Текст книги "Тайная страсть офицера (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 10

(Соня)

Я вздрагиваю от его рыка. Голос низкий, злой, режет воздух, как ножом. В машине вдруг становится тесно, душно, хотя кондиционер работает. Арсений смотрит на меня в упор, и от этого взгляда хочется вжаться в сиденье и стать маленькой-маленькой, чтобы он просто перестал так смотреть.

– Ты совсем с головой не дружишь? – продолжает он, и в голосе металл. – Я там сижу, охраняю её, блин, жду, когда она нарисуется. А она в это время в окно сигает? Через чёрный ход? Или как ты вообще выбралась?

Я молчу. Сжимаюсь. Но где-то внутри, под слоем страха и адреналина, начинает закипать злость. А кто он такой, чтобы на меня орать?

– Я тебя спрашиваю, – он подаётся ко мне, и я чувствую его запах. Тот самый, древесный, смолистый. Сейчас он смешан с горечью – то ли злость так пахнет, то ли он курил, пока меня искал. – Как ты вышла?

– Через чёрный ход, – отвечаю я тихо. – Он был не заперт.

– Не заперт? – он усмехается, но усмешка злая. – Я проверял. Он был закрыт.

– Значит, плохо проверял.

Он сжимает челюсти. На скулах играют желваки. Красиво, даже когда злится. Очень красивый. И от этого ещё обиднее – что он орёт, что он меня поймал, что я опять в клетке.

– Ты понимаешь, что если бы я тебя не нашёл, твой отец меня бы своими руками придушил? – рявкает он. – А потом бы нашёл тебя, и тебе бы тоже не поздоровилось. Ты об этом подумала, когда свой цирк устраивала?

– А мне плевать на твои проблемы с моим отцом! – выкрикиваю я, и голос срывается. – Я, вообще-то, не для того сбегала, чтобы тебе жизнь портить!

– А для чего?

– Чтобы жить начать! – ору я уже в голос. – Чтобы не сидеть в этой проклятой клетке, не ждать, когда папа соизволит меня выпустить погулять, не бояться, что меня опять похитят или убьют, или просто запрут до конца дней!

Он замолкает. Смотрит на меня. И в его глазах что-то меняется. Ярость не уходит, но появляется что-то ещё.

– Но ты сбежала именно сейчас, – говорит он тише. – Когда я рядом. Когда я мог бы помочь.

– А откуда мне знать, что ты поможешь? – выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Ты сам подумай! Ты мне ничего не говоришь! Ни про себя, ни про то, что думаешь, ни про то, готов ли вообще сотрудничать. Сидишь, как каменный, молчишь, сближаться не хочешь. А я должна тебе доверять? Должна верить, что ты не сдашь меня папе при первой возможности?

– Я же сказал – мне надо подумать, – он всё ещё злится, но голос уже не режет.

– Мало ли что ты сказал! – я чувствую, как по щекам текут слёзы, и ненавижу себя за эту слабость. Но остановиться не могу. – Ты вообще мне ничего не обещал! Сказал: «Подумаю, поговорю со своими». А если бы твои сказали: «Нет, не помогай»? Ты бы тогда что? Сдал бы меня отцу и делал вид, что ничего не было?

Он молчит. И это молчание – хуже любых слов.

– Вот видишь! – я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. – Ты даже сейчас не говоришь ничего определённого. А я должна рисковать? Должна сидеть и ждать, когда ты соизволишь принять решение? А если ты решишь не в мою пользу – мне что, до конца жизни в этом доме гнить?

– Я не говорил, что решил не в твою пользу.

– Но и не сказал, что решил в мою!

Мы смотрим друг на друга. В машине тихо, только двигатель урчит. Я вся дрожу то ли от холода, то ли от нервов. А он сидит, сжав руль так, что костяшки побелели.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – говорю я уже тише. – Да. И поэтому сбежала.

