Текст книги "Тайная страсть офицера (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Глава 22
Трасса перемалывает время и километры, наматывая на шины бесконечную серую ленту асфальта. Кажется, я за рулём уже целую вечность. За окном смазанным фоном проносятся тёмные силуэты деревьев, безликие поля и редкие кислотные вывески заправок. Я останавливалась трижды: заправить бензин, купить воды и корм для Васьки, попытаться впихнуть в себя хоть какой-то сэндвич. Но еда застревает в горле комом. Внутри – только литры паршивого кофе, от которого сердце бьётся о рёбра так часто, что начинает противно сосать под ложечкой.
Васька освоился на пассажирском сидении. Свернулся рыжим калачом на моей запасной толстовке и мирно урчит, вибрируя, как маленький трактор. Лишь изредка он приоткрывает янтарные глаза, одаривая меня сонным кошачьим недоумением:«Куда мы несёмся посреди ночи, хозяйка?»– и снова уплывает в сон.
А я не могу отключиться. Думаю без остановки, под мерный, гипнотический шелест шин.
О нём.
Арсений.
Его лицо в ту секунду, когда он уходил. Его взгляд. Он хотел меня поцеловать, я же видела. Чувствовала это кожей – то натяжение между нами, которое искрило, как оголённый провод. Хотел, но остановился. Побоялся переступить черту? Или вспомнил о профессионализме, когда в дверь заглянул тот оперативник?
Какая теперь разница?
Я всё равно его больше не увижу.
От этой мысли в груди разверзается такая холодная, звенящая пустота, что хочется ударить по тормозам, выкрутить руль к обочине, уткнуться лбом в оплётку и просто завыть. Но я вдавливаю педаль газа в пол. Я еду дальше.
Потому что трезвый рассудок безжалостен. Рассудок шепчет:«Соня, очнись. Кому ты сдалась? Ты – дочь криминального ублюдка, которого он обязан упрятать за решётку. Ты – поломанная кукла с ПТСР, флешбэками и паническими атаками. Ты та, кто прячет под волосами уродливый шрам как клеймо. В тебе столько страха и боли, что хватит утопить десятерых».
Зачем ему такая ноша? Ему нужна нормальная, которая будет поддержкой, будет женственной и слабой.
Я закрываю глаза на долю секунды, и мозг услужливо подкидывает картинку из утра. Как его пальцы замерли. Как он увидел моё ухо. Его хриплое, полное ярости:«Кто это сделал?»
Да, там была ярость, но что, если не только она? Что, если за ней прятались отвращение? Брезгливость?
Или хуже того – жалость.
Жалость я ненавижу больше всего.
Ледяная дрожь катится вдоль позвоночника, и я снова оказываюсь там. Тот подвал. Холод бетона, запах застоявшейся сырости, плесени и ржавчины. Чужой голос с издевательской хрипотцой прямо над ухом:«Не дёргайся, девочка, а то отрежу лишнее».Омерзительный холод стали на коже. И вспышка боли – такой острой, белой, выжигающей все мысли, от которой мгновенно темнеет в глазах.
«Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».
Я тогда даже не закричала. Голос просто застрял в горле. Я смотрела в грязный потолок, вглядываясь в трещины, и считала про себя, чтобы не сорваться в безумие.Один, два, три, четыре…
Пять лет прошло. Пять долгих лет я носила капюшоны, распускала волосы, улыбалась невпопад, рисовала свои картины и притворялась, что всё нормально. Но стоило кому-то подойти слишком близко, стоило коснуться моей тайны – броня осыпалась прахом.
Что Арсений подумал, когда понял? Должно быть, ужаснулся тому, какая я на самом деле. Дефектная. Испорченная.
Я до хруста сжимаю руль, костяшки пальцев белеют в полумраке салона.
Какая из меня жена или мать?
Женщина, которая просыпается в холодном поту от скрипа половицы. Женщина, которая не может защитить даже себя. Я передам этот страх своим детям, отравлю их им.
Нет. «Долго и счастливо» пишут не для таких, как я.
Мой единственный верный спутник – одиночество. Оно никогда не предаст, не посмотрит с отвращением на моё уродство. Оно сидело со мной на полу в том подвале, оно охраняло периметр моей «золотой клетки», оно сейчас ведёт эту машину в никуда.
Васька во сне дёргает задней лапой – охотится на кого-то в своих кошачьих снах. Забавно. Хорошо, что он со мной. Хоть одна живая душа.
Я зло вытираю влагу с щеки. Хватит ныть. В свете фар выхватывается зелёный щит:«Новороссийск – 150 км». Я почти у цели.
И в этот момент машина дёргается.
