Текст книги "Виновата любовь"

Автор книги: Цилия Лачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Вас видели на другом конце стройки. Вы выкурили по сигарете с экскаваторщицей Цанкой. Вы были чем-то взволнованы…

Евдоким медленно повернулся к следователю, пристально посмотрел на его ботинки – старомодные, со шнурками.

– Цанка работала далеко от твоего цеха…

– Где хочу, там и курю, – резко сказал парень.

– Понятно, – вяло кивнул следователь.

Что-то злое и даже наглое вспыхнуло в синих глазах Евдокима и погасло. «Люди ненавидят, когда их расспрашиваешь», – подумал Климент. Парень, сидящий напротив, тоже становился ему неприятным – что-то тайное и, может быть, угрожающее глянуло на него, словно из омута, и тут же потонуло бесследно в темной глубине.

Евдоким протянул руку – мелкая дрожь сотрясала ее, точно сквозь все его тело был пропущен ток.

– Малокровие у меня, – сказал он. – Мне все время холодно. Цанка говорит – дрожишь, как листок на ветру. По-моему, это сделал посторонний человек. Слышите? Случайный…

8

В четырнадцать лет ее отдали в услужение к пожилой чете, бездетной, зажиточной. Хозяева благосклонно относились к ней, поскольку получали то, что им было нужно, – работу и молчание.

В этом доме она научилась мыть хрупкий фарфор, не разбивая его, наводить блеск на серебряные кубки, большие и тяжелые, словно для великанов. Ее приют был вдали от зноя и грязи сельского труда.

Затем народная власть национализировала фабрику, где она стала ткать грубое военное сукно. Хозяин, состарившись, тихо умер, а она и ее хозяйка остались жить в заброшенном (казалось, застывшем) богатом доме. И служанка постепенно начала командовать своей госпожой, которая впадала в детство и, казалось, становилась все меньше ростом. Об этом старом полуребенке она заботилась строго, но душевно, стирала и гладила белые кружева, полировала никому не нужное серебро и накрывала на стол в столовой, сумрачной от тяжелого бархата штор. И так – до тридцати лет. Она молчала. А как-то весной приехал Иван Пазаров – починить проржавевшие водопроводные трубы. День за днем, слово за словом – пришли к помолвке и свадьбе. Хозяйка отписала им две комнаты и кухню на нижнем этаже. А они до конца ее дней обязались присматривать за ней. Жизнь уходила из нее, вытекала… Умерла хозяйка, и молодые зажили друг для друга. Они не спешили завести ребенка – работали и копили деньги, и через пять лет уже целый этаж принадлежал им вместе с половиной сада, огороженного металлической решеткой.

Она навела порядок в комнатах, натерла паркет и буквально сдувала каждую пылинку.

В сорок лет она родила. Ребенка отдали в ясли. Потом – в детский сад. Через десять лет она вдруг осознала, что сын наделен какой-то необыкновенной, ангельской красотой, пришедшей неизвестно откуда.

Относилась к нему с прохладцей, без внешних проявлений. Быстро поняла, что мальчик не любит трудиться, предпочитая шататься где-нибудь с приятелями. Рядом с ним они выглядели кривоногими чучелами. Еле закончил электромеханический техникум. Еще с юношеских лет его посылали на стройки и отбирали заработанные деньги до копейки. Он требовал, чтобы к зиме ему купили дубленку, – они отказали. Страстно пожелал гитару – внушили ему, что учеба важнее песен. Одевали его скромно, подслушивали на каждом шагу, недоумевали, откуда он взялся такой – задумчивый, медлительный и молчаливый? Он отпустил бороду, она была светлее его волос, почти белая, – приказали немедленно ее сбрить. Он озлобился на них, точно звереныш, загнанный в угол.

– Борода у него как у святого, а глаза – разбойничьи, – сказал отец. – Что будем делать с нашим отпрыском?

– Затягивать удила, что же еще…

И она продолжала полировать шероховатые дверные замки и гладить покрывала. Едва-едва приоткрывала занавеси, чтобы впустить в квартиру царственный полусвет…

В комнате мальчика все было разбросано и пахло молодым щенком. Она готовила, чтобы он не был худым (в раннем детстве он перебивался вафлями, семечками и прочей чепухой). Когда ее брат построил в селе новый дом, послали Евдокима (старую госпожу звали Евдокией) помочь ему. Рекомендовали ехать автостопом.

