Текст книги "Тайная страсть офицера (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7

(Соня)

Я почти не спала. Всю ночь ворочалась, прислушивалась к звукам дома, с нетерпением ждала утра и поездки. Мне не столько важен был конкурс, сколько то, что я, наконец, окажусь на свободе.

В девять тридцать Маргарита Ивановна постучала в дверь и сухо сообщила, что «ваш эскорт ожидает во дворе».

Я оделась, тщательно продумывая свой образ: свободные джинсы, белое худи, кроссовки. Чтобы было удобно двигаться. Волосы собрала в небрежный пучок, чтобы не лезли в лицо. Минимум косметики – только тон и тушь. Я должна выглядеть как обычная девчонка, которая едет на конкурс. Не как дочка Сомова, которую пасут, как зэчку.

И если Соколов откажет мне в помощи, я всё равно не собиралась возвращаться.

Рюкзак собрала ещё с вечера. Краски, кисти, планшет, сверху бутылка воды и шоколадка. В потайном кармане все деньги, что удалось скопить за последние полгода. Немного, но на первое время хватит.

Сердце колотилось в горле, мешая дышать полной грудью. Я вышла во двор.

Машина, чёрный внедорожник с тонированными стёклами, уже стоял у ворот, урчал двигателем.

А рядом с машиной... Я замедлила шаг.

Соколов.

На нём тёмные джинсы, чёрная футболка, лёгкая куртка накинута на плечи. Солнечные очки скрывают глаза, но я и без них знаю, какой у него сейчас взгляд: холодный, равнодушный. Будто вчера утром он не держал меня за запястье в своей комнате и не смотрел на меня так, будто хотел поцеловать.

Он молча открыл мне заднюю дверь. Жестом пригласил сесть. Мы сели, он за руль, я рядом и, наконец, выехали.

Ура! Я действительно чувствовала себя как зэчка, которую выпустили на свободу.

Первые полчаса в машине стояла тишина. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо леса, поля, редкие дома. За стеклом – свобода. Настоящая, живая, которая пахнет лесом и бензином. Обожаю это чувство, когда сидишь в машине и просто едешь. Неважно куда, просто едешь. Не думаешь ни о чём, все проблемы отходят на второй план.

Я почти забыла, каково это – просто ехать по дороге, не видя по периметру высокого забора с колючей проволокой.

Соколов молчит. Сидит с каменным лицом, уставившись на трассу. Руки лежат на руле. Я незаметно скольжу по нему взглядом. Они у него крупные, сильные, с выступающими венами. Настоящие, мужские. С одинаковой лёгкостью может и рулить, и шею кому-нибудь свернуть. Я видела его в деле, как он двигается, и это не может не восхищать. И пальцы у него красивые: длинные, с аккуратными ногтями. Терпеть не могу плоские ногти, как будто расплющенные, как у Вадима. От одного воспоминания меня передёргивает. А вот у Соколова руки отлично бы могли послужить моделью для конкурса. Да в принципе и он сам отлично сложен. Я бы его нарисовала...

Представляю его в качестве натурщика, и губы сами растягиваются в улыбке. Жаль, в школе искусств такое не оценят. А вот лицо вполне можно.

Профиль у него жёсткий. Чёткая линия челюсти, прямая переносица, в которую я тогда врезалась затылком. Интересно, он помнит? Наверняка помнит. Такое не забывается. Губы сжаты в тонкую линию, на лбу едва заметная складка. Интересно, о чём он думает?

Он красивый. Чёрт, какой же он красивый. Не той холёной, глянцевой красотой, к которой я привыкла в папином окружении. А другой – грубой, настоящей, мужской. От него веет силой и спокойствием. И это спокойствие бесит. Потому что меня всю трясёт от напряжения, а он как будто ничего не чувствует.

Я смотрю на его шею. На то, как бьётся жилка у основания. На плечи, обтянутые тканью футболки. На то, как он поворачивает голову, проверяя зеркала.