Сначала робко, потом жёстче, словно споткнувшись. На приборной панели зловеще вспыхивает красная лампочка «Check Engine».
– Нет, нет, нет, только не сейчас, – шепчу я, умоляюще гладя пластик торпеды. – Пожалуйста.
Двигатель чихает, глухо кашляет и умирает. Обороты падают до нуля. Я успеваю вывернуть на спасительную гравийную обочину, прежде чем машина окончательно замирает. В наступившей идеальной тишине слышно только, как остывает металл под капотом.
Поворот ключа. Хрип стартера. Ещё раз. Ни какой реакции. Встала намертво.
Васька открывает глаза, садится и смотрит на меня с откровенным осуждением на рыжей морде.«Я же говорил, надо было брать внедорожник».
– Молчи, – выдыхаю я. – Без тебя тошно.
Выхожу в холодную южную ночь. Вокруг кромешная тьма и ни души. Экран телефона светит издевательским «Нет сети». Чёртов Грачёв и чёртова его машина.
Я стою у открытого капота, зябко кутаясь в ветровку, когда минут через сорок вдали показываются фары. Старенький, повидавший жизнь универсал тормозит рядом, скрипя колодками. За рулём женщина лет пятидесяти с добрым лицом, на пассажирском – уставший мужчина.
– Девушка, что-то случилось? – женщина опускает стекло, впуская в салон ночную прохладу.
– Заглохла, – я изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. – Вам случайно не в Новороссийск?
– Мы вообще в Геленджик, но через город. Подбросим, Саш? – она толкает мужа в плечо. Тот безразлично пожимает плечами:
– Подбросим, раз надо.
Я хватаю рюкзак, запихиваю сопротивляющегося Ваську под куртку и забираюсь на заднее сиденье. В машине пахнет домашними пирожками с яблоками, пыльным велюром и спокойствием.
Женщина оборачивается, замечает торчащие из-под моей куртки рыжие уши и улыбается:
– Ой, какой зверь. Рыжий – к счастью.
– Очень на это надеюсь, – шепчу я.
Она продолжает что-то рассказывать про цены на жильё в сезон, но её слова сливаются в успокаивающий фоновый шум. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Скоро море.
Глава 23
Последнюю неделю моя нервная система держалась исключительно на гнусном кофе из придорожных автоматов, никотине и глухом, первобытном страхе за неё. Всю эту неделю я шёл по её следу, как гончая, выжимая из себя и своих связей всё до последней капли.
Я отследил каждый её шаг. Сначала нашёл брошенную на обочине машину Грачёва. Потом были долгие часы перед мониторами на заправках, где я до рези в глазах просматривал записи с дорожных камер.
Я по крупицам вычислил тот старенький универсал. Нашёл водителя – мужика Сашу и его жену, которые согласились подвезти девчонку с рыжим котом за пазухой. Они высадили её на набережной Новороссийска.
А дальше след превратился в дым.
Оказалось, что человеку, которого почти не существовало для этого мира, затеряться в толпе пугающе легко. У Сони не было кредиток, которые можно отследить, не было активного мобильного, не было соцсетей. Девочка, всю жизнь просидевшая в «золотой клетке» своего криминального опекуна, для цифрового века была идеальным призраком.
Но я знал, куда она пойдёт. Я прочёсывал побережье метр за метром.
И я её нашёл.
Я стою на пустом, продуваемом ветрами пляже, метрах в тридцати позади неё. Сердце колотится где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох. Соня сидит у самой кромки тёмной воды, ссутулившись на холодной гальке. Одинокая, хрупкая фигурка на фоне огромной, равнодушной стихии. На коленях у неё раскрыт блокнот, и она, не обращая внимания на ветер, что-то исступлённо рисует.
«Наверное, своё любимое море», – думаю я, чувствуя, как в груди стягивается тугой узел нежности и вины. Она ведь так долго о нём мечтала.
Делаю шаг. Потом ещё один. Тяжёлые ботинки сминают гальку, но за шумом прибоя она не слышит. Я подхожу вплотную и бесшумно опускаюсь рядом с ней на стылый песок и камни.
Она вздрагивает. Карандаш замирает в воздухе. Соня медленно поворачивает голову. В ту секунду, когда она понимает, кто перед ней, её зрачки стремительно расширяются, затапливая радужку тёмным, почти чёрным шоком.
– Как?.. – срывается с её губ едва слышный шёпот.
– Вот так, – отвечаю ей.
Три бесконечные секунды она просто смотрит на меня во все глаза. Впитывает. Не верит.
А затем блокнот летит куда-то в песок. Соня издаёт сдавленный, рваный всхлип и всем телом бросается мне на шею.