– Водители – добрые люди, их легко уговорить, – сказал отец и вздохнул облегченно, закрыв дверь за сыном.

Евдоким постучался в окно уже на третью ночь – как путник, который ищет ночлег. Ему открыли, чувствуя недоброе.

– Уже закончили?..

Войдя в комнату, он забросил запыленную сумку на постель. Его резиновые тапочки были грязны и разорваны, словно у бродяги.

– Пришел пешком, – сказал Евдоким, поймав изумленный взгляд матери.

– Закончили?

– Как бы не так… Еще месяц надо.

Евдоким лег, скрестив руки. Бледный, с русыми волосами и восковыми ушами, он совсем стал похож на мертвеца, изображенного на церковной стеле. Он показался им каким-то чужаком, перепутавшим дорогу и случайно попавшим к ним в дом. Они вышли на цыпочках и с тяжелым молчанием продолжали прерванное занятие – складывали выглаженные салфетки.

Евдоким стал работать в молодежной дискотеке. Работал без удовольствия, но одним своим видом разжигал раздоры в этом легкомысленном заведении. Следил за аппаратурой, не очень засматриваясь на танцы, не заслушиваясь музыкой, отбрасывающей синхронно разноцветные пятна на танцующих. Плавали, точно в аквариуме, белые руки, сверкали юбки из дешевой парчи. Евдоким, окруженный обожанием местных девушек, равнодушно смотрел на молодость, ныряющую в розовые и желтые волны. Он переводил взгляд с одной на другую и скучал… Потом находил в кармане записку с датой и местом встречи – получил, например, от симпатичной учительницы письмо, полное клятв в вечной преданности, которой он вообще не искал. Девушка подстерегала его на улицах и как-то вошла в диско-клуб под благовидным предлогом – искала якобы учеников. Однажды набралась смелости и пригласила Евдокима на прогулку. В тот же вечер они отправились куда глаза глядят, девушка срывала листочки, подталкивала камушки носком туфли, тяжело дышала – казалось, вот-вот потеряет сознание. Евдоким шел в нескольких шагах от нее, держа руки в карманах. Стеснялся – учительница говорила о книгах, которых он не читал. И так говорила, что казалось, без них нельзя прожить и часа… Расстались молча. Он обернулся из любопытства – она стояла и смотрела ему вслед.

На следующую ночь двое мужчин поджидали его перед диско-клубом. Евдоким, вообще ненавидевший драку и насилие, беспомощно размахивал кулаками.

– Совсем слабак! – сказал один, отходя и озираясь. – Прикончи этого педика.

На следующий день – с распухшими губами и разбитой бровью – он пришел в школу. Шепелявил, приглашая учительницу на прогулку, потом оба словно онемели.

Встретились за городом, на многострадальной дороге, изрытой железными боронами и плугами, в колдобинах и ухабах. Сели в густых зарослях на траву. Учительница облокотилась спиной на ствол дерева, он обнял ее с холодком в глазах, в которых одиноко, пронзительно сверкали хищные зрачки… У него был высокий бледный лоб и черные брови – казалось, с какого-то другого лица.

– Я хотела стать актрисой, – сказала она, – но ты же знаешь, там все решают связи…

Откашлявшись, быстро прочитала несколько стихотворных строк. Любовную элегию о какой-то сосне. Гейне.

Евдоким посмотрел вверх, на ствол дуба. И, сложив пальцы в неискренней, но настойчивой мольбе, прижался к ней, поцеловал в подбородок, в щечки. Губы у него болели, но горчащая боль была ему приятна. Он нашел ее губы и через сетку ресниц стал наблюдать, как целуется женщина, когда любит. Совсем ее заносит, сказал он себе, и ему стало неловко за нее. Ощущая руки, обвившиеся вокруг шеи, своими припухшими губами он проводил по ее мокрому, в капельках пота, лицу. Целовались долго, пока солнце не припекло и муравьи не измучили их окончательно.

Встали. Учительница что-то бормотала о своей профессии. У нее были кое-какие сбережения и дом, она была единственной дочерью у матери, и им ничто не мешало (если он захочет!) уехать куда-нибудь…

Она болтала о своих комнатах, о порядке, который сама поддерживает, о количестве мебели, о пчелиных ульях на лугах, обо всем, что добыто трудом и бережливостью за последние двадцать лет. Евдоким шел рядом, держа руки в карманах, стараясь не думать о себе с отвращением. Он вырос в сырости и тени в доме госпожи, слыша вечные наставления матери о бережливости и обдуманных покупках…

Расстались. Он быстро пошел в сторону, охваченный мерзким ощущением, что целовался с близкой родственницей.