Он молчит. Я смотрю. И так ещё минут десять.

Наконец, он не выдерживает.

– Может, хватит уже? – голос низкий, в нём проскальзывает раздражение.

– Что? – я изображаю невинность, хотя щёки уже предательски теплеют.

– Пялиться на меня, – он даже не поворачивает голову. Смотрит на дорогу.

– Я не пялюсь, – возражаю я.

– Пялишься, – повторяет он таким тоном, будто я сказала глупость.

– Нет. Просто изучаю.

Он коротко, едва заметно, качает головой. Молчит.

– Ты всегда такой бука? – не унимаюсь я. Поворачиваюсь на сиденье, чтобы видеть его лучше. – Или только со мной?

– А ты всегда лезешь к людям, которые просто делают свою работу?

– Ты не просто делаешь работу, – парирую я. – Ты забыл? Мы с тобой заключили договор. Так что мы в одной упряжке.

Он молчит, но я вижу, как на скулах играют желваки. Задела его.

– Расскажи о себе, – предлагаю я.

– Нет.

– Почему?

– Потому что не положено.

– А если я попрошу? – я наклоняюсь чуть вперёд. – По-человечески?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Ты всегда такая упрямая? – спрашивает он вместо ответа.

– Только когда мне что-то нужно.

– И что тебе нужно сейчас?

Я задумываюсь. Действительно, что?

Узнать его поближе. Понять, можно ли ему доверять, – тут же отвечаю сама себе.

– Хочу понять, кто ты на самом деле, – отвечаю ему честно.

– Я тот, кто должен доставить тебя в целости и сохранности, – отрезает он. – Всё остальное не имеет значения.

– Имеет, – тихо говорю я. – Ты обещал мне помочь, и я должна знать, так ли это.

– От того, что ты сверлишь меня взглядом, вряд ли ты хоть что-то узнаешь.

– А вот и нет.

– А вот и да.

Я упрямо качаю головой.

– Ну хорошо. И что ты уже поняла про меня вот так пристально разглядывая.

– Ты следишь за собой. Ходишь в тренажёрку, от тебя не воняет потом, и ты чистишь зубы, ходишь в парикмахерскую. часто, – выдаю я скороговоркой. Зачем только непонятно. Как будто хочу на него произвести впечатление. Только как-то глупо получается.

Он снова бросает на меня взгляд. Дольше, чем в прошлый раз. И начинает улыбаться.

– Ты настоящий Шерлок Холмс, – стебёт надо мной, но я не сдаюсь.

– А ещё ты не женат. Любишь свою работу. Храпишь, когда спишь на спине. Ты очень нравишься женщинам и знаешь об этом, но никого к себе не подпускаешь. Хочешь казаться бесчувственным, но, мне кажется, что это всё просто маска. На самом деле ты добрый и хороший.

– Разложила, так разложила, – улыбка становится ещё шире. – Только это просто твои мысли. Я совершенно не такой.

– Для меня такой. И, мне кажется, мы могли бы даже стать друзьями.

– Соня, – говорит он и впервые называет меня по имени. Классно звучит, мне прям очень нравится. – Не надо. Правда. Не надо со мной сближаться. Это ни к чему хорошему не приведёт.

– Почему?

– Потому что я не тот, кто тебе нужен.

– А ты знаешь кто мне нужен? – я усмехаюсь, но в груди что-то болезненно сжимается.

– Знаю, – он смотрит на дорогу, и голос его звучит глухо. – Тебе нужна свобода и парень хороший, понимающий. А я здесь для того, чтобы эту свободу ограничивать. Мы по разные стороны, принцесса.

Принцесса? Он назвал меня принцессой.

– Ты не знаешь, что мне нужно, – повторяю я, но уже тише. – И по какую сторону я на самом деле.

Он молчит. Долго. Так, долго, что я уже думаю – разговор окончен.

А потом он произносит:

– Нет, принцесса. Я знаю. Даже лучше, чем ты думаешь.