Мои руки стальным капканом смыкаются на её спине. Я нахожу её губы, целую дико, жадно, до головокружения. А она отвечает с такой же исступлённой силой, вцепляясь заледеневшими пальцами в мои плечи. Она смеётся и плачет одновременно, захлёбываясь слезами прямо в мой рот. Вкус штормового моря, соли и её губ – лучшее, что я чувствовал в своей чёртовой жизни. Я целую её лицо, зарываюсь носом в волосы, не обращая внимания на её пряди, которые скрывают тот самый шрам. Мне плевать на её шрамы. Мне нужно, только чтобы она дышала рядом.
Пять минут мы просто существуем в этом безумном слиянии, пока кислород окончательно не заканчивается. Поцелуй нехотя прерывается.
Я тяну Соню на себя, без усилий усаживая к себе на колени. Она лёгкая, как птица. Плотно обхватываю её руками, укрывая полами своей куртки от влажного ветра, прижимаю к груди.
– Я нашёл тебя, – шепчу я хрипло в висок. – Всё закончилось. Больше я тебя никуда не отпущу. Слышишь? Даже не надейся от меня сбежать.
Соня судорожно всхлипывает, ещё крепче обнимая меня за шею. Прижимается так плотно, словно боится, что меня в любую секунду отнимет шторм.
– Я люблю тебя... – звучит её горячий шёпот мне на ухо, обжигая кожу. – Боже, Арсений, как же я тебя люблю. Ещё никогда в жизни мне не было так больно при расставании...
Я закрываю глаза, баюкая её в своих руках, чувствуя, как ледяная пружина, державшая меня эту неделю, наконец-то лопается.
Открыв глаза, мой взгляд случайно падает на брошенный на песок блокнот. Ветер шевелит плотные листы бумаги. Я ожидал увидеть там волны, линию горизонта, чаек. Но с белого листа на меня смотрел я сам.
Это был быстрый графитный набросок, сделанный удивительно точными штрихами, но в нём чётко улавливалось моё лицо. Я спал, уткнувшись щекой в подушку в том самом дешёвом номере мотеля.
Осторожно, чтобы не разжать объятий, я тянусь свободной рукой и поднимаю блокнот с мокрой гальки. Стряхиваю налипший песок.
Соня замирает, почувствовав моё движение. Она отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть, на что я смотрю, и краска мгновенно заливает её бледные щёки.
– Это... это просто набросок. По памяти.
Я отвожу блокнот в сторону, не давая ей его забрать, а второй рукой крепче прижимаю её к себе.
– Я думал, ты приехала сюда рисовать море, – говорю я тихо, не отрывая взгляда от портрета.
В её штрихах столько нежности, столько внимания к деталям, которых я сам в себе не замечал. Морщинка между бровей. Тень от ресниц.
– Я пыталась, – смущённо бормочет она, пряча лицо у меня на груди. – Честно пыталась. Но без тебя не получается...
Эти слова бьют под дых сильнее любого удара. Я откладываю блокнот на куртку, обхватываю её лицо обеими ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза. Большие, испуганные, полные надежды.
– Послушай меня, – говорю я, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда впечаталось в её память. – Я искал тебя. Поднял на уши всех. Я чуть не свернул шею Грачёву.
Соня смущённо улыбается:
– Не трогай Грачёва, он хороший. Просто...просто я тебе не подхожу. Тебе ведь нормальная нужна...
Неожиданно из-под Сониной куртки высовывается рыжая морда. Васька щурится и издаёт требовательное, хриплое «мяу».
Я усмехаюсь и чешу его за ухом, снова перевожу взгляд на Соню и становлюсь серьёзным.
– Больше никаких побегов, Соня. Никаких «я тебе не пара» и «тебе нужна нормальная». Поняла?
Она опускает глаза, и я чувствую, как она напрягается. Мои пальцы бережно заправляют выбившуюся прядь ей за ухо, случайно касаясь того самого шрама. Соня вздрагивает, привычно пытаясь отстраниться, спрятать, закрыть уродство.
Но я не даю. Я наклоняюсь и невесомо целую этот исполосованный кусочек кожи.
Соня судорожно вдыхает.
– Арсений... не надо... он же...
– Он доказывает, что ты выжила, – твёрдо перебиваю я. – И он тебя нисколько не уродует. Для меня ты самая красивая. А нормальные мне даром не нужны. Мне нужна ты. С твоими кошмарами, с твоими паническими атаками и с твоей силой. Мы со всем справимся. Понимаешь? Со всем.
Она смотрит на меня неверяще. А потом всё-таки кивает.