Монастырь, куда Евдоким отправился через два месяца, угасал, словно овдовевший старик, – потемневший, разграбленный. Стройка забрала у него землю. Главный монах отчаянно твердил, что эта земля святая, неприкосновенная. И без того обеднели…

– И Христос был бедным, – сказал инженер Стилиян Христов. – Оставьте нам решать дела земные: вам же никто не мешает печься о небесных?

Огромная монастырская кухня, осевшая и заброшенная, также отошла в пользу строителей. Там была громоздкая печь, расписные сосуды и баночки, в которых повар нашел приправы, воск и бутылочку с чернилами. Евдоким, пригнувшись, вошел. Около печи, окутанный паром, сновал помощник повара.

– Ты Диму ищешь? Посмотри наверху…

Вдыхая запахи мяса, лука и богородской травы, Евдоким размышлял о том, как монахи воздвигали эту громадную кухню, сбивая бревна гигантскими гвоздями ручной ковки. Да, лучшие времена видели стены, и выщербленная печь, и котлы, поглотившие столько кровавого мяса и пресноводной рыбы.

Рядом с маленькой расписанной церковью поднималась и другая постройка. Евдоким поднялся по вытоптанным ступенькам, постучал в низкую дверь, и Дима ответил: «Войди!» Он протиснулся внутрь, пригнув голову.

– Вот «мистер мира»! – воскликнул Дима. – А ну-ка свари нам по чашечке кофе! Сахар в коробке…

Евдоким, ослепленный, смотрел, как с кровати, покрытой красным суконным покрывалом, поднимается обнаженная женщина. Можно было подумать, что она одета – настолько спокойно уставилась на гостя.

– Да, красавец, – одобрила она. – Давай садись. Через пять минут будете пить кофе.

И скрылась за ситцевой занавеской, где была кухня. Пока она там громыхала и топала, Дима причесывался перед зеркалом, висящим на стене. Евдоким сел с онемевшими коленями – впервые он видел голую женщину. Не в журнале, не на открытке – живую… Ее кожа отражала молочную прозрачность окна, груди пересекали лиловые сосуды, а русые волосы внизу живота были похожи на голову ягненка… Сел, онемевший, перед столом, накрытым салфеткой. Дима смотрел на него в зеркало.

– Что, моя зазноба отняла у тебя разум?

Мог бы сказать «киска», как было у них принято, но не сказал. «Зазноба» прозвучало в его устах как песня, нежно и тепло.

– Она свободная женщина и живет по своим законам. Как космическая звезда. Скоро все будут такими, как она.

Евдоким смотрел на ее босые ступни под занавеской. Она включила плитку, загремела чашками и чиркнула спичкой. Запахло сигаретой. Отдернулась занавеска, и она появилась, закутанная в Димин короткий, выше колен, халат. Чашки были разными и без ручек. Кофе горячим. Она села и не прикрыла открытую грудь. Евдоким смотрел на пол, выскобленный добела.

– Послушай, – сказала женщина и подняла палец. – Она опять!..

Кто-то прошаркал туфлями в коридоре.

– Ефросиния, игуменья. Умерла еще в девятьсот двадцатом году.

Шаги, прошаркав мимо двери, затихли. Евдоким усмехнулся:

– Веришь в привидения?

– Верю?.. В себя. А в ее появлении есть какой-то протест. В монастыре живут мужчины, женщины ходят в брюках.

– А ты прелюбодействуешь в святой обители, – добавил Дима.

Ослепительная улыбка, сверкнувший вдруг взгляд.

– Почему она спряталась в монастыре, как ты думаешь? Ефросиния пишет черным по белому: и сирота я, и обесчещенная, искала силу в господе боге… Кто обесчестил Ефросинию? Мужчины, конечно же…

Она крепко охватила руку Евдокима горячей и сильной рукой.

– Ты очень красив. Знаешь это? И как себя чувствуешь, когда так красив?

Евдоким сжался – казалось, она дотронулась до раны, разъедающей душу.

– Я знаю. – Женщина отпустила его руку. – Ничто не ведет к добру, если чрезмерно.

Дима мыл чашки в мойке. «Она старше меня, – подумал Евдоким, – по крайней мере на два года».

