Текст книги "Тайная страсть офицера (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 14

Мы едем по ночной трассе, и я постепенно прихожу в себя. Адреналин отпускает, и на смену ему приходит дикая усталость. Руки всё ещё дрожат, но уже не так сильно. Я смотрю на Арсения, он сосредоточенно ведёт машину, иногда поглядывая в зеркала заднего вида.

– Кажется, оторвались, – говорит он наконец.

Я киваю.

За окном проплывают огни пригорода, потом начинается город. Ночной, почти пустой, только редкие машины да жёлтые фонари. Я смотрю на эти дома, на витрины магазинов, на обычную жизнь, которая идёт своим чередом, и, мне кажется, это нереальным. Только что мы были в аду, а теперь едем по спящему городу, как будто ничего не случилось.

– Кто это мог быть? – спрашиваю я, пытаясь разобраться в том, что произошло

Арсений сначала пожимает плечами и молчит.

– Я почти уверен, что это новый сдельщик твоего отца. Он должен был на днях партию отправить, но что-то сорвалось, – говорит он наконец. – Мы за ними давно следим. За ним и за твоим отцом.

Я смотрю на него. Внутри что-то ёкает, хотя я давно знаю правду. Переживаю ли я за отца? Не знаю. Не могу ответить на этот вопрос. Как будто внутри всё замёрзло. Когда-то я его сильно любила, а теперь всё равно.

Снова молчим. В машине тихо, только шум мотора и ветер в разбитое окно.

Мы въезжаем в спальный район. Арсений сворачивает во дворы, петляет между пятиэтажками, потом останавливается у неприметного здания с неоновой вывеской «Гостиница». Вывеска кривая, половина букв не горит. Место такое себе.

– Пошли, – говорит он.

Заходим внутрь. В холле пахнет дешёвым табаком и ещё чем-то кислым. За стойкой – парень лет двадцати пяти, небритый, в растянутой футболке, с сонными глазами. Он клюёт носом, но когда мы подходим, начинает бодриться.

– Чё надо? – спрашивает он сонно.

– Номер, – коротко бросает Арсений. – На ночь.

– Паспорта давай.

– А без паспортов нельзя? Я доплачу.

– Только тогда налом.

– Ок, – Арсений кладёт на стойку несколько купюр.

Администратор смотрит на деньги, потом на нас. Взгляд его скользит по мне, по разбитой губе Арсения. Я вижу, как он оценивает ситуацию. Но деньги перевешивают.

– Четыре тысячи, – говорит он.

Арсений добавляет ещё. Парень забирает деньги, кидает на стойку ключ с тяжёлым брелоком.

– Двенадцатый. На втором этаже. До двенадцати завтра, потом доплата.

– Ясно, – Арсений забирает ключ.

– Там у нас тихо, – добавляет парень, и в его голосе слышится намёк. – Никто не спрашивает ничего. Работаете – работайте, отдыхаете – отдыхайте.

Он смотрит на нас с такой дурацкой ухмылкой, что мне хочется его ударить. Неужели он думает, что мы... что я... Я отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки.

Арсений берёт меня за локоть и ведёт к лестнице. Я бросаю на него быстрый взгляд, приподнимая бровь.

– Хочешь спать в отдельной комнате? – спрашивает он тихо, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Нет, – отвечаю я. Быстро. Одной мне сейчас находиться совсем не хочется.

Он ничего не говорит, только сжимает мой локоть чуть крепче.

Лестница скрипит под ногами. Коридор на втором этаже узкий, с облезлыми стенами и тусклыми лампами. Номер двести двенадцатый в самом конце.

Арсений открывает дверь, пропускает меня вперёд.

Комната маленькая. Узкая двуспальная кровать, тумбочка, шкаф, телевизор на стене. Занавески выцвели, ковёр затоптан. Ни дивана, ни кресел – только жалкое подобие стула в углу.

Я стою посреди этого убожества и смотрю на кровать. Одна на двоих.

В горле пересыхает.

– Тесно, – говорю я, чтобы сказать хоть что-то.

– Зато безопасно, – отвечает Арсений, закрывая дверь на все замки. – И без камер.

Он подходит к окну, отдёргивает занавеску, смотрит на улицу. Часы показывают начало пятого. Ночь почти закончилась.

– Надо где-то раздобыть одежду, – говорит он, не оборачиваясь. – Утром, когда откроются магазины.