Голос сел. Я чувствую себя опустошённой, вся злость куда-то испарилась, осталась только усталость и этот противный ком в горле. Слёзы всё ещё текут, но я уже не пытаюсь их вытирать.

Арсений молчит. Только смотрит на меня.

– Ты даже не представляешь, каково это – жить в постоянном страхе, – говорю я, глядя в сторону, на тёмные силуэты деревьев за окном. – Когда каждый день может стать последним. Когда ты просыпаешься и думаешь: а вдруг сегодня тебя похитят? Или убьют? Или просто запрут в подвале, как в прошлый раз?

Он вздрагивает. Едва заметно, но я замечаю.

– В прошлый раз? – переспрашивает он тихо.

Я киваю. Сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Мне пятнадцать было. Папа тогда с какими-то людьми не поделил что-то. Они решили надавить на него через меня. Поймали после школы, засунули в машину, мешок на голову... – я замолкаю, потому что воспоминания накрывают с головой. Тот запах – сырой подвал, гниль, чужая немытая кожа. Тот голос – хриплый, с присвистом: «Не бойся, девочка, мы тебя не тронем, если папа заплатит». И липкий страх, от которого невозможно спрятаться. Он внутри сидит, до сих пор.

– Соня, – его голос становится мягче.

Я не смотрю на него. Не могу.

– Месяц я там просидела, – продолжаю я. – Месяц в подвале, без окон, без света. Кормили раз в день. Разговаривать запрещали. Я думала, что умру там. Но папа меня вытащил... Тогда он и решил, что я буду сидеть дома.

Я вытираю слёзы, но они всё текут.

– С тех пор я взаперти. Школа – с репетиторами. Друзья – под контролем охраны. Даже в магазин – только с Вадимом. Или с тем, кто его заменит. А ты говоришь – «сбежала». Да я каждый день сбегаю. В своих мыслях, в рисунках, в мечтах. Но это ведь не жизнь. Я море хочу увидеть...

В машине тихо. Только двигатель урчит и мои всхлипы, которые я уже не могу контролировать.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – повторяю я шёпотом. – Но я устала быть одна, устала бояться. И когда ты появился... когда я тебя увидела в том хостеле, когда ты меня схватил... я испугалась. А потом ты меня отпустил. Не убил, не сдал, просто... отпустил. И когда ты пришёл к папе, я подумала, может, ты не такой. Может, ты тот, кто поможет.

Поворачиваюсь к нему. Нахожу в себе силу, чтобы посмотреть в глаза. Хотя знаю, что сейчас выгляжу. Глаза краснеют и отекают после слёз всегда.

– Ну что ты молчишь? Отчитай теперь меня. Скажи, какая я дура, – вздёргиваю подбородок и смотрю с вызовом.

А он тянет ко мне руки, прижимает к себе и шепчет тихо.

– Глупая ты. Девчонка ещё.

Вроде оскорбил, а мне грудь разрывает от его нежности и того, как он гладит мои волосы. Прижимаюсь лицом к его груди. Сила в нём чувствуется, настоящая, мужская. Хочется спрятаться у него на груди, скрутиться клубочком, как кошка и не уходить.

Глава 11

(Арсений)

Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело всё ещё вздрагивает от рыданий. Маленькая, тёплая, беззащитная. В моих руках. И от этого ощущения внутри разливается что-то такое, чему я даже названия не знаю.

– Глупая ты, – шепчу я, гладя её по волосам. Они мягкие, пахнут ванилью и яблоками, этот запах уже въелся мне в подкорку. – Девчонка ещё.

Она всхлипывает, утыкается носом мне в грудь, и я чувствую, как её пальцы вцепляются в мою куртку. Держится за меня, как за спасательный круг.

А у самого внутри всё переворачивается.

Память рикошетит в прошлое, тёмный подпол, отец с ремнём. Он загонял меня туда в наказание, а я до ужаса боялся темноты. Он воспитывал во мне смелость и характер, как он говорил. Да меня не воровали, но что такое сидеть в темноте я знаю не понаслышке.

