Текст книги "Охоться на меня (ЛП)"
Автор книги: Бьянка Коул
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 34
Айрис
Рука Алексея ложится мне на поясницу, когда мы проходим через стеклянные двери. Это прикосновение успокаивает меня, напоминает, что я иду на это не одна.
Внутри мраморного вестибюля эхом разносятся наши шаги. Федеральные маршалы стоят по стойке смирно возле контрольно-пропускного пункта службы безопасности, их выражения лиц тщательно нейтральны, но язык тела кричит о враждебности.
– Удостоверения личности и оружие. – В голосе главного маршала нет ни капли теплоты.
Николай предъявляет свое удостоверение первым, его движения неторопливы. Дмитрий следует его примеру. Я протягиваю свои водительские права, наблюдая, как маршал изучает их так, словно никогда раньше их не видел.
Они намеренно затягивают.
– Вытяните руки. – Подходит другой маршал с жезлом металлоискателя.
Я подчиняюсь, чувствуя, как палочка с нарочитой медлительностью скользит по моему телу. Позади меня Алексей переносит свой вес – признак того, что он теряет терпение. Его пальцы барабанят по бедру в том быстром ритме, который означает, что его мозг лихорадочно работает.
Процедура проверки безопасности занимает пятнадцать минут, хотя должна была занять пять. Каждый карман проверяется дважды. Каждое удостоверение личности сканируется повторно. Маршалы общаются по радио с преувеличенной официальностью, заставляя нас ждать, пока они «проверят полномочия», которые были проверены несколько дней назад.
Психологическая война. Дают нам понять, что мы находимся на их территории и подчиняемся их правилам.
Я сохраняю непроницаемое выражение лица, отказываясь доставлять им удовольствие видеть раздражение.
Наконец, они жестом приглашают нас пройти к лифтам. Дмитрий нажимает кнопку четырнадцатого этажа, и двери с тихим шипением закрываются.
В тот момент, когда мы оказываемся в лифте, напряжение спадает. Николай смотрит на часы. Эрик расположился снаружи, наблюдая за всеми точками входа и маршрутом нашего отхода, если что-то пойдет не так.
Рука Алексея находит мою между нами.
Его пальцы переплетаются с моими, жест почти абсурдно нежный, учитывая, куда мы направляемся. Я смотрю на него и обнаруживаю, что его зеленые глаза уже смотрят на меня, а не на номера этажей по возрастанию.
Он сжимает мою руку один раз. Молчаливое обещание.
Николай наблюдает за нами с тем непроницаемым выражением, которое носит, как броню, – отчасти одобрение, отчасти расчет, весь деловой.
Лифт звонит, когда мы проезжаем десятый этаж.
– Все внешние положения зафиксированы. – Голос Эрика потрескивает в скрытом наушнике, прижатом к моему уху. – У вас есть семь минут с момента обострения ситуации.
Семь минут, чтобы убраться отсюда, прежде чем начнется ад.
Приближается четырнадцатый этаж.
Двери лифта раздвигаются, открывая стерильный коридор, в котором пахнет промышленным очистителем и отфильтрованным воздухом. Директор Кендалл ждет у входа в конференц-зал 1407, ее поза напряжена, руки скрещены на груди.
Она не здоровается.
Мы входим в комнату – обстановка та же, что и в прошлый раз. Длинный стол, неудобные стулья, кувшины с водой, к которым никто не прикасается. Кендалл садится во главе стола. Заместитель директора Уолш сидит справа от нее, генерал Хокинс слева. Трое против четырех, за исключением того, что мы все знаем, что количество не имеет значения.
Мы устраиваемся напротив них. Николай в центре, Дмитрий справа от него, я слева от него, Алексей рядом со мной.
Кендалл не ждет, пока мы все устроимся.
– Кража секретных материалов. Заговор с целью шпионажа. Вымогательство у государственных чиновников. – Каждое обвинение звучит как удар молотка. – Это преступления, которые вы совершили только за последние семьдесят два часа. У нас есть доказательства. У нас есть свидетели. У нас есть ваши цифровые подписи во всех системах, на доступ к которым у вас не было разрешения.
Ее взгляд скользит по нам, задерживаясь на мне.
– Вам грозит пожизненное заключение. Всем вам. – Она наклоняется вперед, кладя ладони на стол. – Если только вы не вернете все, что украли, и не подвергнетесь допросу о ваших методах и контактах.
Угроза тяжело повисает в переработанном воздухе.
Николай не реагирует. Не моргает. Не ерзает на стуле.
– Если мы преступники, – говорит он идеально взвешенным тоном, – то почему мы здесь, а не под стражей?
Вопрос разлетается, как граната.
Пальцы Уолша барабанят по столу. Челюсти Хокинса сжимаются. Глаза Кендалл сузились, и в ее профессиональной маске появилась первая трещина.
Никто не отвечает.