Глава 8

– Нет, принцесса. Я знаю. Даже лучше, чем ты думаешь.

Я говорю это и тут же жалею. Слишком много. Слишком откровенно. Она сидит рядом, вполоборота ко мне, и я чувствую её взгляд на себе. От неё пахнет ванилью и яблоками – этот запах уже въелся в память, как код доступа к скрытой части меня, которую лучше бы держать на замке.

Она слишком близко. Если бы сидела на заднем сиденье было бы проще. Там она не могла бы вот так поворачиваться и рассматривать меня, как подопытного кролика.

И теперь я каждую секунду ощущаю её присутствие. Тепло, которое идёт от её тела. Движения, когда она поправляет выбившуюся прядь. Дыхание, когда она вздыхает, глядя в окно.

Сосредоточься, Соколов. Ты ведёшь машину. Ты на задании. Ты...

– А ты знаешь, я ведь никогда не видела моря, – говорит она вдруг, не поворачивая головы. Смотрит в окно, на проплывающие мимо поля. – Представляешь? Двадцать лет, а моря не видела. Папа боится, что я утону. Или что меня украдут на пляже. Или что я просто сбегу вплавь.

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

– А ты видел море? – спрашивает она.

– Видел.

– Какое оно?

– Разное, – отвечаю я, потому что не умею говорить красиво. – Спокойное и штормовое. Тёплое и холодное. Оно как... – я замолкаю, потому что сравнение, которое приходит в голову, слишком опасное.

– Как что?

– Как ты, – вырывается у меня, и я мысленно даю себе пощёчину. Что за херня лезет изо рта?

Она поворачивается. Смотрит на меня с удивлением.

– Как я?

– Угу. Такое же непредсказуемое, – усмехаюсь.

Она звонко смеётся.

– Ого! Вот бы никогда не подумала.

– Если что это не комплимент, – ворчу я.

Она замолкает и отворачивается к окну. И я снова чувствую этот чёртов запах ванили, и мысли разъезжаются, как машина на льду.

О чём я думаю? Вместо того чтобы думать о задании, вспоминаю, как она улыбается и что у неё ямочка на левой щеке, которая появляется только, когда она смеётся по-настоящему.

Сосредоточься, мать твою.

Мы въезжаем в город. Я следующий её указаниям – налево, потом направо, ещё раз налево. Школа искусств оказывается старым трёхэтажным зданием в центре, с колоннами и лепниной. На парковке полно машин – конкурс, видимо, дело серьёзное.

Паркуюсь, выхожу первым, осматриваюсь. Машины, люди, обычный городской день. Ничего подозрительного.

Открываю ей дверь. Она выбирается из салона, поправляет лямку рюкзака, и на секунду наши взгляды встречаются. В её глазах столько радости, мне её обнять хочется.

– Идём, – говорю коротко.

Пистолет в кобуре под мышкой, куртка-бомбер надета сверху, не видно, но достать можно за секунду. Я пропускаю её вперёд, сам иду сзади, сканируя взглядом каждую деталь. В холле пахнет краской и старым деревом. На стенах – детские рисунки в рамках.

На входе – турникет и будка охранника. Мужик лет пятидесяти, с брюшком, в форме, но взгляд цепкий. Он поднимает голову, смотрит на нас.

– Ваш пропуск? – спрашивает. И тут же утыкается взглядом в меня. – А это кто?

Соня оборачивается.

– Мой натурщик, – отвечает Соня с абсолютно невозмутимым лицом.

Я смотрю на неё. Она косится на меня. В её глазах – смешинки. Чёрт бы побрал эту девчонку.

Охранник хмурится, но записывает что-то в журнал.

Мы отходим от входа, и я наклоняюсь к её уху:

– А вот об этом мы не договаривались.

– А ты знаешь ещё какой-то способ пройти? – она даже не смотрит на меня, идёт вперёд по коридору.

– Я бы нашёл.

