Текст книги "Тайная страсть офицера (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава 4

(Арсений)

Я медленно убрал руку с её спины, понимая, что любое резкое движение сейчас выглядело бы как признание вины.

София всё ещё сидела, прижавшись ко мне боком, не до конца осознавая, где она и что происходит. Её пальцы машинально вцепились в мою футболку.

И это пиздец, как плохо выглядит со стороны.

Сомов стоял в дверях с виду спокойный, но я видел, как сжаты его руки в кулаки. Если я сейчас ему всё не объясню спокойно, то вылечу сейчас же. Надо было говорить осторожно и подбирать слова, пока он всё для себя не решил.

Я встал. Медленно. Так, чтобы было видно: оружие на тумбочке, руки пустые.

– У вашей дочери кошмар, – сказал я ровно. – Она кричала. Я услышал, пришёл проверить, вдруг грабители.

Сомов не ответил. Он смотрел не на меня – на неё. София, наконец, начала приходить в себя. Моргнула. Сфокусировалась. И только тогда поняла, кто стоит в дверях.

Её тело напряглось мгновенно.

– Папа… – хрипло выдохнула она.

Вот теперь ситуация стала по‑настоящему хреновой.

Аркадий Сомов, 55 лет, отец Софии

– Выходи, – сказал Сомов мне. – Сейчас же.

– Я… – она посмотрела на меня, потом снова на него. – Мне приснился сон. Он просто…

– Выходи, – повторил он ещё тише.

Она поджала губы. Я хотел наклониться за пистолетом, который лежал на тумбе.

– Он тебе сейчас не понадобится, – резко остановил меня Сомов.

Я послушно направился к двери, хотя разок приложить его кулаком ужасно хотелось. Что это за отец, который вместо того, что бы успокоить дочь идёт на разборки с охранником.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

– Я слушаю, – сказал Сомов.

Я не оправдывался. Не суетился. Это бесполезно с такими людьми.

– Я уже всё сказал. Хотите, чтобы повторил?

– Да.

– Я услышал крик. Решил проверить. Пришёл на её крики. Она спала и кричала. Я разбудил её и успокоил. Всё.

– Ты телохранитель, – сказал он. – Не психотерапевт.

– Ночью я – первый, кто реагирует, – ответил я. – Таковы правила безопасности.

Он медленно подошёл ближе. Слишком близко. Сделал это специально.

– Ты трогал мою дочь, – произнёс он тихо. – Я что тебе сказал вчера?

– Ваши слова я запомнил, – жёстче начал я. – Но я привык делать свою работу качественно. Если слышу крик – реагирую. Или вы предлагаете мне просто игнорировать звуки в вашем доме, как большинство ваших людей? Если так, то мне действительно здесь нечего делать.

Мы смотрели друг другу в глаза. Секунда. Две.

Я понимал, что рискую. Если он согласится со мной, это будет срыв операции. Придётся снова придумывать, как подобраться к нему поближе. Но я чувствовал, что Сомову врать нельзя. А я сказал правду насчёт работы. Именно так я и относился к ней. Серьёзно и дотошно. Может, поэтому так до сих пор не женился. Последняя бывшая так, и сказала, что я женат на своей работе.

Наконец, Сомов отступил на шаг.

– Ты знаешь, сколько людей хотят до неё добраться? – спросил он. – Сколько раз её пытались сломать, чтобы добраться до меня?

Я пожал плечами.

– Откуда мне это знать?

– Вот именно. Ты не знаешь. Но ты должен понимать, – продолжил он, – почему я сейчас решаю: оставить тебя в этом доме или выкинуть на хер.

– Понимаю, – ответил я. – Поэтому и действовал быстро. Без согласований. Или вы хотите, чтобы я за каждым "Да" к вам шёл?

Он усмехнулся.

– Ты слишком самоуверен для наёмника.

– Я не наёмник, – сказал я, прежде чем успел подумать.

Он прищурился.

– А кто ты тогда, Соколов?