Я киваю, хотя он не видит. Стою, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше.

– Ложись, – говорит он наконец, поворачиваясь ко мне. – Тебе нужно отдохнуть.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты спать не будешь?

Он качает головой.

– Посижу. Посмотрю, что там, снаружи.

– Но ты же не спал, – возражаю я. – Тоже устал.

– Я привык, – пожимает плечами. – А тебе правда надо. У тебя был тяжёлый день.

Я смотрю на него. Спорить бесполезно. Я это уже поняла.

Забираюсь на кровать, ныряю под одеяло не раздеваясь, на мне итак только пижама. Я ведь даже одеться не успела как спала, так и бросилась бежать. Арсений и сам в просто в футболке и спортивных штанах.

Постель пахнет свежим бельем, это радует. В комнате прохладно, или это меня всё ещё трясёт от пережитого – не пойму. Зубы начинают выбивать мелкую дробь.

– Ты не уйдёшь? – спрашиваю я тихо.

Он качает головой.

– Нет. Я буду здесь.

Он подходит к окну, снова смотрит на улицу. Я слежу за ним из-под одеяла. Его силуэт на фоне тёмного окна, широкие плечи, спокойная уверенность в каждом движении. Мне становится спокойнее от того, что он просто есть.

– Арсений, – зову я.

Он оборачивается.

– Посиди со мной. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, потом на место рядом на кровати. Колеблется секунду. Потом всё-таки подходит и садится на край.

– Как ты? – спрашивает он тихо.

– Нормально, – шепчу я. – Уже лучше.

Он проводит рукой по моей руке, лежащей поверх одеяла. Я вздрагиваю от неожиданности.

– Тебя трясёт, – говорит он. – И руки ледяные. Замёрзла?

– Да, – признаюсь я. – Никак не могу согреться.

Он смотрит на меня долгую секунду. Потом решительно спускается ниже, ложится рядом и обнимает меня, притягивая к себе.

– Иди сюда, – говорит он просто. – Погрею.

Я утыкаюсь щекой в его грудь. Он горячий. Обжигающий, как печка, как единственное тёплое пятно в этом холодном мире. Я чувствую, как размеренно бьётся его сердце, как вздымается грудь при каждом вдохе. И мне наконец-то хорошо. А ещё почему-то вспоминается наш поцелуй на автовокзале. Как он целовал меня и как было приятно чувствовать себя в его руках.

Глаза слипаются. Я уже в полудрёме, когда слышу его шёпот:

– Согрелась?

Он спрашивает тихо, почти в макушку. И от этого голоса, от этой заботы внутри поднимается волна чего-то такого, чему нет названия. Я поднимаю голову, смотрю на него снизу вверх. В темноте комнаты его глаза кажутся чёрными.

Мне так хочется любви. Простой, человеческой, настоящей. После всего этого ада, после страха, после бесконечного одиночества в золотой клетке – мне так не хватает просто быть нужной. Просто чувствовать, что меня любят.

Неожиданно для самой себя я подаюсь вперёд, тянусь к его губам. Прикасаюсь своими. Мне хочется, чтобы он ответил. Проходит секунда и он отвечает.

Очень нежно, осторожно, будто я что-то хрупкое и бесценное. А потом поцелуй становится глубже, отчаяннее, будто он тоже боится, что это может исчезнуть. Его рука скользит по моей спине, прижимает ближе, и я таю.

Всё исчезает. Выстрелы, погоня, страх, одиночество. Остаёмся только мы. Только его губы, его руки и тепло.

Глава 15

Я тону в его поцелуе. Перестаю чувствовать реальность, время, собственное тело. Есть только его губы такие тёплые, настойчивые, но при этом бесконечно нежные. И его руки, одна на моей спине, вторая на затылке, перебирает волосы, и от каждого прикосновения мурашки бегут по позвоночнику.

Он целует меня так, будто я самое важное, что было в его жизни. Будто есть только мы и эта узкая кровать в дешёвом отеле.

Я отвечаю ему со всей отчаянностью, на которую способна. Вкладываю в этот поцелуй всё: страх прошедшей ночи, радость того, что он жив, что я жива, что мы вместе. И глупую, детскую надежду, что теперь всё будет хорошо. Обязательно будет.

