Текст книги "Виновата любовь"

Автор книги: Цилия Лачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Две одноклассницы Фани, которым были известны подробности, связанные с наследством, заявили: «Теперь у тебя полно денег!»

И они вглядывались в нее, чтобы понять, сколь велика перемена, происшедшая с ней. «Ты выйдешь замуж?» – спрашивала одна. «Что ты! – возмутилась Фани. – Меня будут добиваться из-за наследства, если узнают…» – «Они будут правы!» – сказала вторая и быстренько заказала себе еще порцию мороженого за счет наследницы. Обе подружки стали пить виски и джин и требовать сигареты «Кент», даже что-нибудь получше. Фани пригласила их на обед в ресторан «Копито» по случаю окончания учебного года. Они заказали самые дорогие блюда, отвлекаясь разговорами об открывшейся внизу панораме, вели себя как девицы, чье дело исключительно состоит в том, чтобы обедать в первоклассных ресторанах. Фани называли «старой подругой». Потому что старая дружба является, думали они, залогом справедливого раздела богатого настоящего. А ведь это была слепая случайность, которая выпала именно ей, как любая вещь, которая сваливается с неба. То, что Фани оказалось счастливицей, а не Кати или Павлинка, вовсе не означало, что им тоже не выпадет удача. У приятельниц разгулялся аппетит, они заказывали дорогие закуски и белые вина, охлажденные, словно для дипломатического приема. Все неутомимо, старательно жевали, пили и болтали. Фани с легкостью транжирила бабушкины деньги, давала чаевые, и, если какая-нибудь мелкая монета падала на пол, никто не утруждал себя нагнуться и подобрать ее.

А родители Фани, поборов африканскую лихорадку и страшное солнце (они были инженерами-строителями), высохшие, точно корни растений в безводной местности, вернулись и ухватились за наследство. Они клеили обои, красили дерево, строгали… И произвели несложный подсчет: будут сдавать квартиру, а деньги – класть на Фанину книжку. Наклеили светлые обои, купили мебель из легкого дерева. Блестящий паркет отражал рисунок китайской вазы, Фани увидела все это на закате – свет рассыпался на драгоценные блики. Он отражался в подсвечнике и в ведерке для льда, искрился, подобно молнии, упав на обнаженную поверхность сабли дамасской стали, висевшей над камином. Ветхая мебель с потертой плюшевой обивкой превратилась в воспоминание. Фани не выказала бурного восхищения, сопровождая в прогулке по комнатам своих родителей. «Правда, красиво?» – нетерпеливо спросил отец. «Неплохо, – как можно более лениво ответила Фани. – А там что?» – «Это моя шляпа, – ответил отец. – Люблю соломенные шляпы». – «Ага!» – сказала Фани и ушла в ванную – искупаться.

Угощения продолжались и отличались той же расточительностью. К Фани приклеился дальний родственник Кати – низкорослый парень с красивыми зелеными глазами. Кати рекомендовала его как стеснительного мальчика, тайно влюбленного в Фани. «Стеснительный» молчаливо и крепко, как глубоководная мидия, пристал к наследнице.

– Он мне не нравится, – стала роптать Фани.

– Почему? Он такой милый, красивый. Он сирота без прописки! – сказала приятельница резко и нервно потушила сигарету.

– Я прописку не даю. И потом, я не люблю сирот.

Кати взяла свою пустую сумку с таким видом, словно там был по меньшей мере миллион.

– И у меня тоже нет отца. А ты знай, что за тобой только такие и будут волочиться!

– Почему?

– Потому что ты богата, вот почему.

И Кати небрежно, словно светская дама после банкета, поднялась из-за стола.

Позже Павлинка поведала своей везучей приятельнице:

– Ты можешь не мучиться, не корпеть в университете – у тебя есть все. А я должна учиться. Я с тобой столько времени потеряла. – И укоризненно посмотрела на Фани, словно она была в чем-то виновата. – Ты знаешь, – продолжала Павлинка, – я привыкла к сигаретам, а у меня с бабками плоховато. Закажи для меня две-три пачки…

Она засунула их в пустую сетку, жизнерадостно крикнула: «Чао!» – и ушла.