И от того она как будто ближе становится.

Двадцать лет, а жизни не видела. Заперли в золотой клетке, запугали, сломали. И теперь она сидит в моей машине, плачет, а я даже не знаю, как её утешить. Я вообще не умею утешать. Я умею стрелять, драться, выслеживать, убивать. А вот это... это всё не моя территория.

Мама всегда говорила: «Настоящий мужчина должен защищать. Не только страну, не только закон. А тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам».

Она так часто мне повторяла это, что я не смогу выбросить эти слова из головы, даже если захочу.

Разум твердит, что я должен отпустить её, но я не могу её сейчас оттолкнуть.

Эта девчонка – она же совсем одна. Отец её в бетон закатал, охраной обложил, а по сути – бросил. Не как дочь растил, а как вещь берёг. Чтобы конкуренты не украли, чтобы рычаг давления не получили. А она – живая. Она море хочет увидеть, она рисует, она мечтает. Она, блядь, любить хочет, как все нормальные люди.

Я глажу её по спине, чувствуя, как постепенно затихают всхлипы. Ритмично, успокаивающе, как когда-то мама меня гладила, когда я маленький чего-то боялся.

– Тише, – шепчу я. – Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.

Она поднимает голову, смотрит на меня заплаканными глазами. Ресницы мокрые, нос покраснел, губы припухли. Самая красивая девушка, которую я в жизни видел. И не потому, что внешность – хотя внешность у неё, конечно, очень даже. А потому что настоящая. Не кукла, не картинка, а человек с болью и надеждой внутри.

– Обещаешь? – спрашивает она тихо, с такой детской верой в голосе, что у меня сердце сжимается.

Я киваю.

– Обещаю.

Она снова утыкается мне в грудь, и я чувствую, как её дыхание выравнивается, становится спокойнее. Засыпает, что ли? От нервного перенапряжения? Вполне возможно. День у неё сегодня был тот ещё.

Я продолжаю гладить её по спине, по волосам.

Ну вот и приехали Соколов, ты только что подписался стать для неё суперменом. Она ведь будет думать, что я реально помогу. А не всё в этой жизни от меня зависит.

Но раз пообещал, значит, надо выполнять, теперь Соня моя ответственность.

Я без понятия, как получится совместить это с заданием?

Подумаю об этом потом.

Сейчас она спит у меня на груди доверчивая и беззащитная.

– Всё будет хорошо, принцесса, – шепчу я, целуя её в макушку. – Я тебя в обиду не дам.

Она что-то бормочет во сне, теснее прижимается ко мне. И я понимаю, что теперь пути назад нет. Что я пойду до конца.

А с остальным разберусь потом.

Мы сидим так ещё минут десять. Может, больше. Я потерял счёт времени. В машине темно, только свет фар редких машин выхватывает из темноты кусочки салона. Она спит у меня на груди, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить. Дышать стараюсь тихо, хотя рёбра уже затекли, а рука, которой я её обнимаю, начинает неметь.

Смотрю в лобовое стекло, на тёмную трассу, на звёзды, которые начинают проглядывать сквозь облака. И думаю. Думаю о том, как жизнь иногда выкидывает вот такие сюрпризы. Я пришёл сюда по заданию, чтобы посадить её отца. А в итоге сижу в машине, обнимаю его дочь и обещаю ей защиту.

Цинично? Возможно. Но ничего не могу с собой поделать.

Она шевелится. Вздыхает во сне, что-то бормочет, теснее прижимается ко мне и просыпается. Чувствую, как меняется дыхание, как напрягается тело. Она резко поднимает голову, смотрит на меня мутным спросонья взглядом. Потом до неё доходит, где она и с кем. И я вижу, как её щёки заливает краской даже в темноте.