Он отрывается от моих губ на секунду, смотрит в глаза. В темноте его зрачки расширены, дыхание сбито.

– Соня, – шепчет он хрипло, но я прижимаю к его губам палец. Не хочу слышать сейчас никаких вразумительных лекций. Не хочу быть правильной.

Я смотрю на него. На его лицо уже такое родное. На его губы, которые только что целовали меня так, что земля уходила из-под ног.

– Ничего не говори, – отвечаю я. И тянусь к нему снова.

На этот раз поцелуй ещё жарче. Глубже. В нём уже нет той осторожной нежности – только голод, который копился слишком долго. Я отвечаю тем же. Запускаю пальцы в его волосы, притягиваю ближе, чувствуя, как его рука скользит под мою футболку, касаясь разгорячённой кожи. Его ладонь накрывает мою грудь, у меня из груди вырывается стон ему в губы.

Он замирает и снова отстраняется. Дышит тяжело, прерывисто.

– Соня, подожди, – говорит он. Голос хриплый. Я чувствую, что он тоже хочет продолжить, но сдерживается почему-то. – Я не хочу, чтобы ты потом пожалела. Не здесь, не так...

– Не надо, – перебиваю я. – Не надо меня останавливать.

Я беру его лицо в ладони, заставляю смотреть на себя.

– Арсений, я всю жизнь делала то, что должна. То, что положено. То, что разрешено. Я хочу хоть раз в жизни сделать то, что хочу я. По-настоящему.

Он смотрит на меня. В его глазах буря.

– Я хочу тебя, – говорю я просто. – Я хочу знать, каково это – быть в твоих руках. Почувствовать себя живой. Почувствовать, что я кому-то нужна. Не дочь Сомова, не пешка, не вещь. А я. Просто я.

У него перехватывает дыхание. Я вижу, как он борется с собой. Как сжимает меня, как напрягаются мышцы.

– Соня, я...

– Не отпускай меня, – шепчу я. – Пожалуйста. Не отпускай.

Я снова тянусь к его губам. И на этот раз он не останавливается.

Его руки скользят по моему телу, и каждое прикосновение отзывается искрами под кожей. Я чувствую, как он дрожит, сдерживается из последних сил. И мне хочется сказать ему, что не надо, что я готова.

Он тянется к моим трусикам, медлит секунду. Я сама приподнимаю бёдра, помогая ему избавиться от последней преграды. А потом он стягивает свои штаны, и я на секунду замираю, разглядывая его. Такой большой, напряжённый. Тянусь рукой и обхватываю его ладонью.

– Соня, – шепчет он хрипло и останавливает мою руку. Накрывает своей.

Вместо ответа я обвиваю его шею руками и притягиваю к себе для поцелуя.

Он ложится сверху, опираясь на локти, аккуратно, стараясь не давить всем весом. Смотрит в глаза.

Я чувствую его у входа. Горячий, твёрдый, пульсирующий. И внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

На секунду страх всё же пробивается. А вдруг будет очень больно? А вдруг я разочарую?

– Если будет больно, скажи сразу, – его голос срывается.

– Не будет, – шепчу я в ответ. Обещая себе, что если даже будет больно, не закричу.

Он входит медленно. Очень медленно, будто давая мне привыкнуть. Я чувствую сопротивление, лёгкое жжение, дискомфорт, но не боль. Совсем не боль, не так, как описывали в книжках. Скорее странное ощущение наполненности, растянутости изнутри.

Я выдыхаю, расслабляюсь, и он входит глубже. Ещё глубже. Пока не заполняет меня всю, до самого предела. Я чувствую его там, глубоко внутри, и это чувство такое... долгожданное. Будто я давно этого ждала.

Он замирает, даёт мне время привыкнуть.

– Всё хорошо? – спрашивает он хрипло. На лбу испарина, мышцы напряжены до предела – я вижу, как тяжело ему сдерживаться.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Очень хорошо.

Он делает первое движение. Медленно выходит и снова входит. И я ахаю от неожиданности, от того, какое это оказывается ни с чем не сравнимое ощущение. Волна тепла разливается по низу живота, и мне хочется больше. Вздрагиваю всем телом. Потому что это чувство – оно ни с чем не сравнимо. Эта волна, этот жар, это скольжение внутри – будто всё тело прошивает электричеством.