Вечером Фани пересчитала оставшиеся деньги. Оказалось, последний веселый месяц стоил ей около четырехсот левов. Слух о полученном ею наследстве распространился далеко. Звонили знакомые, звонили полузабытые двоюродные братья и сестры, звонили родственники из провинции. Кто приходил с цветами, кто тащил подарки, уверяя, что никогда о ней не забывали. Фани пригласила к себе целую ватагу на прощальный ужин. Мальчики уходили в армию. Девочкам предстояло зарабатывать на хлеб и устраивать свое будущее в учреждениях, на заводах, в университетах. Некоторые привели с собой друзей, пожелавших увидеть богатую наследницу и подкрепиться за ее счет. Набралось человек тридцать. На столе была вязанная крючком скатерть и ваза с цветами, бутерброды, торт и мороженое. Звучала музыка в стиле ретро, потом – электронная. Все ели с большим аппетитом, провозглашая тосты за прошлое и за будущее, за мечты и за нечто многозначительное, а также за учительниц (одна из них уже умерла).

Не пили только за Фани. Не обращали на нее внимания, молчали о ее наследстве – как о болезни, о которой на людях не говорят. Они были солидарны друг с другом и едины в своем равенстве. Небрежно пережевывали чужое угощенье. Разбили два бокала и залили скатерть. «Ничего», – бормотала Фани и прислуживала опустив глаза. Почему-то она чувствовала себя изгнанной из школьной ватаги по собственной вине. Этим пиршеством она хотела вроде бы откупиться за что-то неположенное, навсегда отделявшее ее от недавних одноклассников, чьи карманные деньги не превышали десяти левов. Фани угощала тортом, наливала виски и с грустью думала, что, если б она была калекой, все бы ее любили, гладили бы по головке, приносили бы книжки. Даже стали бы исповедоваться, жаловаться на свои беды – чтобы ей не было одиноко в ее беде. А теперь смотрели на нее косо, точно были обижены. Кривлялись и дурачились, чувствуя себя задетыми и униженными в этих комнатах с толстыми коврами, с парчовыми занавесками и позолоченной мебелью, помня о даче на берегу моря и деньгах в банке… Мир принадлежал Фани, но когда у них будет то же самое? Вероятно, никогда. Людям гораздо ближе чужая беда, нежели чужое счастье.

Все ушли одновременно, оставив после себя сдвинутые ковры, разбитые бокалы и две дырки, прожженные сигаретами, в обивке дивана.

Через два дня Фани улетала в Бургас. Рядом в самолете сидел молодой мужчина в ярко-синем пиджаке и рубашке с открытым воротом. Он не смотрел ни на пейзаж за окном, ни на нее – прислонил голову к ее плечу и задремал, тихо похрапывая. Когда принесли кофе, открыл глаза.

– Я уснул… Устал, – объяснил он, глядя на Фани красивыми светло-карими глазами. У него был тонкий, чуть вздернутый нос и великолепная улыбка. – Вы по делам летите?

– Нет, то есть да, – путалась Фани. – Я работаю на предприятии… Медь и никель…

Там работал ее дядя.

– Как поживает Ненов, ваш шеф?

– Не жалуется.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Он же себя плохо чувствовал из-за астмы? После той аварии на шахте.

– Наверное, уже прошло.

– Может быть, – сказал он, помолчав.

Она поспешила сообщить, что у нее, кроме работы, есть одно приятное поручение. Ее ближайшая подруга вышла замуж и получила в наследство дом с участком на берегу моря. Эта же подруга попросила ее проверить, все ли там в порядке. Дом – то есть дача – довольно старая. Незнакомец сказал, что у него никакого жилья нет. Он отрицает частную собственность, этот пережиток.

– Я тоже, – быстро согласилась Фани (и сердце ожило, забилось, быстро и весело заколотилось в груди).

Он добавил, что не любит сладкого, и Фани, которая сладкое любила, съела и его конфету.

