лукиан
скромно ерзает в аду
где же дочь моя скажи
перебрось твои рога
бабка плачет и дрожит
и выпрямляется строга
трубит Сокольский на конях
он скачет над обрывом
мчится по небу в санях
чихает мелким дыбом
француза ловит за родник
к окну его подносит
на воздух тянется воротник
француз диявла просит
взмахнув руками по бокам
как птица над водой
он улыбается богам
французик молодой
мелькнула грешная река
теперь она безводна
сломалась ненужная рука
Сокольская свободна
ее супруг в окно убит
домой она спешила
пошла к портнихе. Портниха спит
и кофточку не сшила
ах как же я приду на бал
устроенный отцом
мой муж за форточку упал
но был он молодцом
уж скоро птицы говорят
засохнет окиян
пойду-ка я в горячий ад
там ждет меня Лукьян
а с милым гладко и в аду
прощай отец и мать
я в мир загробный перейду
и больше меня не поймать.
всё
1926 год
* * *
Лошадка пряником бежит
но в лес дорога не лежит
не повернуться ей как почке
не разорвать коварной бочки
<1926-1927гг.>
* * *
Люблю порой смотреть в окно
И наблюдать других людей заботы
Люблю порой смотреть в окно
Тем самым уклоняясь от работы.
Я долго, пристально смотрю
В лицо молоденькой еврейки
Стараясь прочитать в чертах её лица
Законы женских чар
<1936-1937гг.>
Скупость
Люди спят:
урлы-мурлы.
Над людьми
парят орлы.
Люди спят,
и ночь пуста.
Сторож ходит вкруг куста.
Сторож он
не то, что ты,
сон блудливый,
как мечты.
Сон ленивый, как перелет,
руки длинные, как переплет.
Друг за другом люди спят:
все укрылися до пят.
Мы давно покоя рыщем.
Дым стоит над их жилищем.
Голубь-турман вьет гнездо.
Подъезжал к крыльцу ездок.
Пыхот слышался машин.
Дева падала в кувшин.
Ноги падали в овраг.
Леший бегал
Людий враг.
Плыл орел.
Ночь мерцала
путник брел.
Люди спали
я не спал:
деньги я пересыпал.
Я считал свое богатство.
Это было святотатство.
Я все ночку сторожил!
Я так деньгами дорожил.
всё
1926 год
Измерение вещей
Ляполянов
За вами есть один грешок:
вы под пол прячете вершок,
его лелеете как цветок,
в случае опаснсти дуете в свисток.
Друзья
Нам вершок дороже глаза,
наша мера он отсчета,
он в пространстве наша база,
мы бойцы прямых фигур.
К мерам жидкости сыпучей
прилагаем эталон,
сыпем слез на землю кучи,
измеряем лоб соседа
(он же служит нам тетёркой),
рассматривая форму следа,
меру трогаем всей пятёркой.
Любопытствуя больного
тела жар – температуру,
мы вершок ему приносим,
из бульона варим куру.
Ляполянов
Но физики считают вершок
устаревшей мерой.
Значительно удобней
измерять предметы саблей.
Хорошо также измерять шагами.
Профессор Гуриндурин
Вы не правы, Ляполянов.
Я сам представитель науки
и знаю лучше тебя положение дел.
Шагами измеряют пашни,
а саблей тело человеческое,
но вещи измеряют вилкой.
Друзья
Мы дети в науке,
но любим вершок.
Ляполянов
Смерть отсталым измереньям!
Смерть науки старожилам!
Ветер круглым островам!
Дюжий метр пополам!
Плотник.
Ну нет,
простите.
Я знаю косую сажень
и на все ваши выдумки мне плевать!
Плевать, говорю, на вашу тетю науку.
Потому как сажень
есть косая инструмент
и способна прилагаться
где угодно хорошо;
при постройке, скажем, дома
сажень веса кирпичей,
штукатурка, да солома,
да тяжелый молоток.
Профессор Гуриндурин
Вот мы,
глядя в потолок,
рассуждаем над масштабом
разных планов естества,
переходящего из энергии
в основную материю,
под которой разумеем
даже газ.
Друзья
Наша мера нами скрыта.
Нам вершок дороже глаз.
Ляполянов
В самых маленьких частичках,
в элементах,
в ангелочках,
в центре тел,
в летящих ядрах,
в натяженьи,
в оболочках,
в ямах душевной скуки,
в пузырях логической науки
измеряются предметы
клином, клювом и клыком.
Профессор Гуриндурин
Вы не правы, Ляполянов.
Где же вы слыхали бредни,
чтобы стул измерить клином,