Я выгибаюсь ему навстречу, целую его в шею, кусаю в плечо. Впиваюсь пальцами в его спину, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей.

– Сладкая моя, – шепчет он, двигаясь во мне. – Сумасшедшая девочка...

Я царапаю его плечи, кусаю губы, не в силах сдержать стоны. Он перехватывает мои руки, прижимает к матрасу над головой.

– Если ты не перестанешь, я сорвусь, – хрипит он. – Я пытаюсь аккуратно...

– Не надо аккуратно, – шепчу я, глядя ему в глаза. – Я хочу чувствовать тебя. Хочу всего.

Я сама двигаю бёдрами ему навстречу, задавая ритм. Быстрее. Глубже.

– Соня...

– Мне не больно, – говорю я. – Ты не раздавишь меня. Я не стеклянная.

Он не сводит с меня глаз. Я тоже смотрю на него. На то, как меняется его лицо с каждым движением, как темнеют глаза, как пульсирует жилка на шее. И чувствую, как внутри нарастает волна – горячая, всепоглощающая, неминуемая.

Он впивается в мои губы поцелуем и опускается на меня всем телом, входя на всю глубину.

Я стону ему в рот. Выгибаюсь дугой, и мы движемся вместе – в одном ритме, в одном порыве.

Каждое движение отзывается внутри вспышкой, разрядом, волной. Я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы становимся одним целым.

– Арсений, – шепчу я.

Он целует мои щёки, целует веки, нос, губы. И не останавливается ни на секунду.

А потом меня накрывает. Волна за волной, горячо, сильно, до крика. Я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи, и слышу, как он со стоном выдыхает моё имя, замирая во мне.

Мы лежим, тяжело дыша. Он прижимает меня к себе, гладит по спине, целует в макушку. Я утыкаюсь носом ему в шею.

Боже, как же от него пахнет! Самый вкусный и любимый аромат.

– Соня, – шепчет он. – Булочка моя.

– Булочка? – хмурюсь я. – Почему булочка?

– Пахнешь сладко, как булочка, – отвечает Арсений.

В комнате тихо, только наше дыхание и редкие звуки с улицы. Я слушаю, как быстро бьётся его сердце, в унисон с моим. И мне кажется, что я никогда не была так счастлива.

Снова прижимаюсь к нему, чувствуя, как сон наваливается тяжёлым, но таким мягким одеялом. Впервые за долгое время мне спокойно.

Глава 16

Я просыпаюсь оттого, что стало холодно. Тянусь рукой туда, где ещё недавно было так тепло, и натыкаюсь на пустоту. Открываю глаза.

Арсения нет.

На мгновение паника сжимает горло. Я резко сажусь, оглядывая комнату, прислушиваюсь. Тишина. Только где-то далеко шумит вода. Встаю, натягиваю футболку, которая валяется на полу, и босиком иду по холодному линолеуму.

Вода действительно шумит за дверью ванной.

Значит, не ушёл. Выдыхаю.

За окном только начинает сереть. Смотрю на своё отражение в мутном зеркале. Волосы растрёпаны, губы припухшие, глаза блестят. Выгляжу... обычно, будто ничего и не произошло. Только низ живота ноет немного напоминая, что сегодняшняя ночь была реальна.

Слышу, как вода стихает. Арсений выходит спустя минуту, на бёдрах полотенце. Красивый мужчина, а в груди такое щекочущее чувства, не верится, что эти сильные руки сегодня сжимали меня и мы были близки настолько, насколько это вообще возможно. Меня окатывает жаром и смущением. Он хочет что-то сказать, но я проскальзываю мимо него в ванную. Тоже хочется помыться, и по-маленькому хочется тоже. А потом я готова и к объятиям и поцелуям. Стою под струями, и с удовольствием подставляю лицо. Воспоминания накатывают, я улыбаюсь. И почему-то чувствую себя счастливой. Странно. В жизни всё с ног на голову, а я улыбаюсь. Вытираюсь, не терпится выйти и обнять Арсения. Приоткрываю дверь.

Слышу голос Арсения. Тихий, напряжённый. Он стоит у окна, спиной ко мне, и говорит по телефону. Я не хочу подслушивать, но слова сами врезаются вслух.

– ...да, знаю. Сообщили уже. – Пауза. – Жив?.. Ранен, понял. Насколько серьёзно? В больницу увезли? Хорошо. Держите меня в курсе.