Когда они сходили с трапа, тот любезно уступил ей дорогу. Он был ниже ее на несколько сантиметров. Невозможно! Она опять взглянула на его плечо – широкое, сильное под шерстяной тканью, оно было ниже ее плеча, но выглядело очень уверенным. Пока спускались по трапу и потом, когда забирали ручную кладь, Фани была еще больше разочарована не очень заметной – но все же! – кривизной его ног: ее идеал мужчины был иной (высокого роста, широкоплечий, с прямыми ногами и квадратными челюстями). У него был голый изящный подбородок, крепкие зубы, гладко причесанные волосы. И ему было все равно – нравится ли он ей или нет. Даже позабыл о ней, когда она, удивляясь себе, пригласила его:

– Не хотите поехать вместе посмотреть дом? Я этих мест не знаю…

– Я тоже.

Фани беспомощно озиралась, словно искала среди пассажиров кого-нибудь полюбезнее.

– Ладно, – бросил он небрежно. – После пяти. Но я тоже чужой в этих местах.

Какой-то человек в хлопчатобумажных брюках, почтительно поклонившись, спросил:

– Вы инженер Христов? Машина здесь, ждет вас.

Он засуетился, бросил беспокойный взгляд в сторону Фани, вероятно сожалея о данном обещании:

– Хорошо, в половине шестого у казино. До свидания!

– Чао…

Гостиница у Фани была второй категории – комната с двумя кроватями, без ванной. Привыкая к роли обычной девушки, Фани подобрала себе одежду для скромного будущего: платье искусственного шелка, босоножки на босу ногу. Надела клипсы и бусы. Только сумка была из натуральной кожи, но что поделаешь – иногда девушки творят глупости: покупают дорогую вещь, а после копейки считают.

Фани как раз этим и занялась – пересчитала свои деньги. Крупные купюры спрятала на дно дорожной сумки – все равно что их нет. Замок сумки щелкнул, и она почувствовала запах французских духов – вот еще одну глупость натворила бедная девушка Фани!..

Пообедала в закусочной напротив гостиницы. Оттуда высыпали девчонки, которые приходили перекусить за восемьдесят стотинок. Они были похожи на Фани – в босоножках, запыхавшиеся, безликие, лишенные любопытства. Типичные жительницы космополитического города. Она уселась на скамейке в парке под густой, плотной тенью кипариса. Мимо шли женщины и мужчины, одетые в спортивные костюмы: поблизости был корт, слышались отчетливые удары мячей, громкие голоса. Тень кипариса, будто стрелка часов, точно отмеряла мгновения. В условленное время Фани поднялась. И тут же увидела его возле кафе – он сидел на плетеном стуле, читая газету. Перед ним стояла чашка кофе. Вокруг, в вазах из камня, цвели красные цветы. На нем была свежая белая рубашка, слегка помятая. Он не встал, когда Фани возникла перед ним, только улыбнулся.

– Будете кофе? – спросил он.

Фани кивнула. Выпили кофе. Солнце светило ему в лицо. Достав из внутреннего кармашка защитные очки от солнца, он надел их. Без света и живого блеска глаз он показался Фани состарившимся. Вокруг рта – морщинки, тонкие и нежные, как на шелковой бумаге. Он наблюдал за Фани внимательно, но спокойно – так, как смотрит чужой мужчина на чужую женщину.

– Ты очень молода, – сказал он.

Фани приподняла плечики – не ее вина.

Поехали на автобусе, вышли на пыльной дороге среди виноградников. Солнце пекло, как в августе. Под ногами стлалась пыль. Выгоревшая трава, зеленые виноградники – кое-где уже свисали спелые гроздья. Вокруг царила безмятежная тишина. Инжир и миндальные деревья замерли в знойной тишине. Что-то прошелестело среди веток, притихло. Фани прикоснулась к нему локтем.

– Змея?

– Вероятно, черепаха.

Он не смотрел в ее сторону. У Фани была белая накрахмаленная шляпка, которую она купила в уличном киоске. Шляпки подчеркивают недостатки, но в то же время подчеркивают молодость (и укорачивают длинное лицо).

Серые плиты, из которых была сделана крыша дома, излучали стальной блеск. Дом был построен в добрые старые времена, на самом берегу, квадратный и устойчивый, как крепость. Маленькие окна побелели от соленого ветра, низенький дымоход на крыше зарос колючей травой.

– Дом запущенный, – сказал человек, стоящий рядом с ней, и перекинул пиджак на другое плечо.