– Тот, кто не врёт себе, – сказал я. – И не бросает человека в беде.

Он смотрел ещё пару секунд. Потом резко развернулся к двери.

– Это был последний раз, – бросил он. – Никаких личных контактов. Никаких разговоров. Никаких прикосновений. Ты – тень. Понял?

– Понял.

Он зашёл обратно в комнату к Соне.

Я остался стоять посреди коридора. Только сейчас понял, что кулаки сжаты до сих пор.

Я медленно разжал пальцы.

Пиздец.

Ещё к работе не приступил, а уже нервы на пределе. А всё из-за этой девчонки. Она слишком живая. Слишком настоящая. И вызывает у меня до хрена эмоций. Теперь вот ко всему прочему добавилось желание защитить её от всех. И от отца в том числе.

Я бросил последний взгляд на дверь, пытаясь представить себе, что он там делает. Успокаивает её как настоящий отец, или мозг выносит, как мне сейчас.

Буквально заставил себя развернуться и пойти от её комнаты. Надо держаться от неё подальше.

Но то, что девчонка травмированная это сто процентов. Слова Сомова только подтвердили это.

– Золушка, – тихо сказал я в пустоту. – Ты мне ещё проблем принесёшь.

И почему‑то был уверен в этом.

Я проснулся не сразу. Бессонная ночь не прошла без последствий.

Спать хотелось неимоверно, я еле разлепил глаза. Перед глазами в луче солнца, который лился из окна, высвечивались пылинки.

В голове – пусто, только тяжесть в теле, будто и не спал толком.

Мысли возвращались нехотя.

Мысли возвращались нехотя. Ночь. Крик. Сомов. Его слова.

Пиздец.

Я уже собирался повернуться на бок, когда уловил посторонний звук.

Шорох.

Я замер и медленно перевёл взгляд в сторону. И увидел её.

София стояла у стола, в полосе солнечного света. В моей комнате. Босая. В спортивных штанах и футболке. Волосы распущены, как всегда. Эта девушка не любила заплетать их, несколько прядей падали ей на лицо.

В руке у неё был мой пистолет.

Мой.

Холод сковал внутренности.

Она держала его неправильно. Слишком близко к себе. Пальцы напряжённые, неловкие. Она смотрела на оружие с попытки разобраться. И пыталась взвести затвор.

– Блядь… – беззвучно выдохнул я.

Кричать нельзя. Резко двигаться – нельзя. Напугается, дёрнется, нажмёт – и тогда всё. Конец операции, конец мне, конец ей.

Я медленно сел на кровати. Очень медленно. Так, чтобы даже тень не дёрнулась резко.

Она меня не заметила.

Я встал. Тихо босыми ногами по полу.

Она снова попыталась взвести. Не вышло. Брови нахмурились, губы сжались.

Чёртова упрямая девчонка.

Я был уже за её спиной, когда она, наконец, услышала движение. Резко обернулась.

Шаг вперёд. Рука – на её запястье. Крепко, но без рывка. Второй ладонью – за ствол, сразу уводя его в сторону, к окну.

– Тише, – сказал я негромко.

Она дёрнулась, но я уже контролировал движение. Пистолет смотрел в безопасную сторону. Её палец я аккуратно снял со спускового крючка.

Секунду мы стояли так. Слишком близко. Я чувствовал её дыхание. Чувствовал, как она напряжена вся.

– Ты с ума сошла? – тихо сказал я, не повышая голоса. – Ты хоть держать его в руках?

– Понимаю, – так же тихо ответила она.

Я забрал пистолет. Проверил магазин. Поставил на предохранитель. Положил на стол, подальше от неё.

Только потом посмотрел на неё снова.

– Зачем пришла?

– За ответом

Глава 5

(Соня)

Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком. Я чувствовала каждый его удар висками. А он стоял так близко, что моё запястье под его пальцами горело, а в ноздри щекотал его запах сугубо мужской, резкий, смешанный со смолистым, древесным ароматом его парфюма.

Я замерла.