Отец. Он говорит об отце. Меня будто кто скидывает с облаков, в которых я пребываю всё утро.

Арсений замолкает, слушает собеседника. Потом трёт подбородок и машинально оглядывается на дверь.

Встречается взглядом со мной.

На секунду в его глазах – растерянность. Будто он не знает, как мне это преподнести. Но потом лицо становится привычно спокойным. Он заканчивает разговор, убирает телефон.

– Доброе утро, – говорит тихо.

Я выхожу из ванной, обхватывая себя руками. В комнате прохладно, или это меня трясёт от новостей.

– Что с отцом? – спрашиваю прямо.

Он смотрит на меня оценивая.

– Жив. Ранен, но, говорят, не критично. В больнице, под охраной.

Я киваю. Внутри – пустота. Ни облегчения, ни боли, ни радости. Просто пустота. Наверное, это и есть та самая точка невозврата, когда перестаёшь переживать за человека, который когда-то был для тебя целым миром.

– Хорошо, – говорю я. И это правда. Хорошо, что он жив. Наверное. Потому что я понимаю, что от одной ночи с Арсением в моей жизни вряд ли что изменится.

Арсений подходит ближе. Останавливается в шаге. И словно в подтверждение моих мыслей говорит.

– Соня, мне нужно уехать по делам. Ненадолго.

Я снова киваю.

– Хорошо.

– Тебе придётся побыть в полицейском участке, – он говорит это осторожно, будто боится моей реакции. – Там ты будешь в безопасности, пока я не вернусь.

Я снова киваю, как китайский болванчик.

– Сейчас мой человек привезёт одежду, – продолжает он. – Переоденемся и поедем.

– Хорошо.

Мы молчим. Я стою перед ним в одной футболке, босиком на холодном полу. Он в полотенце, со взлохмаченными после душа волосами. И между нами вдруг возникает эта неловкость. Будто ночи не было. Будто мы не были так близки, как только могут быть двое.

Неожиданно он притягивает меня к себе, обнимает. Я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхаю его запах.

– Всё хорошо? – спрашивает он тихо. – Не болит ничего?

– Нет, – шепчу я.

И почему-то от этого простого вопроса – «не болит ничего» – к горлу подступает ком. Глаза начинает жечь. Я не плачу. Я не буду плакать. Я сильная.

Он отстраняется, смотрит на меня. Тянется рукой, чтобы убрать прядь волос с лица. Заправить за ухо.

Я дёргаюсь.

Резко, инстинктивно, будто от удара. Отворачиваюсь, пытаясь выскользнуть из его рук, но он уже увидел и замер.

Я чувствую, как его пальцы застыли в воздухе. Как взгляд прикован к моему уху. К тому, что я так тщательно прятала все эти годы.

– Соня, – голос его изменился. Стал низким, опасным. – Кто это сделал?

Я молчу. Смотрю в сторону, чувствуя, как горит кожа. Как предательски дрожит подбородок.

Он осторожно берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к себе. Заставляет смотреть в глаза.

– Кто это сделал? – повторяет он. Медленно, чеканя каждое слово.

Я смотрю на него. На его глаза, в которых больше нет нежности – только холодная ярость. И от этого почему-то хочется плакать ещё сильнее.

– А ты как думаешь? – сиплю я.

Он смотрит ещё секунду. А потом крепко прижимает меня к себе. Целует в макушку, в висок, в губы.

– Сука, – шепчет он. – Убью. Всех убью, кто это сделал.

И я ломаюсь.

Слёзы текут сами, я даже не пытаюсь их сдерживать. Рыдания душат, вырываются наружу вместе с тем ужасом, который я носила в себе пять лет. Пять долбаных лет.

– Он сказал... – всхлипываю я, утыкаясь ему в грудь. – Сказал: «Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».

Арсений гладит меня по спине. Молчит. Только слышно, как бешено колотится его сердце.

А я плачу. Плачу за ту девочку, которой было пятнадцать. Которая сидела в подвале и не знала, увидит ли завтрашний день. Которая научилась прятать своё уродство за волосами и улыбаться, будто ничего не случилось.

Я думала, что справилась. Думала, что этот кошмар остался в прошлом. Но разревелась в руках мужчины, стоило ему только увидеть мой изъян, моё уродство.