Ключ, такой же внушительный, как и замок, то заедал, то проворачивался в замочной скважине, точно насекомое, которое ищет удобное гнездо. Он молча взял у Фани ключ и без усилия открыл дверь, потом толкнул ее коленкой.

Сумерки внутри были такими же старыми, как и сам дом. Мебель, сдвинутая в кучу, столы все в таком виде, словно в доме была конфискация. Или хозяева неожиданно бежали…

Фани нажала на выключатель. Лампа в форме старинной амфоры, с бледно-зеленым колпаком, похожим на медузу, зажглась. Запахло пылью. Они поднялись по крутой каменной лестнице, покрытой дорожкой, связанной из крепких веревок. Наверху царило то же запустение. Открыли окна. Ставни сопротивлялись, жалобно скрипя.

– Хорошо, что вы пришли, – сказала Фани. – Моя приятельница будет вам признательна.

– Передайте ей привет, – сказал он без тени любопытства.

Фани вспомнила, что все еще в шляпке, быстро сняла ее. У нее были густые блестящие каштановые волосы. Но его взгляд проходил сквозь нее не задерживаясь.

– Какая прелесть, – воскликнул он, беря в руки какую-то окаменелость. На ней были шипы бело-розового цвета. Он разглядывал ее, как специалист. – Наши воды слишком холодные, чтобы изваять такую. Такой нежный цвет… Драгоценность времен сотворения мира. Вероятно, она из Средиземного моря.

– Может быть, – сухо ответила Фани.

Стилиян Христов осторожно положил раковину на стол.

Оставив окна и двери распахнутыми, спустились в сад. Уселись на низеньком теплом заборе. Внизу простиралась водная бездна, однообразная, гладкая и чешуйчатая, чудовищно тихая. Повсюду море оставило могущественные знаки – венки из высохших водорослей, слизистые тела медуз, блестевшие, как кучки серебра. Дырки в заборе, на котором они сидели, тоже сохранили форму мягкотелых, которые скрывались веками в податливом известняке.

– Давайте поедим, а?

Он открыл сумку, и Фани почувствовала запах вареного мяса. Она сглотнула слюну – на обед у нее была одна сосиска. Он вытащил цыпленка, завернутого в чертежную бумагу.

– Тощенький, правда, но, думаю, хватит.

И по-братски разделил пополам белую булочку.

Они жевали с удовольствием, не разговаривая. Очень хотелось есть.

– Скажите, – подала голос Фани. – Вы бы смогли взять в жены богатую девушку? Ну, скажем, такую, как моя подруга?

– Если буду ее любить.

– А если нет?

Он промолчал.

– А ты сколько зарабатываешь?

– Средне, – запнулась Фани.

Он смотрел на ее накрахмаленную шляпку. Потом стал рассматривать тонкие белые пальцы, не знавшие тяжелого труда.

– Приходи в мою бригаду, – сказал он. – И я тебе обещаю много денег. И перчатки, чтоб руки сберечь… У тебя красивые руки.

– А с чем работает бригада?

– С железом. Работа как раз для молодых людей.

Он вытер руки чистым платком, достал листок бумаги и ручку и мелким, каллиграфическим почерком написал адрес стройки и свой домашний адрес. Стилиян Христов, инженер…

– Может, и приеду, – промолвила Фани, глядя на четкие, красивые буквы.

– Не ошибешься.

Они были уже не одни – рядом девушка лет пятнадцати, в купальнике, с важным видом подбрасывала легкий, как воздушный шарик, мяч. Фани услышала вздох и вопрошающе повернулась к инженеру.

– Моей дочери столько же, вероятно, – сказал он. – Может, это она?

Фани молча раскрыла рот: дескать, он бы знал, если б это была дочь!..

– Нет, – сказал Стилиян Христов и сдул со своего острого колена зеленую гусеничку. – Я бы ничего не знал, потому что мы с ней незнакомы. Она родилась, когда мне было семнадцать лет. У меня была сумасшедшая любовь с одной девушкой из соседнего класса. Мы встречались в доме ее тети. Потом моя девушка исчезла, испарилась. Я был в отчаянии. Пошел к ее родителям, но они спустили меня с лестницы еще до того, как я вошел в дверь…

Он рассеянно играл камушками. У него были сильные руки и волосатые запястья. Фани слушала, широко раскрыв глаза. Девушка без устали продолжала бросать свой мяч.