Соня отводит глаза. Смотрит в сторону, теребит край толстовки. Смущается, так мило, что у меня внутри всё переворачивается.

– Ты... – начинает она и замолкает. Прокашливается. – Ты папе ничего не расскажешь про меня?

Я смотрю на неё. На её опущенные ресницы, на то, как она кусает губу, как пальцы нервно сжимают ткань и медленно качаю головой.

– Нет, – говорю тихо. – Не расскажу.

Она поднимает глаза.

– Честно? – шепчет она.

– Честно, – киваю я. – Я же обещал.

Она смотрит на меня долго, изучающе. Пытается понять, вру я или нет. Пусть смотрит, мне скрывать нечего. По крайней мере, сейчас.

– А что ты ему скажешь? – спрашивает она. – Про конкурс? Про то, что я сбегала?

Я усмехаюсь. Провожу рукой по лицу, стирая усталость.

– Скажу, что всё прошло хорошо. Что ты рисовала, участвовала, мы вернулись. Остальное его не касается.

– Он спросит, почему мы так долго, – не унимается она. – Конкурс давно закончился.

– Скажем, что ты хотела погулять по городу. Что я контролировал ситуацию, но разрешил тебе немного подышать воздухом. Он же знает, что ты сидишь взаперти. Думаю, поймёт.

Она молчит. Смотрит на свои руки, потом снова на меня.

– Спасибо, – говорит она тихо. – Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

– Представляю, – отвечаю я. – Лучше, чем ты думаешь.

Мы смотрим друг на друга.

– Нам пора возвращаться, – говорю я, хотя меньше всего на свете хочу сейчас куда-то ехать. – Если мы задержимся дольше, твой отец начнёт беспокоиться. А беспокойный Сомов – это плохой Сомов.

Она кивает. Вздыхает, будто собираясь с силами. И вдруг подаётся ко мне, быстро чмокает в губы.

Её губы касаются моих – быстро, робко, будто она сама не верит, что решилась. Мгновение и она уже отстраняется, отворачивается к окну. Но я успеваю заметить, как горят её щёки, как дрожат ресницы.

В машине повисает тишина. Только двигатель урчит, и моё сердце колотится где-то в ушах.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Это тебе, – отвечает она не поворачиваясь. – За то, что помогаешь.

Глава 12

Мы подъезжаем к дому, и у меня внутри всё сжимается от тревоги. Огни особняка горят ярко, как всегда, но сейчас они кажутся зловещими. Как глаза хищника, который ждёт свою жертву.

Арсений паркуется у ворот. Бросает на меня быстрый взгляд.

– Всё будет хорошо, – тихо говорит он. – Держись рядом со мной.

Я киваю, хотя внутри всё дрожит. Выходим из машины.

Отец стоит на крыльце. Руки скрещены на груди, лицо каменное, глаза мечут молнии. Он смотрит на нас, и в этом взгляде столько злости и ненависти, что мне приходится приложить все силы, чтобы не попятиться.

– Соколов! – рявкает он так, что я вздрагиваю. – Ты уволен! Слышишь? Уволен!

Арсений останавливается. Лицо невозмутимое, но я чувствую, как напряглось его тело.

– Что можно было делать столько времени? – орёт отец, спускаясь с крыльца. – Конкурс давно закончился! Где вы были? Что ты себе позволяешь?

Я вижу, как сжимаются кулаки Арсения. Он молчит, но я представляю, как тяжело ему это даётся.

Я делаю шаг вперёд, заслоняя его собой. Насколько это возможно – я же мелкая, а он скала.

– Пап, прекрати! – ласково прошу его, включаю всё своё обаяние, раньше работало...иногда. – Это я виновата.

Отец переводит взгляд на меня. И если раньше в нём была только ярость к охраннику, то сейчас вижу, что он разъярён капитально.

– Я попросила его прогуляться, – продолжаю я, сглатывая ком в горле. – В парке у реки. Я хотела подышать воздухом, посмотреть на город. Это я виновата, не он.