– А чем тебе мой не нравится? Будешь сидеть рядом со мной, смотреть только на меня.

Я останавливаюсь.

– Так ты что, серьёзно?

Она поворачивается. Улыбается во весь рот, и ямочка на щеке вот она.

– Да. Вполне. У тебя очень фактурное лицо и тело. В тогу только переодеться надо будет.

– Я не буду переодеваться, – упираюсь я, чувствуя себя полным идиотом.

Она смеётся.

– Жаль. Ты бы отлично смотрелся.

И идёт дальше.

Я смотрю ей в спину и понимаю, что эта девчонка – ходячая катастрофа. Для моего самоконтроля, для моих нервов, для всего.

Мы входим в зал. Просторное помещение, высокие окна, свет льётся сверху – идеально для рисования. Мольбертов двадцать, вокруг них суетятся участники: кто-то точит карандаши, кто-то смешивает краски, кто-то просто нервно ходит взад-вперёд. Возраст разный – от подростков до взрослых.

Я прохожу вперёд, осматриваюсь профессиональным взглядом. Выходы: главный там, откуда мы пришли, запасной – в углу, но он закрыт. Окна – высоко, не выпрыгнешь. Публика – штатская, безопасная. Выбираю место в углу, откуда просматривается и вход, и основная часть зала.

– Садись здесь, – указываю ей на ближайший мольберт.

Она послушно ставит рюкзак, начинает раскладывать краски. А я замечаю в центре зала – на небольшом возвышении стоит парнишка. Голый по пояс, в какой-то античной тряпке на бёдрах, с копьём наперевес. Натурщик. Хилый какой-то. Чтобы с него Геракла нарисовать, надо буйной фантазией обладать.

Я перевожу взгляд на Соню. Она смотрит на меня и едва сдерживает смех.

– Очень смешно, – бурчу я.

– Я же говорю, ты бы лучше смотрелся, – шепчет она и отворачивается к мольберту.

Я сажусь на лавку у стены. Отсюда видно всё. И её тоже. Она склонилась над палитрой, смешивает краски, хмурит лоб, кусает губу. Серьёзная такая, увлечённая. Совсем не похожа на ту девчонку, которая минуту назад надо мной издевалась.

В зале тихо. Только шорох кистей, кашель, скрип мольбертов. Я сижу, пытаясь не думать о том, как свет падает на её волосы, как она водит кистью по холсту, и каждое её движение завораживает.

Я всегда относился к творчеству как к чуду. Это же надо вот так взять и срисовать или те, кто музыку создают, книги пишут. Это что-то нереальное. Я намного проще устроен. Мне легче нос сломать, чем нарисовать что-то сложнее солнышка и деревца.

Проходит час. Соня полностью погружена в процесс, и это, чёрт возьми, красиво. Настолько, что я ловлю себя на мысли: а ведь она действительно талантлива. Не просто балуется, а по-настоящему живёт этим. А я сижу, как дурак, и думаю о том, что надо бы покурить. И позвонить своим.

У Сомова нельзя было рисковать, чтобы не засекли, но сейчас, в городе, надо бы отзвониться.

Да и в туалет уже хочется. Заодно и позвоню.

Я жду, когда Соня отвлечётся, но она даже головы не поворачивает. Ладно. Выход один, окна высоко, она никуда не денется. Встаю,

Жду.

Она рисует. Даже не смотрит в мою сторону.

Ладно. Туалет. Быстро схожу, вернусь – даже не заметит.

Я встаю, выхожу из зала. Нахожу туалет в конце коридора, захожу в кабинку. Делаю дело, потом достаю телефон.

Короткие гудки. Свои отвечают сразу.

– Соколов на связи. Докладываю обстановку.

Я говорю быстро, сжато. Про Сомова, что въезжаю в доверие, но старик осторожен. Про охрану, что половину выкосили слабительным, но это не я, это она. Про то, что она хочет сбежать и просит помощи.