Море застыло, точно отлитое из металла.

– Прошло много времени. Я встретил нашу покровительницу – ее тетку, и она мне сказала, что я разбил жизнь Ольги… Она родила девочку. Позже кончила институт и вышла за какого-то хорошего и способного, по словам тети, человека. Однако он ревниво относится к прошлому своей жены. Вампир… Так и говорит – вампир. Я бы забыл Ольгу, меня уже давно не трогало все, что ее касается. Но ребенок… Значит, тогда она убежала, чтобы родить. Чуждаясь меня и всех на свете. Тетка назвала мне городок, и я отправился туда, вооружась надеждой и деньгами. Я был готов на что угодно, лишь бы напасть на след своего ребенка…

Где-то затрещал сверчок. Незаметно взошла луна – ярко-белая, словно кружевная.

– И ни-че-го, – медленно, тяжело сказал Стилиян. – Люди молчали как рыбы… Как спруты. Акушерка умерла, а тогдашний врач уехал работать в Анголу… Документы отсутствуют: речка, разлившись, протекла в подвал, где хранились документы, касающиеся детей… Пригласили меня пообедать, а когда я отказался, выставили за дверь. Вот так-то…

Фани смотрит на своего знакомого. То, что он поверяет ей свое, сокровенное, может значить только одно: для него она – чужая девчонка, он исповедуется, потому что наболело, а потом, верно, забудет. Навсегда…

– А ваша жена… – проговорила Фани.

Он покачал головой.

– Нет у меня жены. Знакомых женщин много, а настоящей – ни одной.

Девушка с мячом исчезла. Море, внезапно пробудившись, гнало волны вдоль пляжа, и они одна за другой раскрывались в огромные, роскошные паруса.

– Ну, встали?

Он вскочил и бросил взгляд на ее голые руки. Она запахнула свой смешной синий пиджачок. Фани слышала, как он закрывал окна и двери и как, скрипя, сопротивлялись ему старые ставни.

– Вот возьми, – он подал ей большой ключ, черный, словно воронье перо. – Пойдем, мы опаздываем… У меня ужин с главным инженером.

Она сразу стала какая-то ничья – несчастная, случайная девушка. Одна из многих.

В автобусе Фани оглядывалась с любопытством: неужели вон та девушка еще не знает, что станет матерью? А вот те двое парней, еще такие молодые, несмотря на свои буйные бороды, может быть, они тоже – будущие отцы? Не подозревают, что кто-то готовится вырастить их ни в чем не повинных детей. Фани рассматривала незнакомые лица, глаза, брови, прически – какие тайны кроются в этих головах, в этих жилищах подлых замыслов – но и великих озарений, будничных планов – но и великодушия, равного подвигу?

Стилиян Христов, повернувшись к ней, молчал.

Он то и дело поднимал руку и смотрел на часы. Глаза его – карие, спокойные – были уже совсем чужими.

7

Драга Митрова пришла к следователю с опозданием на полчаса, вся надушенная и румяная, в шубке с пышными рукавами и совсем чистых, без единого пятнышка, сапогах.

– Дорогу тут надо сделать, – сказала она. – Иначе не только люди, но и вся техника увязнет.

Она села, скрестив ноги по-мужски, и закурила, не спросив разрешения. Сбросив красную шубку, подбитую мехом, осталась в юбке и кофточке, с ожерельем, на котором поблескивала маленькая серебряная подкова.

– Тепло-о-о, – протянула она, – да, я от тепла отвыкла. Давно не грелась у огонька.

Она держалась спокойно и уверенно, и Климент, хоть и усталый и измученный, заметил и ямочку на ее щеке, и белую кожу, нежную, точно яблоневый цвет, к которому так и тянет прикоснуться. Встретив взгляд – ясный и недвусмысленный – ее ярко-синих глаз, он подумал, что губы ее почему-то плотно сжаты.

– В каких отношениях вы были с инженером Христовым?