– А как же... мой отец? – её голос срывается до шёпота. – Уманов? Твоя работа? Ты же... ты же полицейский, Арсюша.
За это "Арсюша" я готов задушить её в объятиях от нежности. Но лишь тяжело вздыхаю, прижимая её к себе чуть крепче.
– Уманова Грачёв взял сутки назад в Ростове, – отвечаю я и чувствую, как волна облегчения прокатывается по телу Сони. – Он даст показания на твоего отца. У нас достаточно материалов, Соня. Сомов сядет надолго. Очень надолго.
Она зажмуривается. Я знаю, что ей больно. Каким бы чудовищем ни был Сомов, он её отец. Но это необходимая хирургия, чтобы она могла дышать свободно.
– А насчёт моей работы... – я усмехаюсь. – Рапорт об увольнении уже лежит на столе у генерала.
Соня резко распахивает глаза отстраняясь:
– Что?! Но почему?! Это же твоя жизнь!
– Моя жизнь сейчас сидит у меня на коленях и дрожит от холода, – я стягиваю с себя куртку и полностью укутываю в неё Соню. – Я нарушил слишком много инструкций, пока искал тебя. И я нарушу ещё больше, если потребуется. Так что я теперь свободен.
Она молчит. Только смотрит на меня огромными глазами.
– Поехали отсюда, – говорю я, поднимаясь на ноги и без усилий поднимая её на руки. Она ойкает и инстинктивно цепляется за мою шею. – У меня машина в двух кварталах отсюда. Там тепло.
– Куда мы поедем? – шепчет она, утыкаясь носом мне в шею.
– Не знаю, – честно отвечаю я, шагая по хрустящей гальке прочь от линии прибоя. – Куда захочешь туда поедем.
Глава 24
Прошло три месяца.
Я просыпаюсь от того, что сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается наглый солнечный луч и греет мне щеку. Открываю глаза. Первое, что я слышу – это мерный, успокаивающий шум прибоя за открытым окном. Первое, что чувствую – тяжесть на ногах. Васька. За эти три месяца наш боевой кот изрядно отъелся на южной рыбе, обнаглел и теперь считает эту кровать своей законной территорией, милостиво позволяя нам спать с краю.
Мы не уехали на край света. Мы остались у моря, сняв небольшой белый домик с черепичной крышей в тихом курортном посёлке.
С кухни доносится тихий звон посуды и умопомрачительный запах свежесваренного кофе и жареного бекона. Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы отзываются приятной негой.
Мои панические атаки и кошмары не исчезли. ПТСР так просто не сдаётся. Иногда я всё ещё просыпаюсь посреди ночи в холодном поту, задыхаясь от фантомного запаха сырости и ржавчины. Но разница в том, что теперь я не одна. Стоит мне только вздрогнуть, как меня тут же обхватывают сильные, горячие руки. Арсений прижимает меня к себе, гладит по волосам и шепчет успокаивающие глупости, пока моё дыхание не выровняется.
За эти девяносто дней моя прошлая жизнь окончательно превратилась в пепел. Грачёв сдержал слово. Уманов, оказавшись в камере, начал петь, как птичка, сдавая всех подряд, лишь бы скостить себе срок. Мой отец сейчас в СИЗО Лефортово, ждёт суда. Ему грозит не меньше двенадцати лет. Когда Арсений впервые сказал мне об этом, я проплакала полдня. Не от жалости к отцу, наоборот, от невероятного облегчения. Моя золотая клетка рухнула навсегда. Может это плохо, всё же он мой отец, но я перестала стыдиться своих чувств. Поэтому, да -я рада, что он будет отм еня далеко.
Арсений тоже изменился. Без полицейской формы, без вечного напряжения и необходимости врать под прикрытием, он словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он устроился начальником службы безопасности в местный яхт-клуб. Работа спокойная, платят хорошо, а главное – он каждый вечер возвращается домой вовремя. Без синяков и пулевых ранений. Грачёв звонит нам раз в пару недель, ворчит, что без Сени в отделе стало тоскливо, и обещает как-нибудь приехать в отпуск на рыбалку.
Я спускаю босые ноги на прохладный деревянный пол. Подхожу к мольберту, стоящему у окна. На холсте – почти законченный пейзаж. Море. То самое, штормовое, которое я увидела в ту ночь. Только теперь на берегу стоим мы вдвоём. Я снова пишу маслом, и на прошлой неделе владелец местной сувенирной лавки купил у меня две картины.
Накинув лёгкий халат, я иду на запах кофе.