– Думаешь, это реально использовать? – спрашивает Грачёв.

– Не знаю. Пока просто поддерживаю контакт. Но она... – я запинаюсь. – Она может заложить меня. Узнала.

– Пиздец. И где ты засветил свою смазливую мордашку, Соколов?

– Полгода назад, когда склад Сомова накрыли. Та девчонка, которая сбежала.

– Золушка твоя, что ли?

– Она самая.

– Ладно. Подумаем, что можно сделать. У начальства спрошу. Докладывай по обстановке. И осторожнее там.

– Понял. Конец связи.

Я убираю телефон, мою руки и возвращаюсь в зал.

Открываю дверь. Прохожу внутрь.

И замираю.

Её мольберт на месте. Её краски на месте.

А рюкзака и её нет.

Я оглядываю зал, хотя и так уже понимаю. Лица чужие, незнакомые. Натурщик всё так же стоит с копьём. Никто не обращает на меня внимания.

Подхожу к мольберту. На холсте – почти законченный портрет.

На меня смотрит моё собственное лицо.

Незаконченное, набросанное широкими мазками, но узнаваемое – чётко. Жёсткая линия челюсти, прямая переносица, сжатые губы. Даже складка на лбу есть. Она рисовала меня. Всё это время, пока я сидел на лавке и думал, что она увлечена натурщиком, она рисовала меня.

А внизу, в углу холста, надпись тонкой кистью, почти каллиграфически:

«На память».

Внутри всё обрывается.

– Твою мать.

Глава 9

(Соня)

Я бегу.

Переулки сменяются один другим, я петляю, как заяц, хотя понятия не имею, преследует ли меня кто-то. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят, но я не останавливаюсь. Рюкзак тяжело бьёт по спине, кроссовки скользят по брусчатке, но я бегу.

Я сделала это. Я сбежала.

В ближайшей подворотне я останавливаюсь, чтобы перевести дух и переодеться. Достаю из рюкзака заранее приготовленную одежду: тёмные джинсы, серую толстовку с капюшоном, кепку. Скидываю белое худи прямо здесь, за мусорными баками, запихиваю в рюкзак. Волосы прячу под бейсболку. Так хотя бы буду менее приметна.

Меня до сих пор трясёт. Как представлю себе лицо Соколова, когда он обнаружит, что меня нет, так в дрожь бросает.

Выбираюсь из переулка, смешиваюсь с толпой на остановке. Подходит автобус, я запрыгиваю в него, втискиваюсь между какими-то бабушками и студентами. Смотрю в окно, но вижу только отражение – своё, бледное, с расширенными зрачками.

Я уверена, он будет меня искать? Иначе пап ему голову отвернёт.

От мысли, что Арсений сейчас, наверное, рвёт и мечет, по спине пробегает холодок. Он будет зол. Очень зол. и на глаза ему лучше не попадаться.

Но у меня не было выхода. Я не могла рисковать. Другого случая могло и не представиться. Тем более если он отказался бы мне помогать. Зато теперь у меня есть фора.

Автобус ползёт по пробкам, останавливается, снова едет. Я считаю минуты, смотрю на часы, вглядываюсь в лица пассажиров. Кажется, что каждый второй смотрит на меня, как будто за мной следят. Это паранойя, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Наконец, автовокзал. Я выскакиваю из автобуса, почти бегу к зданию. Внутри народу много, очередь у касс, запах чебуреков и выхлопных газов. Неприятно, но здесь легко затеряться.

Я встаю в очередь. Впереди трое. Сейчас главное – купить билет, сесть в автобус до ближайшего города и исчезнуть. Деньги есть. Залягу на дно.

Осталось совсем чуть-чуть.

И тут на мои плечи ложатся руки.

Я вздрагиваю всем телом. Резко оборачиваюсь, открываю рот, чтобы закричать, – и утыкаюсь взглядом в него.

Арсений.

Он стоит вплотную, смотрит сверху вниз, и в его глазах бушует холодная ярость, у меня страха подкашиваются колени.