Она ответила спокойно:

– Вы спрашиваете, спала ли я с ним?.. Нет. Чрезмерно честолюбивые мужчины – не для постели… Они и в постели хотят чего-то необыкновенного, но думают только о собственном удовольствии.

– Это ваше предложение?

– Да. Он был моим начальником, а я не терплю зависимости.

Закурив дешевую сигарету, следователь положил спичку на крышку стеклянной банки. Он посмотрел в окно – там тонкое кривое деревце прильнуло к стеклу, точно просило впустить его. Климент снова повернулся к женщине, которая спокойно и самоуверенно смотрела на него.

– У меня был жених, – сказала она, – зовут его Димо, учится на четвертом курсе машиностроительного…

– Почему это – был? Его что, уже нет среди ваших женихов?

Драга снисходительно усмехнулась.

– Сейчас у меня новый – Евдоким Георгиев. Но он – так, временный.

– Почему?

– Ох, это слишком интимные вопросы, и отвечать на них долго и нудно… А как вы терпели бы рядом человека – не от мира сего, – который лишь иногда, в свободное время, взглянет на вас из облаков, умильно и пьяно улыбаясь?

– Не терпел бы.

– Поэтому я его и прогнала и взяла Евдокима. Он мне подходит – точь-в-точь то, что надо… А других женихов у меня не было. Первое мое замужество было без помолвки…

Климент засмеялся:

– Так что начинаете новую жизнь?

– Новой жизни нет. Есть лишь продолжение того, что было, – лучшего или худшего. А Дима очень способный парень. Мы помогали инженеру Христову в его расчетах. Христов замахнулся на что-то просто невероятное.

– Что же было невероятного в его работе?

– Тема. Исключительно сложная и слишком объемная, чтобы ее мог осилить один человек. Вы понимаете, что я хочу сказать? Там работы на целый коллектив. Напрасно Стилиян в нее впрягся.

Следователь задумался.

– А может быть, сможете вы… – начал он.

Драга перебила, покачав головой.

– Мы с Димой просиживали над цифрами ночи напролет, нам приятно было, несмотря на то что потребовалась сумасшедшая выдержка. Это была работа не для одного человека, и делали мы ее ради того, чтобы прикоснуться к чему-то… значительному. И ради инженера, конечно.

– Он платил вам?

Она изумленно отшатнулась, словно вопрос показался ей глупым.

– Он? Да мы больше его получаем. Питаемся в столовой за копейки. Стилиян нас благодарил иначе… Мне дарил цветы и конфеты, а Диме – мужской одеколон.

Закурив вторую сигарету, Драга окинула следователя холодным взглядом.

Климент взял ручку и подвинул к себе листок бумаги.

– Имя? – спросил он, прищурившись.

– Драгана Петкова Митрова. Во времена моего детства мужчины уходили из села на заработки. Мой отец тоже ушел – и не вернулся. Мать расхворалась и умерла, оставив нас, четверых детишек. Меня отдали в детский дом, там и выросла. Закончила техникум – электронику изучала. Знаете, я уверена, что стану инженером. Цель моей жизни.

Последние слова ошеломили его, и Климент поднял голову.

Драга, переменив позу (левую ногу перебросила на правую), спокойно пояснила:

– Сейчас мне кричат: «Драга, сбегай-ка туда, сбегай-ка сюда, завтра тебе во вторую смену!» Или: «Молодец, Драга, ловкая ты бабенка!» А иногда покрикивают: «Эй, ты!..» А как, по-вашему, звучит: «Инженер Драгана Митрова»? Ага, согласна с вами, совсем другое дело: солидно звучит. Первоклассный человек. Человек, не какая-нибудь девчонка на побегушках.

– Где вы были в ночь на седьмое – в ночь со вторника на среду?

– Очень хорошо помню, где мы с Димой убивали время. Были на концерте. Обычная современная какофония – светомузыка. Потом ужинали в ресторане, потом Дима проводил меня до общежития. Представляете, он был трезв как стеклышко – и умилялся каждому моему слову.

– А потом?

– Мы заснули. А потом Дима сказал, что ему надо на работу, и поехал на стройку.

– Какие отношения у него были с инженером Христовым?

Драга несколько смутилась.

– Сложные, – сказала она, опустив голову. – Уважал его, но не упускал случая назвать неудачником.