То была последняя его мысль с трезвой оценкой этой женщины. Дальше мысли помчались быстро и страстно, и бесшумно распахнулись окна в жизнь – к солнцу и радости. Он разомлел, опьянел от этого ощущения – впервые, как себя помнил.

– Я получила премию, – сказала женщина. – И приглашаю вас на трапезу.

– Заметано, – сказал Дима. – Сегодня суббота – давайте ее обмоем.

– Выпьем, – согласилась она.

Евдоким вздрогнул от отвращения – ему становилось плохо от одного лишь вида бутылки или рюмки. На улице он засмотрелся на фрески, совсем свежие. Казалось, мастер только что унес свои горшки с красками. Синий цвет переливался в темно-желтый. Под коричневой коркой ржаного хлеба пылали костры преисподней. Черти были черные, а Сатана – ядовито-зеленый, как куриная желчь. Евдоким ему улыбнулся и кивнул заговорщически.

Он втиснулся в кабину какой-то машины и попросил подбросить его к ресторану «Приста». Водитель повез было, но, не доехав, остановился.

– Где-то стучит, – объяснил он. – Думаю, спереди…

– Сзади, – сказал Евдоким, прислушавшись.

Шофер обошел машину, присев возле колеса.

– А ведь ты не знаток моторов, сынок… Стучало как раз спереди.

Наконец приехали к ресторану. Евдоким выскочил из автомобиля и осмотрелся – перед освещенным входом скопились легковые машины. Рядом с ними, заботливо ухоженные, цвели розы. Ресторан экстра-класса. Евдоким был в самом своем лучшем – джинсах и белой спортивной рубашке. В заднем кармане хранились последние двадцать левов из месячной зарплаты. Он, конечно, был приглашен на ужин, но в худшем случае мог оплатить свою долю…

Он сразу увидел их – они сидели на террасе в легких креслах, рядом с большим фикусом. Женщина махнула ему рукой, и Евдоким, захватив по пути третий стул, подсел к ним.

– Ждем тебя, – сказала она и ослепительно улыбнулась ему.

Розовое платье на бретельках, голые плечи. Веснушки на лице и на плечах… Дима потел в сером костюме, в накрахмаленной рубашке с галстуком.

Официант шел к ним – нет, к ней, казалось, он хотел пригласить ее на танец. Играли вальс… Она заказала шницели, салаты и газированную воду.

– Не пью, – сказала она, – а ты? Аперитив?

Евдоким скрепя сердце заказал водку. Хотя бы маленькую порцию. В первый раз.

– Я за рулем, – заявил Дима, – а Драга – космическая женщина: не пьет, не ест хлеба и принимает таблетки, чтобы помолодеть.

Она загадочно улыбнулась.

– Я учусь заочно. Электронику изучаю.

Евдоким нервно рассмеялся.

– Электронику?

– Третий год, – кивнула она.

– Прекрасно.

– Вы вправду одобряете? Муж мне запрещал.

– Муж?

Посмотрев с отвращением на запотевшую рюмку, Евдоким спросил:

– А где твой муж?

Она беззаботно описала в воздухе круг.

– Где-то в Болгарии… Я разведена.

– И не думает больше выходить замуж, – сказал Дима, расстегивая воротничок рубашки. Черный, мохнатый, он излучал спокойствие молодого буйвола. – Кроме как за меня, поняла?

Оба переглянулись и рассмеялись. У них были свои шутки, и держались они как закадычные друзья, именно как друзья – словно не делили постель и хлеб. Евдоким стал озираться – большие зеркала, красное дерево по стенам, люстры из толстого стекла.

– Смотрят на тебя, – сказала Драга и дружелюбно кивнула, полуобернувшись к ближайшему столику.

Несколько девушек. Одна из них – в желто-оранжевых брюках – приветствовала его, махая рукой. Евдоким нахмурился – видел ее в первый раз. На сцену вышел какой-то человек и сообщил загробным голосом:

– Танго. Приглашают дамы.

Первые такты танго прозвучали как тихий, еле слышный ропот.

Драга вскочила и потянула Диму за рукав. Евдоким был настороже в ожидании приглашений. Девушки уставились на него в напряженном молчании, точно на сокровище какое. Та, которая махала ему, опередила всех и, положив руку ему на плечо, обняла за шею.

– Потанцуем? Меня зовут Фани.

– Евдоким.

Он нехотя поднялся.