Я в ловушке.

– Пусти! – кричу я дёргаясь. – Помогите! – ору я, пытаясь вырваться.

Краем глаза вижу охранника автовокзала, тот уже поворачивается в нашу сторону, набычившись, явно собираясь вмешаться. Ещё секунда и он подойдёт. Ещё секунда и у меня появится шанс.

Но Арсений резко поворачивает меня к себе, одной рукой обхватывает затылок, другой прижимает к себе так крепко, что я не могу даже дёрнуться. И целует.

Мой крик обрывается.

Его губы жёсткие и безжалостные. Я пытаюсь вырваться, толкаю его в грудь, но это всё равно что пытаться сдвинуть стену. Он не отпускает, вжимает меня в себя ещё сильнее, его пальцы перебирают мои волосы, затылок горит под его ладонью, и я...

Я перестаю дышать.

Губы у него волшебные. Чёрт, какие же у него губы – чувственные, горячие, настойчивые. Он целует так, будто имеет на это право. Будто я – его. Будто мы не враги, не заложники обстоятельств, а просто... просто двое, которым положено быть вместе.

Воздух заканчивается. Перед глазами плывут круги. Я слабо дёргаюсь в последний раз и сдаюсь, обмякаю в его руках, позволяя этому безумию случиться, потому что сил больше нет. Мне хорошо, и тревожно. Но уже не помню почему тревожно.

Когда он отрывается от меня, мир всё ещё плывёт. Я хватаю ртом воздух, пытаюсь отдышаться. Перед глазами – мушки, в ушах – гул, а губы горят, будто я обожглась.

Я слышу его голос, обращённый к охраннику:

– Извини, брат, невеста у меня пугливая. Хотел сюрприз сделать, приехать тайком, а она испугалась, чуть не сбежала. Бабы – они такие.

Охранник смотрит на нас, переводит взгляд с моего перекошенного лица на его спокойное, и вдруг ухмыляется.

– Ну вы даёте, молодые.

– Ну бывает, – отвечает Арсений и пожимает плечами.

Он обнимает меня за талию собственническим жестом и ведёт к выходу. Я пытаюсь упираться, но это бесполезно. Он тащит меня, как куклу, а я едва перебираю ногами, потому что они до сих пор ватные.

– Отпусти, – шиплю я, когда мы выходим на улицу. – Отпусти меня, придурок!

– Не отпущу, – спокойно отвечает он, продолжая вести меня к парковке. – И не надейся.

– Я буду кричать! – угрожаю я, хотя понимаю, что после того, как он поцеловал меня при охраннике, это уже не сработает.

– Ну тогда мне придётся опять тебя поцеловать, – он даже не смотрит на меня, ведёт дальше. – Хочешь?

Я энергично мотаю головой. Щёки пылают так, что, наверное, светятся в темноте.

– А что так? – в его голосе проскальзывает насмешка. – Не понравилось? Ты же сама хотела сблизиться. Хотела узнать меня получше. А сближение не понравилось?

– Я не просила целовать меня! – выплёвываю я, пытаясь вывернуться из его хватки.

– А я не просил тебя сбегать, – парирует он, открывая дверь машины. – Садись.

Я смотрю на него. На его жёсткое лицо, на сжатые челюсти, на глаза, в которых всё ещё плещется холодная ярость. И понимаю, что спорить бесполезно. По крайней мере, сейчас.

Я залезаю в машину. Он захлопывает дверь, обходит капот, садится за руль. Секунду сидит молча, глядя прямо перед собой.

– Пристегнись, – говорит он, не поворачивая головы.

Я пристёгиваюсь. Руки дрожат.

Машина трогается с места, выезжает с парковки, вливается в поток. Мы молчим. А за городом он неожиданно сворачивает к обочине и тормозит.

– Ну и какого хера ты, блядь, сбежала? – прорывает его наконец. – Ты совсем с головой не дружишь?