– А я даже не сомневался, что это ты опять! – взрывается отец. – Ты же не можешь жить спокойно, тебе вечно нужны приключения!

– Я жить хочу нормально! – выкрикиваю я, и во мне закипает ответная злость. – А не сидеть взаперти, как в тюрьме!

– Ну уж прости, – он кривится, и в его голосе столько сарказма, что меня передёргивает. – Вечно ты всем недовольна. У тебя всё есть! Что захочешь – попроси, будет! Но тебе же нужна какая-то ерунда!

– Это не ерунда! – ору я уже в голос. – Это моя жизнь, папа! Я хочу дышать, хочу гулять, хочу видеть мир! А ты меня в клетке держишь!

– Марш в свою комнату! – рявкает он, перебивая. – Быстро!

– Папа, мне двадцать три года! – пытаюсь не кричать, но выходить фигово. – Я совершеннолетняя!

– А мне плевать! – он топает ногой, как ребёнок, и это так нелепо, что я на секунду теряю дар речи. – Я сказал – в комнату! Будешь сидеть там неделю! Наказана!

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё обрывается. Неделя. Опять взаперти. Опять эти стены, эта тишина, это одиночество.

– А ты, – отец поворачивается к Арсению, который всё это время стоял как каменный, – завтра же сваливай. Чтобы духу твоего здесь не было.

Арсений молчит. Только желваки на скулах играют. Он смотрит на меня. Чувствую себя виноватой. получается, у него вся операция теперь сорвётся. А если он уйдёт, то я уйти не смогу.

– Ты плохо слышишь, София? – цедит отец сквозь зубы.

Я отворачиваюсь и медленно иду к дому. Прохожу мимо отца, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. И всё же на крыльце ещё раз оборачиваюсь.

Арсений стоит там же, где мы остановились. Смотрит на меня. И я читаю по губам: «Всё будет хорошо».

Киваю ему, почти незаметно. И захожу внутрь.

В моей комнате темно. Я падаю на кровать, сжимаю подушку и даю волю слезам. Сердце болит, в груди будто дыра разрастается из-за которой дышать больно. Как же всё это достало. Я словно собачонка для него комнатная, которая нужна, чтобы любоваться.

Реву в подушку, затыкаю себе рот, чтобы никто не слышал. Не знаю сколько проходит времени, когда поток слёз прекращается. Я уже не могу ни плакать, ни думать. Просто смотрю в стену. Так и засыпаю.

Я просыпаюсь от странного звука.

Сначала не могу понять, что это. Спросонья кажется, что приснилось. Я переворачиваюсь на другой бок, пытаясь снова провалиться в спасительную пустоту сна, где нет отца, нет клетки, нет этой боли.

Но звук повторяется. Хлопок. Громкий, резкий, будто что-то тяжёлое упало. Или...

Я замираю. Прислушиваюсь.

Тишина. Только сердце колотится где-то в ушах.

И вдруг – ба-бах! Ещё один. И ещё. Серия хлопков, один за другим. Выстрелы.

Меня как током бьёт. Я вскакиваю с кровати, путаясь в одеяле, едва не падаю. Ноги не слушаются, сердце разогналось, что, кажется, выпрыгнет сейчас через рот.

Выстрелы. Это выстрелы. Мне ли не знать этот звук, дочери оружейного барона.

Подлетаю к окну, отдёргиваю штору и замираю.

Весь двор перед домом залит светом – фары машин, прожекторы, вспышки. Машин много. Они не наши. Чужие. Чёрные, огромные, с тонированными стёклами. Они стоят полукругом, перекрывая выезд.

А между ними люди. Вооружённые люди. С автоматами, в чёрной форме, в масках. Они двигаются быстро, слаженно, как во время военной операции. Хотелось бы верить, что это военные, что Арсений их вызвал, но это не так.