Танцевали как все вокруг – близко, обнявшись. Он поискал глазами Драгу и ее кавалера. Они топтались на расстоянии друг от друга, увлеченные каким-то спором, резким, даже сердитым, неподходящим для сентиментального танго.

– Я знаю тебя. Ты работаешь в диско-клубе.

– Ага. А ты?

– На стройке. Надо же трудиться. Иначе не заработаешь на кусок хлеба.

– Не заработаешь, верно.

Евдоким слышал это от своей матери. Обернувшись, он хотел снова посмотреть на Драгу, но Фани повернула его голову к себе.

– Не засматривайся. У нее есть любовник.

И прижалась к нему.

Из-за чего же те-то ругались? Почти как супруги.

Фани непрерывно нашептывала ему что-то в ухо. Отца уже нет, мать – портниха. Она случайно оказалась в этом городе, он снился ей, и сейчас она работает у живодера Стамена Юрукова – этот тип снится ей ночами, как кошмарный сон.

– Хвалят его, – сказал Евдоким, успев на мгновение поймать взглядом ту пару – танцевали они, уже слитые воедино.

Драга вытащила из вазы крупную бело-кремовую лилию и держала ее в руке. Воплощенная невинность…

Фани села за их стол. Драга встретила ее воздушными поцелуями, точно посылала их с борта самолета. Начался бесконечный разговор. Вспоминали проценты и премиальные. Смеялись над какими-то людьми, известными только им. Фани клевала, как воробышек, крутое яйцо и пила лимонад.

– Сижу на диете, – объяснила она. – Посмотрите на мои брюки.

Встала, втянула живот – было место еще для одного кулака, если бы кто-нибудь захотел проверить, насколько она похудела.

– Катаюсь на лыжах и плаваю, – сообщила она.

Засмеялась – и все поняли, что хвалится сама перед собой: ведь настоящая экипировка для лыжника стоит тысячу левов.

– Это сокровище будет у нас работать, – сообщила Драга.

Все повернулись к Евдокиму.

– Запихнули меня в дискотеку. У меня уже от нее запор в ушах, – словно оправдываясь, пробормотал он.

Ровно через две секунды выдумка Драги стала правдой.

– Приходи! – сказал Дима. – У нас понос заработаешь.

– Не пугай его! Мужская профессия. Целая эпоха крещена железом. Наш человек лопнет от радости, – завершила Драга.

Она деловито посмотрела на часы: наверное, решала, когда закончат ужин, куда пойдут, когда займутся любовью.

– Пора. Утром у меня дела. Встали?

Официант безошибочно подошел к Драге. Она небрежно достала из кармана несколько банкнотов и уронила их на стол. Они были измяты, как старая рубашка. Евдоким с восхищением смотрел на женщину: у него дома деньги были в большом почете. Никто их не мял – такое и во сне не могло присниться.

Было душно, надоедливо стрекотали кузнечики. На западе с грохотом собирались тучи, сверкали красные молнии. Грома отсюда не было слышно.

В маленьком «фиате» Драги, купленном в кредит, собралась вся компания. Дима уселся рядом с Драгой. Евдоким без удовольствия скользнул к Фани. Владелица машины, зажав в зубах сигарету, ехала так быстро, что «фиат» заносило на каждом повороте. Дима подбадривал ее, Фани пищала от удовольствия. Евдоким молчал, но желудок у него сжался в комок. Черная курчавая голова Димы, неясное и мучительное чувство, что ты лишний, обещание работать у живодера Юрукова, отвратительная кислота от водки, ощущение, что черти тебя уносят в черно-оранжевую бездну облаков, рука Фани (она обнимала его, как испуганный ребенок) – все смешалось в одно унизительное ощущение. Он чувствовал себя человеком без образования, без денег и без достоинства.

Короче, слабаком.

9

– Когда вы его видели в последний раз? – спросил следователь.

– В диско-клубе. Там был концерт – группа «Арка». Он вышел и не вернулся.

– Вы помните время?

– Помню. Христов сидел рядом со мной. Ушел без двадцати девять. В зале были электронные часы, и я на них посмотрела.

– И не вернулся?

– Нет. Я была подавлена.

– Почему?

– Сказал, что вернется минут через десять.

– До этого он выполнял свои обещания?

Фани заерзала на стуле, опустила голову.

– Это зависело… – пробормотала она. – В делах он был очень точен, даже педантичен.