Мой взгляд против воли скользит по нему. Он полуобнажённый. В одних низких спортивных штанах. Широкие плечи, чётко очерченные мышцы пресса, шрамы – неглубокие, белые, как метки, на груди волосы короткие, что добавляет ему мужественности. НИкогда не любила парней своего возраста. А Арсений не такой. Он… красивый. По-мужски красивый. И от этой мысли, и от его внезапной близости всё внутри вздрагивает и ползёт вниз, смутное, тёплое и абсолютно неуместное.

Я заставляю себя поднять глаза. Встретиться с его взглядом. Он смотрит на меня совершенно спокойно. Ни гнева, ни раздражения, ни того замешательства, которое бурлит во мне. Мужлан самый настоящий. Бесчувственный дуб.

– Ну так что? – выдыхаю я, и мой голос звучит немного хрипло, я откашливаюсь, пытаюсь выдержать его взгляд, не отводить глаз. – Ты мне поможешь?

Он не отвечает сразу.

– Не могу ответить, – наконец отвечает он.

– Почему? – Я невольно сжимаю свободную руку в кулак, напрягаюсь. Что он задумал? Я думала, он нормально соображает, а он...

– Потому что мне сначала надо поговорить со своими, – объясняет он, как ребёнку. – А чтобы это сделать, мне надо выехать в город. А если ты будешь специально ходить ко мне в комнату после запрета твоего отца… – он делает небольшую паузу, – боюсь, меня выпрут отсюда раньше, чем я успею хоть что-то узнать.

– Отец уехал, – бросаю я вызовом. – Или ты думаешь, я совсем дура?

Уголок его рта дёргается.

– Ну, судя по тому, что ты делала сейчас с пистолетом, появились сомнения.

Я чувствую, как по щекам разливается жар. От злости? От стыда? Не знаю.

– Я умею обращаться с оружием, – говорю сквозь зубы, выпрямляюсь во весь свой невеликий рост, будто это может что-то изменить.

– Ну да, ну да, – его тон бесит.

Он отпускает моё запястье, но не отходит. Просто скрещивает руки на груди, и от этого движения мышцы играют на плечах и предплечьях. Я с трудом заставляю себя смотреть ему в глаза.

– Не веришь? – прищуриваю глаза. – Давай поспорим. В тире. Я тебя уделаю.

Он фыркает, коротко и беззвучно.

– Вот ещё. Некогда мне с тобой тут в игры играть. На работу пора.

Он поворачивается к столу, берёт футболку, натягивает её одним резким движением. Ткань скрывает рельефы тела, и почему-то становится чуть легче дышать. И тут же – обидно.

– А пистолет, – он оборачивается, указывая подбородком на оружие на столе, – чтобы мой не трогала больше. Поняла?

Последнее слово сказано так резко, что хочется ему нагрубить.

– Не указывай мне, – шиплю я, поднимая подбородок. Голос дрожит, но я не могу с этим ничего поделать.

Он смотрит на меня ещё секунду, его взгляд скользит по моему лицу, по сжатым кулакам, по всей моей напряжённой позе. Потом он просто разворачивается и направляется к двери.

– Вечером, – бросает он уже на ходу, не оборачиваясь. – Если будет возможность, поговорю. А пока – делай вид, что меня не существует. Для твоего же блага.

Я чувствую, как его насмешливый взгляд скользит по моему лицу.

«Делай вид, что меня не существует». Легко ему говорить, такого не захочешь, заметишь.

– Я могу устроить тебе эту поездку. Легально.

Он медленно, с явным недоверием, поднимает одну бровь. Потом губы его растягиваются в лёгкой, скептической усмешке. Эта усмешка раздражает. Ондо сих порне воспринимает меня всерьёз.

– И как же? – спрашивает он, и в голосе сквозит откровенный скепсис. Как будто я предложила полететь на Луну.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – парирую я, бросая его же манеру говорить обрывками. Вижу, как ему не нравится.