Я вижу, как двое бегут к крыльцу, как третий давит рацию, как четвёртый целится куда-то в сторону охраны.

И выстрелы. Они повсюду.

Я не могу пошевелиться. Стою, вцепившись в подоконник, и смотрю на этот кошмар, как в замедленной съёмке. Где-то кричат. Где-то рвутся автоматные очереди. Я вижу, как падает тело в форме нашей охраны.

Господи! Папа! Арсений!

Я резко разворачиваюсь и бегу к двери. Руки трясутся так, что я не могу сразу открыть, пальцы соскальзывают с ручки. Наконец, справляюсь, вылетаю в коридор.

В доме – ад. Сигнализация орёт так, что закладывает уши. Где-то внизу грохот, крики, топот ног.

Я бегу к лестнице, но меня перехватывает чья-то рука.

Глава 13

Я начинаю брыкаться, царапаться, пытаюсь закричать, но рука зажимает мне рот, а вторая обхватывает так крепко, что кажется сейчас ребра затрещат. Меня затаскивают обратно в комнату, дверь захлопывается ногой.

И тут же отпускают.

Я разворачиваюсь, готовая вцепиться в лицо этому уроду и заорать

И застываю.

Соколов.

Арсений стоит передо мной, тяжело дышит, на лбу испарина. На рукаве тёмное пятно. Кровь? Не его, надеюсь.

Он прикладывает палец к губам.

Я киваю. Сердце колотится так, что, наверное, слышно всем. Мне хочется броситься ему на шею, повиснуть, зарыться лицом в его грудь и не отпускать. Потому что он здесь. Он жив. Он пришёл за мной.

Но я держу себя в руках. Только смотрю во все глаза, пытаясь отдышаться.

– Кто это? – шепчу я, едва шевеля губами. – Что происходит? Это твои люди?

Он качает головой. Лицо жёсткое, сосредоточенное.

– Я тут ни при чём. Это твоего папу надо спросить, с кем он опять в ссоре.

Я сглатываю. В груди разрастается холод. Папа. Опять. Сколько можно?

Арсений уже осматривает комнату цепким взглядом. Подходит к окну, выглядывает, оценивает. Потом оборачивается ко мне, хватает за руку и тянет за собой.

– Что ты хочешь делать? – я упираюсь, не понимая.

– Спасти нас хочу, – он кивает на окно. – Через крышу. Это единственный выход.

Я смотрю на окно. На тёмный проём, за которым стреляют и кричат.

И меня накрывает липким ужасом.

– Нет, – я мотаю головой, пятясь назад. – Я не могу. Я... я высоты боюсь.

Арсений смотрит на меня.

– Соня, – говорит он тихо. – Там внизу люди с автоматами. Они не с добром пришли. Если мы останемся здесь – нас убьют или возьмут в заложники. Выбирать не приходится.

– Я не могу, – шепчу я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. – Я правда не могу. У меня колени подгибаются, когда я просто в окно смотрю, а ты хочешь, чтобы я...

Он подходит ближе. Берёт моё лицо в ладони, заставляет смотреть на себя.

– Смотри на меня, – говорит он твёрдо. – Только на меня. Я буду рядом. Я не дам тебе упасть. Шаг за шагом, поняла? Ты сильная, ты справишься. Я знаю.

Я смотрю в его глаза. В них – моё отражение, испуганное, бледное. И вера в меня.

– Я... я попробую, – выдыхаю я.

Он кивает. Улыбается краешком губ.

– Умница.

И тянет меня к окну.

Открывает окно, и в комнату врывается ночной воздух, смешанный с запахом гари и пороха. Я смотрю вниз и тут же отшатываюсь – голова кружится, к горлу подкатывает тошнота.

– Не смотри вниз, – Арсений снова берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть только на него. – Смотри на меня. Только на меня. Поняла?

Я киваю, хотя внутри всё дрожит.

Он первым перелезает через подоконник, становится на карниз. Протягивает мне руку.