– А в личной жизни?

Она горько усмехнулась.

– Иногда был точен, иногда и нет.

– Почему?

– Не знаю. А на концерт не вернулся – был просто раздосадован. Сказал: «Со мной такие номера…»

– Что-нибудь еще?

– Ничего. Все пели, а он молчал. Хотя вообще-то он любил песни. Мне показалось, он искал кого-то.

– Почему вы так решили?

– Он оглядывался, а потом исчез. Из общежития я ему звонила. Два раза.

– В котором часу?

– Около одиннадцати, потом в одиннадцать тридцать. Никто не ответил. Два раза звонила.

В тот же вечер, уже после полуночи, Фани заполнила несколько страничек в своем дневнике (который открывала, когда взбредет в голову). Она изливала обиды и разочарования женщины, мимо которой прошли, не заметив ее, и вот торчит на самом мрачном углу улицы, не надеясь больше ни на что, одинокая, безликая, малодушная, не имеющая ничего общего с нею – настоящей. Невозможно, чтобы она, именно она, потерпела фиаско!..

Декабрь, 12.

Идет снег, но не такой, как в городе, нежный и мечтательный. Он ложится на плечи людям и крыши машин, заметает грязь и лужи. Никто не знает (особенно она), придет ли он. Да знает ли кто-нибудь, куда он пошел? Поле, которое, кажется, не имеет конца, сейчас сжалось, как, бывает, сожмется человек, вынуждаемый компанией заплатить за всех. Топчи грязь по колено, но докопайся до благородной почвы, в которой вырастает твой хлеб и, согласно официальному мнению, рождается новый человек. Но она все такая же с головы до пят, и внутри ее все – вся система – работает по старой формуле. И с сердцем все то же самое, что и раньше. Она приходит на рабочее место, снимает резиновые сапоги, расчесывает мокрые волосы, согревает свои красные руки – так было годы тому назад, когда она лепила снежки из снега и целилась в того глупого мальчика, который не мог понять, как он нравится ей. Окна цеха белесые, как белок яйца. Горящая лава медленно затвердевает, наводит на мысль о прошлогодней, вечно кипящей у нее под ногами.

Автобус переполнен, на сиденьях наблюдают за игрой по двое-трое парней. Гроздья людей покачиваются, потные и разгоряченные, и хохочут, точно гости на свадьбе. Кто-то ее дергает, и она садится на теплые колени, сильная рука прижимает ее к себе. Ей не нравится фамильярность, она пытается отцепиться, но это голос Драги, хриплый и твердый, и запах коньяка.

– Сиди смирно, поедешь на мягком… И бесплатно.

Пять километров в уютном тепле, в объятиях без лица, с дыханием, которое убаюкивает. Она успокаивается, как ребенок на материнских коленях. Чего скрывать, ей очень хорошо от этой безликой теплоты. Она обижается, когда Драга сталкивает ее и бежит по снегу, сопровождаемая покорным Димой. Евдоким идет за ними, держа руки в карманах. Мужчины липнут к этой женщине, как ракушки к скалам, ссорятся, добиваясь преимущества, и дерутся, кому сесть рядом с ней или войти к ней в комнату, чтобы быть совсем близко к ней… Глубоко спрятанные волны выпускают свои щупальца и ловят шумно, весело и настойчиво – только ее, никого больше.

Целая толпа парней осаждает двери зала (почти все одеты в красные куртки), белозубые и лохматые парни, с длинными конечностями, короче – сексолетние, как она презрительно замечает. Из закрытого зала доносится стук барабана, расставляется что-то тяжелое и скрипучее – музыканты собирают сложную аппаратуру. Инженер Христов беседует с Марией, глядя на свои ботинки. Глаза Марии воспалены, как после плача в темноте, на подушке, которая заглушает любой звук. По слухам, они помолвлены, но больше пахнет разлукой перед браком. Он видит Фани – и вдруг уходит от Марии с дымящейся в руке сигаретой.

– Пожалуй, опоздают… – Оба стоят у входа и курят, а над их плечами кружится снег. Вокруг толкаются, что-то кричат, насвистывают. Они молчат. Неоновое освещение красит лужи в синий и красный цвет, дома напротив светятся всеми окнами.

– Мария выглядит плохо, – говорит она без капли жалости в голосе. Она всегда презирала видимые следы бессонницы, слез и переживаний и считала, что слабые женские нервы надо таить от любимого. – Потрясающе, – продолжает она безжалостно, – что такая сильная женщина превратилась в тряпку. Ты, что ли, довел ее до этого состояния?