Хорошо. Что не нравится, когда с тобой так же разговаривают? – злорадствую я.

– Главное – будь неподалёку, когда папа приедет сегодня вечером. Примерно в семь.

Его лёгкая усмешка сходит с лица. Брови сдвигаются, образуя ту самую резкую складку, что была между ними минуту назад.

– Что ты задумала? – спрашивает он строго.

Он сделал шаг ко мне, неосознанно сокращая дистанцию, и снова от него потянуло этим древесно-смолистым запахом, смешанным с теплом кожи.

Внутри всё опять задрожало, но я подавила это. Сейчас – не время.

– То, до чего ты никогда не додумаешься, – отвечаю я, позволяя себе самодовольную улыбку.

Вижу, как эта фраза задевает его, челюсть напрягается. Отлично.

Больше я ничего объяснять не буду. Пусть гадает. Пусть нервничает. Теперь он зависим от моего плана, как минуту назад я – от его решения.

Я выдерживаю его пристальный, которым он пытается вскрыть мою черепную коробку.

Не дожидаясь его ответа, я резко разворачиваюсь и выхожу. В ушах шумит кровь, руки немного дрожат.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, отсекая его и его вопросы. Я прислоняюсь спиной к прохладной деревянной панели и закрываю глаза. Только сейчас осознаю, как колотится сердце – уже не от страха или смущения, а от адреналина. От вкуса маленькой, но своей победы.

Разговор закончился так, какяхотела. Я перехватила инициативу. Я заставила его задуматься, отнестись ко мне серьёзнее. Одна вот только проблема – я не знаю, как вывезти Соколова в город. Ляпнула только чтобы стереть с его лица эту усмешку превосходства.

И теперь мне надо срочно что-то придумать.

Глава 6

Я сбегаю по лестнице, едва заслышав шум мотора во дворе. Семь вечера. Папа пунктуален, как швейцарские часы. Я тороплюсь перехватить его, выскакиваю на крыльцо, пока водитель ещё не заглушил двигатель.

Внутри всё дрожит от волнения. От того, что где-то за моей спиной, возможно, наблюдает пара карих глаз, ожидая моего «спектакля».

Папа выходит из машины. Сразу отмечает моё присутствие: недовольно сводит брови, устало трёт переносицу. Долгий день, тяжёлые разговоры. Сейчас ему хочется в кабинет, в кресло, в тишину, а тут я.

– Пап, – я подхожу ближе. – Мне нужно в город. Завтра.

Он останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, который я ненавижу больше всего, который значит, что папа меня уже подозревает.

– Зачем? – коротко спрашивает он.

– Краски закончились, – выпаливаю я заготовленную фразу. – Масло, кадмий жёлтый, умбра жжёная. Ещё лак.

– Недавно же купили, – он хмурится сильнее. – Маргарита Ивановна говорила, полный набор привозили. Курьером завтра доставят, скажи, что конкретно надо.

– Курьером не надо, – я делаю шаг к нему, заглядываю в лицо, пытаюсь поймать его взгляд. – Я хочу сама съездить. Мне нужно… – я запинаюсь. – Мне нужен воздух, пап. Просто выехать.

Он молчит. Опять смотрит, будто сканирует. С детства не люблю этот взгляд. Одно время даже было, что я подозревала его в чтении мыслей. Он всегда знал, когда я вру. Всегда.

– София, – голос у него ровный, спокойный. – Мне не нравится, что ты меня обманываешь.

Я чувствую, как щёки заливает краской. Опускаю взгляд. Пальцы машинально теребят край худи.

– Пап, прости, – виновато бормочу, свою вину лучше признать сразу, он тогда смягчается. – Просто я знаю, как ты относишься к моим поездкам. Думала, так проще будет. А мне… – я поднимаю глаза, позволяя прозвучать в голосе тому, что копилось месяцами. – Мне очень хочется поучаствовать. Завтра в художественной школе конкурс. Я устала взаперти сидеть.