– Давай. Медленно. Я держу.

Я замираю. Ноги не слушаются. Сердце колотится в горле, оглушая меня.

– Соня, – его голос твёрдый, но в нём столько уверенности, что я делаю шаг. Потом ещё один. Перелезаю через подоконник и чувствую, как его рука сжимает мою.

– Умница, – шепчет он. – Теперь смотри на меня. Никуда больше не смотри. Только на меня.

Я смотрю. В его глаза. В них сосредоточенность, сила и что-то ещё, от чего мне становится чуточку легче.

Мы движемся по карнизу. Медленно, шаг за шагом. Я чувствую под ногами скользкую черепицу, слышу выстрелы где-то внизу, но не смотрю. Я смотрю на него. Только на него.

– Хорошо, – говорит он. – Ещё немного. Осталось несколько шагов.

Я делаю последний шаг, и мы оказываемся на плоской крыше. Ноги подкашиваются, я хватаюсь за его куртку, чтобы не упасть.

– Молодец, – он прижимает меня к себе на секунду, и я чувствую, как быстро бьётся его сердце. Или это моё? – Теперь нужно перейти на другую сторону.

Мы перебегаем по крыше, пригибаясь. Где-то совсем близко автоматная очередь, я вскрикиваю, но он тащит меня дальше.

– Не останавливайся, – командует он. – Давай.

Край крыши. Снова карниз. Я смотрю на него – он кивает, и я лезу первой, чувствуя, как его рука страхует меня сзади. Спускаемся по водосточной трубе, царапая руки, срывая ногти, но я ничего не чувствую. Только адреналин и его голос: «Смотри на меня, смотри на меня...»

Мы спрыгиваем на крышу гаража. Арсений осматривается, потом тянет меня к краю.

– Прыгаем, – говорит он.

– Куда?

– Вниз. Там машина твоего отца.

Я смотрю вниз. Там темнота, только силуэты машин.

– Прыгаем вместе. На счёт три. Раз...

Я сжимаю его руку.

– Два...

Закрываю глаза.

– Три!

Мы прыгаем. Удар о землю отдаётся в пятках, я чуть не падаю, но он подхватывает меня и тащит к машине. Через секунду мы уже внутри, он заводит двигатель, и машина срывается с места.

Выстрелы. Сзади разбивается стекло, я вскрикиваю, пригибаюсь.

– Не поднимай голову! – кричит он, выкручивая руль.

Впереди ворота. Они закрыты. Я вижу, как к нам бегут люди с автоматами.

– Арсений! – кричу я.

– Держись!

Он жмёт на газ. Я закрываю глаза. Удар и ворота слетают с петель. Нас подбрасывает, машина виляет, но вырывается на трассу.

Позади начинают стрелять. Пули врезаются в багажник, в заднее стекло, которое окончательно разлетается вдребезги. Я визжу и пригибаюсь ещё ниже.

– Соня! – орёт Арсений. – Держи руль!

Я не понимаю, что происходит, пока он не перехватывает мою руку и не кладёт её на руль. Сам высовывается в окно и начинает стрелять.

Я сжимаю руль изо всех сил, стараясь не вилять, смотрю только на дорогу. Выстрелы гремят над ухом, кажется, мир сошёл с ума, но я держу. Держу, потому что он сказал.

Очередь. Ещё одна. И вдруг тишина.

Арсений возвращается обратно в салон, хватает руль.

– Всё, – выдыхает он.

Я смотрю на него. Он тяжело дышит, на лице пот, но он улыбается. Улыбается!

– Ты как? – спрашивает он, бросая на меня быстрый взгляд.

Я киваю. Не могу говорить. В ушах звенит, руки трясутся, сердце колотится в животе.

Я в шоке. Я в полном, абсолютном шоке.

– И что теперь? – выдавливаю я.

– Укрыться надо до утра. А там своим позвоню.