Он вздыхает, затаптывает сигарету каблуком.

– Ты ведь женишься? Ты мне сказал, – подбрасывает она (явно лжет).

Хорошо, что громкие крики и свист заглушают ее слова.

– Не знаю, – колеблется он. – Мне хочется остаться в таком же состоянии – несвязанным – еще годик-два. Чтобы свободно гулять, пить кофе и тебя целовать. Когда тебе это приятно.

Ага, вот как! И он, как все другие, примазывается к ней, то есть к ее квартире, машине и дому на побережье. Вероятно, понаслышался от кого-то. И поджимает хвост, и льнет к ней, точно кот к блюдцу с молоком. Нет, он выглядит озабоченным, по крайней мере на пятнадцать лет старше ее, вопреки тому, что разница в годах у них не столь важна. Не замечает алчного блеска в глазах, рассеянно разглядывает красную куртку, лоснящуюся, словно от пота.

– Я, как ребенок, мечтал о чем-то таком, – говорит он. – Эстрадный концерт, и я на сцене – одетый в такую куртку, весь как пасхальное яичко.

Но пора идти, места у них рядом. Какая романтика! Темно, нежная музыка, руки их соприкасаются… Ну, божьи одуванчики! Совсем наоборот. Грохот, как при землетрясении, на сцене извергается вулкан и наполняет непроглядным дымом весь зал. Светит умопомрачительная, сложная система красных, синих и желтых глаз, змеи и змеихи выскакивают из своих дымящихся нор. Все живое понемногу сходит с ума, соскакивает со стульев, кричит и свистит в такт (или не в такт), догоняя музыку. Она – которая играет худо-бедно легкие сонаты Моцарта! – вдруг ощущает себя счастливой и безмятежной, безымянной самкой, выскочившей, растрепанной, из пещеры, чтобы встретить своего любимого со шкурой бизона на плечах, которого он прикончил, чтобы накормить ее. Она забывает, кто сидит рядом с ней, прыгает и кричит, приветствует свою дикую свободу. Чья-то твердая, крепкая коленка бьет сзади ритмично по ее стулу. Музыканты с потными тенями под мышками, в черных очках, которые увеличивают страшное чувство, что ты – ничто, призрак, выскочивший из гроба или из незнакомого глубокого прошлого, с гитарой в руке, покрытой чешуей, сморщенной, как чешуя ящера… Какой-то малый из публики дрыгается впереди всех с оголенным животом, подходит к играющим и робко, с благоговением трогает гитару, точно прикасается к святым мощам.

Через волны песен и топот какой-то листок, свернутый вчетверо, плывет к Стилияну Христову. Он читает его, потом дергает ее достаточно сильно, и она садится, придя в себя, смотрит на него сквозь густой дым – его лицо, зеленоватое в лучах света, перекошено от какой-то неожиданности.

– Я выхожу, – говорит он ей прямо в ухо, – вернусь через десять минут.

10

С Марией Димовой, любившей инженера Христова, следователь встретился после окончания рабочего дня. Растерянная и расстроенная, она пыталась рассказать ему, как они жили с инженером, как горячо друг друга любили.

– По порядку, – попросил Климент, – не волнуйтесь. Давайте-ка начнем с последней ночи… Вы ужинали в ресторане. Там были Драга и Дима.

– Да, я танцевала с Димой. Не очень-то было приятно – его заносило раза два.

– Христов сказал вам что-нибудь по этому поводу?

– Нет. Заказал крепкий кофе – он любит крепкий, горячий кофе.

– Дальше. Вы ведь тоже были на концерте?

– Была. Думала, опоздала, и бежала до концертного зала что было сил. Увидела инженера с Фани перед входом – разговаривали, как очень близкие люди. Мне всегда противна была эта девица, хоть я ничего и не знаю о ней. И тут я поняла причину: она всегда вертелась рядом с Христовым. Она гораздо моложе меня, уж могла бы сделать лучший выбор. Говорят, она богатая.

– Вы послали ему записку…

– Я с ума сходила от ревности. Я люблю его, мы жили как муж и жена. Он культурный и чистоплотный, умеет уважать женщину. Часто ли такие мужчины встречаются?

– Но вы ухватились за него слишком… как бы вам сказать – слишком уж крепко.