– Прости, – шепчу я сквозь слёзы. – Я не хотела, чтобы ты видел. Оно уродливое, я знаю...

Он отстраняется. Берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.

– Слушай меня, – говорит он твёрдо. – Ты не уродливая. Ты самая красивая девушка на свете. А это... – он касается пальцем моего уха, нежно, осторожно, – это не уродство. Это шрам. И он не делает тебя уродливой.

– Но он же...

– Он говорит о том, что ты выжила, – перебивает Арсений. – Что ты сильная. Что ты справилась. И я обещаю тебе: тот, кто это сделал, ответит. Я найду его, чего бы мне это ни стоило.

Я смотрю на него. В его злые, решительные глаза. На сжатую челюсть. И чувствую, как внутри, там, где была застывшая боль, начинает таять лёд.

– Зачем тебе это? – шепчу я. – Я же просто...

– Ты не просто, – он целует меня в лоб. – Ты моя. И я никому не позволю тебя обижать.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как слёзы всё ещё текут. И мне хочется зарыться в него, спрятаться в нём.

Но в дверь неожиданно раздаётся стук, нарушая наше уединение.

Глава 17

Стук в дверь нарушает утреннюю тишину. Я мгновенно напрягаюсь, оценивая ситуацию. Должно быть, свои, но кто знает. Грачёв обещал привезти шмотки. Но привычка контролировать всё работает на автомате.

– Стой тут, – шепчу я Соне и иду к двери.

На полпути останавливаюсь. Оглядываю её. Она стоит в пижамной футболке, которая едва прикрывает бёдра, босиком, с мокрыми от слёз щеками и красными глазами. И ноги. Эти бесконечные ноги...

Во мне включается что-то первобытное. Не хочу, чтобы кто-то на неё смотрел. Вообще никто.

Я хватаю с кровати простыню, подхожу к ней и заворачиваю её, как ребёнка, закрывая всё, что можно закрыть. Она смотрит удивлённо, но молчит.

– Так лучше, – бурчу я, встречая её взгляд.

Она теперь только моя. И только я имею право видеть её такой.

Мысль приходит внезапно и бьёт под дых. Моя. Когда я успел начать так о ней думать? Я, который всегда держал дистанцию, никогда не подпускал никого близко. А эта девчонка просто взяла и сломала все мои барьеры.

Ночью, когда она уснула, я долго лежал и смотрел в потолок. И думал. Думал о том, какой я идиот. Что натворил. Я офицер, мать его, капитан полиции. Я должен был охранять её, защищать, а не пользоваться ситуацией. Не спать с ней. Не переходить эту чёртову черту.

Но в тот момент, когда она сама потянулась ко мне, когда попросила шёпотом, глядя в глаза, у меня отключился мозг. Начисто. Никаких клятв, никаких правил, никаких «нельзя» – обо всём забыл. Только она перед глазами была.

Я сорвался. И до сих пор прийти в себя не могу. Готов, как верный сторожевой пёс охранять то, что считаю своим.

Иду к двери, смотрю в глазок. Так и есть – Грачёв. Стоит, переминается с ноги на ногу, в руках пакеты.

Открываю.

– Заходи, – бросаю коротко, пропуская его внутрь.

Грачёв входит, окидывает комнату быстрым цепким взглядом. Останавливается на Соне, завёрнутой в простыню. И на его лице расплывается хитрая скользкая улыбочка, которую я терпеть не могу.

– Привет, – говорит он, кивая ей.

Я смотрю на него в упор. Молча. Жду, когда до него дойдёт.

А он как будто не понимает, улыбается ещё шире.

– А я привёз, как договаривались. Там джинсы, футболка, кофта... – он протягивает мне пакет, но сам продолжает смотреть на Соню. – Размер, надеюсь, угадал. На глаз прикидывал.

Я забираю пакет. Перехватываю его взгляд и бросаю короткий сердитый взгляд. Грачёв наконец понимает, что перешёл черту, и тут же становится серьёзным.

– Соня, иди переоденься, – я протягиваю ей пакет.

Она берёт пакет, скользит взглядом по нам обоим и быстро исчезает за дверью. Я слышу, как щёлкает замок.

– Ну рассказывай, – поворачиваюсь к Грачёву, начиная одеваться. Натягиваю трусы, джинсы.

Он стоит, прислонившись к стене, и в его глазах снова появляется этот чёртов блеск.