– Почему?

– Спросите у него.

– А как Христов относился к вам?

– Вы хотите знать, не приставал ли ко мне? – засмеялась Драга. – Нет, он подбирал глупых цыпочек. Бедняга думал, что в постели они лучше, чем какая-то будущая инженерка.

Следователь, покашляв, вытер губы платком – может быть, пряча улыбку.

Перед глазами торчала бутылка швепса. На письменном столе, покрытом ярко-зеленым листом бумаги, стояла пустая пепельница. Хотели угодить следователю, такому необычному среди публики, собравшейся здесь со всех концов света. Чувствуя себя в этой комнатке как в клетке, Климент медленно и задумчиво потирал ладони. Женщина пыталась разгадать, что он за человек. Прилетел, как ворона, в своем темном пальто, по-осеннему хмурый, какой-то зловещий. И обидно было думать, что инженер загулял где-нибудь в Черномории, или преспокойно пьет кофе в какой-нибудь хижине, затерянной в дебрях Рилы, или плещется с неизвестной мадам в чистых водах первоклассного бассейна… Христов – начальник, преданный стройке, честолюбивый инженер, чье будущее было расписано до мельчайших деталей, и вот его нет! Исчез – ни на том свете, ни на этом… Где такое бывает? Даже не в кино: уж слишком глупым был бы такой фильм.

И сейчас этот вот человек рыскает повсюду, точно собака за дичью, поднимает грязь везде, куда бы ни бросил взгляд, ищет злоумышленника, а злоумышленник, по мнению Драги, давно убрался из этих негостеприимных мест в поисках очередной жертвы. Драге стало до слез жалко инженера. Только сейчас, целую неделю спустя, горькая истина предстала перед ее сознанием как реальность, в которой и не могло быть двух исходов. Исход был один: смерть…

– Вчера вечером мы гуляли, – сказала она виновато. – Приглашены были на поросенка. Там говорили об инженере: жалко, дескать, такой молодой – и уже мертвый…

– Ну-у-у, – упрекнул следователь, – не рано ли вы его хороните?

Драга долго и горько качала головой, не отвечая, точно и вправду перед ней лежал инженер, его худое, но сильное тело, пронзенное подаренным ножом, красивым ножом, как бывает в приключенческих фильмах по телевизору.

– А Евдоким – что он за человек?

– Немного рассеян, но это ему даже идет. За то его и люблю. Пошлешь его купить сахару, а он несет кило муки. Очень красивый. Слов нет. Зато природа и отняла у него кое-что, дабы не дать одному человеку слишком много. Вы не замечали, бывает, у какого-нибудь счастливца и красота, и деньги, и слава, а взамен судьба отнимает у него что-нибудь: то ли память, то ли какой-то стержень человеческий, то ли еще что-то очень важное… Не замечали?

Климент, кивнув, расслабил узел галстука. Затем распахнул окно – не вставая, ловко, точно фокусник. Драга продолжала наблюдать – она разбиралась в людях. Работала одно время в больнице санитаркой и хорошо знала раны человеческие: какие случайные, а какие – от нечеловеческой злобы, мести или по пьянке. Метина на левой руке следователя, заботливо перевязанная, была от холодного оружия. Жульнический удар в каком-то тупике.

Где же здесь справедливость? Инженер, умный, волевой человек, был убит в глубокой темноте на стройке. Убийца на свободе, жует сейчас, может, булочку на какой-нибудь сельской станции… Драга отвела взгляд, посмотрела на свои сапожки – чистые, сизовато-белые, словно пара голубков. Вспомнила свое венчание – грязный сельский двор, и она идет в белых туфельках, вуаль пахнет розовой водой, перчатки до локтя, шестнадцать лет, всего шестнадцать. С мужем-зоотехником наездилась, находилась – автобусом, каруцей, а всего чаще пешком: сбегай, Драга, возьми у них вакцину. Постановление устарело, езжай-ка в город, пусть тебе его лично дадут. И так три года. Осталась голой и босой, без всякой помощи и поддержки. После долгих и трудных скитаний со стройки на стройку осела на этой красной земле, в этом месиве, в этой круговерти, и так удобно себя чувствовала, точно дитя во чреве матери.