Арсений стоит у плиты в одних спортивных штанах. Солнце путается в его взъерошенных со сна волосах, играет на мышцах спины. Он оборачивается, услышав мои шаги, и его губы тут же растягиваются в улыбке – той самой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.
– Доброе утро, – говорит он хрипловатым со сна голосом.
Я подхожу вплотную, обнимаю его со спины, прижимаясь щекой к тёплой коже.
– Доброе.
Он разворачивается, обнимает меня в ответ и мягко целует. А потом его губы привычно скользят к моему уху, невесомо касаясь шрама. Это стало нашим негласным ритуалом. Каждое утро он напоминает мне, что я живая, что я в безопасности и что он любит меня целиком. Со всеми моими трещинами.
Васька с независимым видом заходит на кухню, садится у своей пустой миски и требовательно мяукает, напоминая, что любовь любовью, а завтрак по расписанию.
– Ешь, а то упадёшь в обморок прямо в ЗАГСе, – Арсений выключает плиту и ставит передо мной тарелку с яичницей и беконом. В его голосе звучит лёгкая, ласковая насмешка, но в глазах плещется такое глубокое волнение, что у меня перехватывает дыхание.
Да, забыла рассказать, сегодня у нас особенный день.
На часах половина десятого, а наша роспись назначена ровно на двенадцать. Это не будет пышное торжество с сотней гостей, лимузинами и голубями. У нас будет самая тихая, самая камерная церемония, о которой только можно мечтать.
Из гостей – только Витя Грачёв. Он прилетает утренним рейсом и должен приехать с минуты на минуту, чтобы стать нашим единственным свидетелем. Больше никого не будет. Родителей Арсения давно нет в живых, братьев и сестёр тоже. А моя семья... моя семья сидит в камере СИЗО.
Мы оба оказались абсолютными сиротами в этом огромном мире. У нас нет шумной родни, нет тех, кто будет плакать от умиления в первом ряду.
И, как ни странно, это одиночество сблизило нас ещё сильнее. Мы стали друг для друга всем: семьёй, домом, якорем. Нам не нужна толпа, чтобы доказать свою любовь. Нам нужны только мы.
Я быстро выпиваю кофе, целую Арсения в колючую щеку и убегаю в спальню собираться.
Моё платье висит на дверце шкафа. Я купила его в маленьком бутике в центре города. Никаких пышных юбок, страз или тугих корсетов. Просто струящаяся белая ткань, которая мягко облегает фигуру. Оно простое, чистое и невероятно элегантное.
Я надеваю его, чувствуя, как прохладный шёлк скользит по коже. Закалываю волосы в небрежный пучок, оставляя несколько прядей свободными. А затем достаю из коробки её. Фату.
Я изначально не хотела её покупать. Смеялась, говорила, что для тихой росписи в провинциальном ЗАГСе это слишком пафосно. Но Арсений вдруг стал очень серьёзным.
«Я хочу, чтобы ты была в фате, Соня, – сказал он тогда, глядя мне прямо в глаза. – Я хочу увидеть тебя настоящей невестой».
Он хотел подарить мне эту сказку. Отнять у моего тёмного прошлого право диктовать, какой должна быть моя свадьба.
Я закрепляю лёгкую, невесомую белую ткань в волосах. Она водопадом струится по плечам, полупрозрачной дымкой скрывая мой шрам за ухом. Хотя теперь я знаю точно – даже если бы её не было, Арсений смотрел бы на меня с тем же восхищением.
С улицы доносится шуршание шин по гравию и короткий, бодрый гудок. Приехал Грачёв. Слышу, как хлопает дверь машины, как гудит его бас в прихожей, и как смеётся Арсений.
Делаю глубокий вдох, успокаивая бешено бьющееся сердце, и выхожу из спальни.
Они замолкают одновременно. Грачёв, сжимающий в руках огромный, нелепо-роскошный букет белых пионов, застывает с открытым ртом.
Но я смотрю только на Арсения.
Он стоит посреди комнаты в строгом тёмном костюме, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей белой рубашки. И когда он видит меня в этом простом белом платье и фате, его взгляд темнеет. В нём смешивается нежность и собственнической гордости, а мне так нравится, когда он смотрит на меня вот так.
Он медленно подходит ко мне, берёт мои руки в свои, целует костяшки пальцев, не отрывая взгляда от моего лица.
– Ты... боже, Соня. Ты невероятная, – шепчет он так тихо, чтобы слышала только я. – Готова?
Я смотрю в глаза мужчины, который вытащил меня из персонального ада и научил снова дышать.
– С тобой – куда угодно, – так же тихо отвечаю я.
И впервые в жизни я знаю, что впереди у нас только светлое будущее.