– А что рассказывать? – тянет он. – Операция прошла успешно. Взяли почти всех из тех, кто нападал. Твоя информация подтвердилась – это люди Уманова. Сомов именно с ним должен был сделку проводить.

– Значит, Уманов? – я замираю на секунду, это не самая хорошая информация. Его припереть к стенке будет сложно. – А с чего он вдруг сорвался?

– Пока не знаем. Работаем. Но факт остаётся фактом – это он напал на дом... – Грачёв запинается, – на дом Сомова.

Я киваю, натягивая футболку.

– Сомов где?

– В больнице. Под охраной. Раны серьёзные, но, говорят, выкарабкается.

Я киваю. Хорошо. Нет, плохо. Ебать, как всё запуталось. По мне, лучше было бы, чтоб Сомова пришили, но он отец Сони, а я не хочу, чтобы она переживала.

Грачёв смотрит на меня, ухмыляется.

– А у вас, я смотрю, ночка тоже та ещё выдалась? – он кивает на разбросанную одежду, на сбитую постель. – Утешали девчонку?

Я бросаю на него мрачный взгляд, а он не унимается.

– Ну чего ты? Я ж по-хорошему. Девчонка видная, после такого стресса... Утешить – святое дело. Я б тоже такую ут...

– Грачёв, – перебиваю его резко. – Я тебе утешу. Топай давай, за руль сядешь.

Он делает невинное лицо.

– А чё я? Я ничего...

– Как научишься язык за зубами держать, так и женщины к тебе потянутся. А пока – вали отсюда и жди в машине.

Он хмыкает, но спорить не рискует. Выходит, прикрыв дверь.

Я застёгиваю джинсы, когда из ванной выходит Соня. Одежда на ней висит – джинсы длинноваты, футболка мешком болтается, кофта вообще как с чужого плеча. Но она всё равно красивая.

И я даже рад, что шмотки такие бесформенные. Не хочу, чтобы кто-то пялился. Ни Грачёв, ни остальные в участке. Только я имею право видеть, какая она на самом деле.

– Нормально всё? – спрашиваю я.

Она кивает. Поправляет рукав, который всё время сползает.

– Поехали, – говорю я.

В машине Грачёв за рулём, мы с Соней сзади. Она сидит рядом, я чувствую тепло её тела, запах ванили, теперь я точно знаю, что это не духи какие-то, а её собственный запах. Хочется придвинуться ближе, взять за руку, но нельзя. Грачёв смотрит в зеркало заднего вида.

– Кстати, – говорит он, поглядывая то на дорогу, то на нас, – по операции. Уманова люди активно сдают позиции, сотрудничать решили. Допрашиваем.

– Хорошо, – киваю я. – Что по самому Уманову?

– Пока тишина. Ушёл в подполье, видимо. Но найдём.

Соня молчит, смотрит в окно. Я чувствую, как она напряжена.

– А папа где? – неожиданно спрашивает она.

Грачёв бросает взгляд на меня. Я киваю – можно.

– В третьей городской больнице, – отвечает он. – Палата отдельная. Охрана круглосуточно. Врачи говорят, состояние стабильное, идёт на поправку.

– Спасибо, – тихо говорит она.

И снова отворачивается к окну.

Я смотрю на неё и думаю о том, что сейчас придётся оставить её в участке. Одну. Среди чужих людей. Без меня. И от этой мысли внутри всё переворачивается. Не хочу её оставлять.

Мы подъезжаем к зданию. Выходим. Я веду её внутрь, провожаю до своего кабинета.

– Посидишь здесь, – говорю я, открывая дверь. – Это мой кабинет. Тут безопасно. Грачёв будет рядом, если что – сразу к нему обращайся.

Она кивает. Стоит посреди кабинета, маленькая, какая-то потерянная в этой бесформенной одежде.

– Я постараюсь быстро, – добавляю я.

Она смотрит на меня. В её глазах столько всего – страх, надежда, доверие. И я бы многое отдал, чтобы сейчас поцеловать её. Просто прижать к себе и поцеловать, чтобы она знала – я вернусь.

В дверь заглядывает опер из соседнего кабинета.

– Арс, там начальство вызывает, – говорит он.

– Иду.

Я смотрю на Соню. Киваю ей.

И выхожу, оставляя её одну. А на душе неспокойно.