– Упрекаете меня? Не имеете права. Вы в большом городе живете, одежда вон у вас какая чистая, вечером ходите в театр, в оперу. Мне все это знакомо, я много ездила на экскурсии. И вообще… На это у меня все деньги уходили. Но я не жалуюсь. Я возвращалась обогащенной. И растерянной – кому доверить свои богатства, свое духовное счастье? Что мне оставалось? Выйти замуж за какого-нибудь шофера или тракториста, лишь бы подарить своей матери внуков? Или так и умереть одинокой? Я открыла инженера Христова. Нашла среди обыкновенных мужчин, которых полно в маленьких городах, и ухватилась за него всей душой. Я верю в существование души – она, точно русалка, является к нам, когда ее позовет большая любовь.

– Вы ему послали записку?

– Я смотрела на них издали – на него и на Фани. Они сидели и смеялись, он ей дал прикурить – и вообще вел себя с ней как кавалер. Легкий поклон и прочее…

– Он знал о наследстве?

– Никогда не упоминал. Держался с ней очень мило. Они сели вместе, понимаете? И она то и дело наклонялась к нему, к его уху, хотела сказать ему что-то. Я за ними все время наблюдала. Он меня не искал, лишь один раз повернул голову и поздоровался с женой директора. Потом эти музыканты загремели и совсем порвали мне нервы. Я достала из сумки листок бумаги и написала несколько слов.

– Что именно?

– Ну – выйди, мол, поговорить, мне плохо… Что-то в таком духе, сложила листок, передала кому-то сидящему впереди и вышла. Вскоре притащился и он. Мы стояли в фойе, никого рядом не было, кроме уборщицы. Но она занята была – подметала.

– Что же вы ему сказали?

– Я сказала, что покончу с собой. Потому что это у нас не жизнь. А он меня перебил. Ты, говорит, права, это не жизнь, давай расстанемся, я задыхаюсь с тобой… Хорошо, говорю, прекрасно. Потому что ты не душишь меня, а просто убиваешь. Я тебе больше мешать не хочу.

– А он что?

– Да ничего. Только глаза стали большущие… Потом говорит – тихо так, спокойно: поступай, дескать, как знаешь, твое дело. Вышел, сел в такси – у нас тут ходят три-четыре такси в городке – и уехал.

– Он дежурил?

– Может быть. Я возвратилась в зал и еще сколько-то времени стояла в дыму, слушая шум и грохот, и только потом ушла.

– Куда же вы пошли?

Мария молчала. Это было тяжелое, напряженное молчание.

– Я могу не отвечать?

– Желательно, чтобы все-таки ответили.

Ее губы сложились в тяжелую, жесткую складку, пальцы мучительно сжимались. Но в общем эта женщина производила впечатление энергичной и разумной.

– Вы что, подозреваете меня в убийстве? – спросила она. – Да неужто мать может… своего сына? Я вставала на час раньше, чтобы еще затемно приготовить ему завтрак да по дому что-нибудь успеть. И все – бесшумно, в темноте. Я заметила, что свет – привычка, не больше, и иногда можно обходиться без него. Я дрожала: вдруг не выдержу, разбужу? Жалела его, уставшего, он был такой нервный. Спрашиваете, от чего? Да от всего… Работал каждый вечер над своей диссертацией. Ему нужна была здоровая пища: мед, мясо, овощи. У него был песок в левой почке, я каждый день покупала ему минеральную воду, тяжелые бутылки, и сама их приносила. Ночью я его укрывала – он вертелся, спал неспокойно. Иногда садился в постели, бормотал несвязное что-то, я его успокаивала, целовала, и он снова засыпал. Мы тратили мои деньги – у меня они были почти всегда, я единственная дочь у родителей. Мы хотели пожениться и переехать в наш дом, к моим родителям. Потом – город, вы же знаете, большой город – большие возможности… Он хотел найти место в каком-нибудь институте, а у меня было желание сидеть дома и растить детей. Я всегда мечтала о большой семье – наверное, потому, что сама провела детство в одиночестве. Полюбила я его с первого взгляда. Такие настойчивые, честолюбивые мужчины – редкость в нашей глуши. Ну а если учесть, что он был стройный, подтянутый, быстрый в движениях… У него и мысль была быстрая. Не то что некоторые молодые люди: животы распустили, а мысли спят. Нравился он мне, восхищалась я им… Неужели непонятно, что я скорее себя бы убила…