Он молчит. Медленно идёт к дому, и я пристраиваюсь рядом, не отставая, чувствуя, как он обдумывает всё. В такой момент лучше не давать ему покоя, сейчас надо немного поныть. Сказать, как я несчастна.

– Я и так всегда одна, – говорю я обиженно. – И уже не спорю с тобой. Привыкла. Но конкурс… Я хочу свои силы попробовать. Хотя бы узнать, чего я на самом деле стою.

Он останавливается у двери.

– Ты и так знаешь, что хорошо рисуешь, – говорит он. – Разве тебе этого недостаточно?

– Ты тоже богат, – отвечаю я тихо. – Но почему-то продолжаешь работать. Мы все хотим большего. Так устроены. Ты сам мне об этом говорил.

Папа молчит. Долгих пять секунд, которые растягиваются в вечность. А потом – коротко выдыхает. Не улыбается, но морщины у глаз становятся чуть мягче.

– Ну хорошо, – говорит он. – Езжай. Только с Вадимом.

Внутри всё обрывается и взлетает одновременно. Вадим! Нет, только не Вадим! Этот бульдог с квадратной челюстью, который за десять лет работы ни разу не улыбнулся и дышит так, будто собирается кого-то задушить. И выглядит как маньяк. Но ожидала, что папа его первым предложит.

– Ой, нет, – я кривлюсь, даже не играя, отвращение самое настоящее. – Давай только не с ним. У этого Вадима рожа такая, что все разбегаются. Я хочу просто прийти на конкурс, не привлекая внимания, а он одним видом своим всех разгонит.

– Для этого я его и нанял, – невозмутимо отвечает папа.

– Ой, – говорю я с хорошо разыгранным удивлением. Хмурю лоб, поджимаю губы. – А Вадим, кажется, заболел. Я сегодня утром видела его, у него такой вид был… зелёный весь.

Папа резко оборачивается.

– В смысле – заболел? – в голосе металл. – Я ему за что тогда бабки плачу?

– Ну, не знаю, – пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально невинно. – Ты сам у него спроси. А то сегодня весь день только новенький за территорией наблюдает. Соколов.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. И я чувствую, как под этим взглядом плавится вся моя уверенность. Он знает. Нет, не знает – но чувствует. Чует ложь, как зверь. Но не может доказать.

– Твою мать, – выдавливает он сквозь зубы и решительно направляется в правое крыло.

– Пап! – кричу я ему в спину. – Так мне завтра ехать-то?

– Да подожди ты! – бросает он не оборачиваясь. – Разберусь сначала.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь одна в холле, прижимая ладони к пылающим щекам. Сделано. Первый шаг сделан.

И тут же накатывает стыд. Горячей, липкой волной. Вадим – старый охранник, он ещё при маме работал. У него внуки, дача, больная спина. А я ему в воду «пурген» подсыпала. И не только ему – ещё троим, кто должен был завтра заступать на смену.

Я заслужила немного счастья, – шепчу я себе, пытаясь заглушить мерзкий голос совести. – Я тоже хочу жить. Хотя бы один день. Хотя бы несколько часов. Даже ценой нескольких мужских жоп.

(Арсений)

– Соколов! К боссу.

Голос дежурного вырывает меня из тяжёлых мыслей. Я уже час вглядываюсь в экраны камер. Ночь. Двадцать три сорок. Весь день на ногах, и сейчас ещё «на ковёр».

Я киваю и иду к левому крылу. Спину сверлят взгляды тех немногих, кто ещё держится на ногах. Остальные – кто в сортире, кто уже в постели. Говорят, Надежда сегодня борщ дала всем испорченный. Или не доварила – версии множатся быстрее, чем количество пострадавших.

Но я знаю, что не в борще дело.

Проходя мимо лестницы, краем глаза замечаю свет в её комнате. Щель под дверью тонкая, как нитка, но я всё равно отворачиваюсь. Не смотреть. Не думать. Делай вид, что её не существует, самому бы теперь следовать этому правилу.