Следователь внимательно посмотрел на Драгу. Круглые покатые плечи и спокойные простые черты лица, великоватый нос и бело-синий блеск глаз – они, эти глаза, созданы действительно для того, чтобы видеть перспективу. И повелевать. «Она еще покажет себя, – подумал Климент. – Не удивлюсь, если через десять – пятнадцать лет она возглавит такую же стройку, где будет знать все – до последнего винтика – и всех – до последнего строителя. Такая поднимется – может быть, станет даже начальником объединения. Нелегко будет ни ей, ни тем, которым суждено вертеться вокруг нее до полного изнеможения…»

– Я хочу поговорить с Евдокимом, – сказал следователь. – Он, наверное, на стройке?

Драга посмотрела на часы.

– Конечно, где ж ему еще быть… Я сейчас его к вам пришлю.

Через пятнадцать минут Евдоким Георгиев сидел, расставив длинные ноги, напротив следователя. Потертые, побелевшие джинсы. Сапоги слишком дорогие, щегольские для этой стройки. Взгляд недовольный, даже обиженный, надменные тонкие губы надуты. Дышит со свистом, сквозь зубы – облачка пара видны в холодном помещении.

– Подарок мне, – небрежно пояснил Евдоким и мелко задрожал правой ногой. – Здесь курят?

Климент предложил ему свои сигареты. Оба задымили. Вся равнина, и небо над ней, и деревья, и крыши, и камни, и все за окнами с запотевшими стеклами плавало в облаках тяжкой сырой мглы. Был серый день, прикованный к месту декабрьским равноденствием.

– Вы знали исчезнувшего инженера? – спросил следователь.

– Да… Ушел – как в воду канул. И мы тоже потонули в этой серой мгле…

– Неужели?

Климент хрипло засмеялся (в последнее время редко случалось смеяться от души): ему пришло в голову, что они в какой-то корчме, болтают о том о сем. Или удят рыбу, сидя на берегу рядышком, – за три километра отсюда есть небольшое озеро.

– Эй, сосед, – обратился к парню Климент, – скажи, что ты о нем знаешь, об инженере Христове… – Дважды ему пришлось заночевать в монастыре-общежитии, рядом с комнатой Евдокима. – Ты, кажись, страдаешь бессонницей?

Парень не удивился.

– Бывает.

– Ты топаешь, бормочешь что-то – или вроде как на губах играешь.

– Зорю играю. Сигнал.

– Грустишь?

Евдоким горько вздохнул.

– Нет. Счастливчик я.

Следователь взглянул на высокий белый лоб парня, на черные брови и синие глаза с длинными ресницами. Да, ресницы – неопровержимое доказательство человеческой молодости и красоты.

– Что касается инженера, – сказал серьезно Евдокии – уважал я его – это нечто большее, чем любовь, по-моему. Он меня двигал.

– В каком направлении?

– В хорошем, конечно.

– А до этого ты шел в плохом?

Евдоким, пожав равнодушно плечами, сказал:

– Ни в каком.

«Так оно и есть, – решил Климент, – красота слепа и потому часто беспутна».

– Давай-ка подробнее.

– Он мне поручил важное задание. Поверил в меня. А я – в себя.

Синие глаза Евдокима повлажнели. Отвернувшись к окну, он шмыгнул носом и тяжело вздохнул.

– Он был для меня как отец, – пробормотал парень. – Такой честный и смелый… во всем.

Руки у него задрожали. Швырнув окурок на пол, он хотел растереть его каблуком, но Климент сказал:

– Подними. Пожара еще не хватало. Здание-то старое.

Тот послушно положил окурок в пепельницу. Помолчали, не глядя друг на друга.

– Где вы были в ночь с пятницы на субботу? Подняв голову, Евдоким посмотрел на потолок, окрашенный масляной краской.

– Дайте вспомнить… Ночи похожи одна на другую, ползут, как черепахи… Да, был на концерте – ничего, приятный концерт. Помог установить усилители. После концерта вернулся на стройку.

– Каким транспортом?

– Автобусом. Надо было закончить одну работу.

– Какую?

– Да печь капризничает, трудно ей угодить, как старухе какой…

Следователь ткнул сигарету в пепельницу.