Подхожу к кабинету Сомова с тяжёлой дубовой дверью с латунной ручкой. Три коротких удара.

– Войдите.

Он сидит в кресле перед монитором. Сомов трёт переносицу, и я отмечаю, что жест у них с дочерью одинаковый. Я закрываю за собой дверь.

– Вызывали.

– Завтра, – говорит он, не глядя на меня, – едешь с Софией в город.

Я молчу. Внутри что-то дёргается. Не думал, что у неё получится. Думал, упрётся в отцовское «нет» и сломается. А она не сломалась.

Чёртова девчонка.

– Вас понял, – отвечаю ровно с каменным лицом.

Сомов поднимает голову. Смотрит на меня в упор, и этот взгляд я знаю хорошо. Так смотрят люди, которые готовы убить, если уличат во лжи.

– Качественно выполняй свою работу, Соколов, – говорит он, не напрягая голос. – Если с ней что-то случится, я тебя за яйца подвешу в старом сарае. Ты понял? И не посмотрю, какой там у тебя послужной список.

– Понял, – отвечаю я, глядя ему в глаза. – Но я и так сутки на ногах. Хотел бы отдыхнуть завтра.

Он усмехается.

– Я вроде на работу тебя нанял. Да это и не работа. Отдых. Свозишь Соню в школу. Там охраняемая территория, конкурс этот дурацкий. Сильно не устанешь.

Пауза. Я держу лицо.

– Я бы Вадима отправил, – продолжает Сомов, буравя меня взглядом, – но охрана вдруг внезапно заболела.Вся. Кроме тебя. Тебе не кажется это подозрительным?

Вот оно. Я чувствую, как воздух в кабинете густеет.

– Да нет, – говорю я спокойно, даже чуть устало, будто меня действительно не волнует, поеду я завтра в город или нет. – Это легко объяснить. Ребята обедали все вместе. Я последним пошёл. Возможно, суп был испорчен – вот их и пронесло. Мне супа не хватило. Я ел яичницу. Наверно, меня это и спасло.

Сомов молчит. Секунда. Две. Он смотрит на меня, и я позволяю себе лёгкую тень досады на лице: «ну надо же, с супом не повезло ребятам».

– Логично, – наконец произносит он, но в голосе всё равно сквозит недоверие. – Но я всё равно разберусь. С Надеждой поговорю. Если дело в ней…

Он замолкает, многозначительно, давая мне домыслить концовку. Я не домысливаю. Надежду, конечно, жаль, но дело важнее.

– Завтра в десять, – возвращается он к делу. – Ждёшь уже в машине. Конкурс начинается в двенадцать. Куда ехать, Соня скажет.

– Понял. Разрешите идти?

– Свободен.

Я выхожу из кабинета и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Завтра мы едем вдвоём. И от меня требуется только одно: находясь рядом с ней, держаться от неё подальше. Просто, блядь, непроходимый квест какой-то.

Я возвращаюсь в дежурку. На экранах камер – пустые коридоры, спящий дом, безлюдный двор. Я перевожу взгляд на правое крыло, на дверь в конце коридора, и вижу её силуэт.

Она стоит у окна. Просто смотрит.

Я отворачиваюсь.

Девчонка отчаянная и прёт напролом. Это опасная смесь – отчаяние и решимость. Она готова на всё, лишь бы вырваться. А я – тот самый трап, по которому она надеется сбежать.

Только вот она не знает, что я здесь не для того, чтобы помогать бегству. Я здесь, чтобы посадить её отца.

В груди саднит. Я приказываю себе не думать об этом. Надо думать о задании. О том, что завтра надо быть профессионалом. Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений, никаких глупых мыслей о том, как она пахнет ванилью и яблоками, как у неё дрожат ресницы и как она злится, когда боится.

Я смотрю на монитор. Её силуэт исчез из кадра, наверно, ушла спать. А я остаюсь вглядываться в пустой экран, чувствуя, как под рёбрами пульсирует что-то тревожное, липкое, совсем не профессиональное.

Завтра будет сложный день.