Потому что мы все знаем почему. Потому что наш арест означает, что файлы станут достоянием общественности. Потому что взятие нас под стражу запускает переключатель, который мы встроили в каждую резервную копию, в каждый скрытый кэш, в каждый страховой полис, который мы разбросали по даркнету.
Кендалл быстро приходит в себя. – Эта встреча – любезность...
– Нет. – Я встаю, стул скрипит по линолеуму. – Эта встреча для устранения ущерба.
Все взгляды следят за мной, когда я подхожу к доске, установленной на дальней стене. На мне костюм цвета древесного угля, сшитый на заказ профессионалом, такая броня, которая привлекает внимание, не требуя его. На моих платиновых волосах отражается флуоресцентный свет, когда я снимаю колпачок с маркера для сухого стирания.
Я начинаю писать.
Проект "Паслен "
Ниже я разделяюсь на подкатегории. Источники финансирования. Цепочки авторизации. Оперативные сроки.
– Директор Кендалл, – говорю я, не оборачиваясь, – вы санкционировали эти операции?
Маркер скрипит по доске, когда я добавляю еще одно имя – сенатор Харрисон.
– Это секретная информация... – начинает Кендалл.
Я поворачиваюсь к ней лицом. – Вы заявляете о засекреченном статусе программы, которая убивала американских граждан?
Эти слова пронзили ее возражения, как лезвие.
– Это не секретная операция. – Я выдерживаю ее взгляд, отказываясь моргать. – Это преступный сговор.
Дмитрий швыряет через полированный стол папку из плотной бумаги. Она приземляется прямо перед Кендалл с мягким стуком, который каким-то образом придает ей вес.
– Банковские переводы, – говорит он, его акцент слегка усиливается. – Оффшорные счета. Подставные корпорации, направляющие платежи очень конкретным лицам.
Он откидывается назад, сцепив пальцы под подбородком.
– Генерал Хокинс получил четыреста тысяч долларов за восемнадцать месяцев. Заместитель директора Уолш – триста двадцать тысяч. Оба платежа были направлены через вторичные счета Sentinel Operations.
Температура в помещении падает.
Кендалл открывает папку размеренными движениями, ее лицо ничего не выражает, когда она просматривает первую страницу. Но я улавливаю это – микроскопическую напряженность вокруг ее глаз, то, как сбивается ее дыхание на полсекунды, прежде чем она успокаивается.
Уолш не утруждает себя тем, чтобы скрыть свою реакцию. Его рука прижимается к столу, костяшки пальцев белеют. Мускул дергается на его челюсти.
Хокинс пытается выглядеть беззаботным, откидываясь на спинку стула с наигранной небрежностью. Но другая его рука сжимается в кулак под столом, где, как он думает, мы этого не увидим.
Любители.
– Это ничего не доказывает, – говорит Кендалл, но в ее голосе не хватает убежденности. – Финансовые отчеты могут быть сфабрикованы...
– А они могут? – Улыбка Дмитрия не касается его глаз. – Потому что у меня есть коды аутентификации, временные метки транзакций и цифровые подписи, которые будут иметь силу в любом суде, который вы выберете.
Он делает паузу, позволяя словам осмыслиться.
– То, на что вы смотрите, составляет примерно пять процентов от того, что мы приобрели. – Он разглаживает невидимую складку на своем пиджаке. – Остальные девяносто пять процентов содержат информацию о каждом платеже, каждом разрешении, каждом отдельном человеке, участвовавшем в операциях Sentinel за последние восемь лет.
У Уолша начинает дергаться глаз.
Алексей перемещается рядом со мной, это движение привлекает внимание, как луч прожектора. Он достает телефон из кармана, нарочито медленно прокручивая его.
– Генерал Хокинс, – говорит он непринужденным, почти дружелюбным тоном. – Как поживает ваша дочь Сара? Все еще в Стэнфорде?
Хокинс застывает. Каждый мускул в его теле напрягается.
– Впечатляющие исследования в области биоинженерии, если я правильно помню. – Пальцы Алексея продолжают лениво скользить по экрану. – Ее доклад о приложениях CRISPR был особенно увлекательным.
Угроза не обязательно должна быть явной.
Уолш полностью перестает дышать. Лицо Хокинса бледнеет, челюсть беззвучно двигается.
Николай наклоняется вперед, снова привлекая их внимание к себе. В его голосе слышатся плавные, опасные нотки клинка, выскальзывающего из ножен.
Пальцы Кендалл барабанят по папке в ритме стаккато, который выдает расчеты, происходящие за ее идеально собранной внешностью. Она обменивается взглядом с Уолшем, затем с Хокинсом – безмолвное общение, выработанное годами работы в условиях синхронизированной бюрократии.
Я распознаю сдвиг. В тот момент, когда стратегия меняется с нападения на выживание.
– Чего ты хочешь? – Наконец спрашивает Кендалл, ее плечи почти незаметно опускаются. Первая искренняя готовность к переговорам пробивается сквозь ее профессиональную броню.
Николай не колеблется, не злорадствует. Чистый бизнес.
– Полное расследование операций Sentinel. Федеральный надзор с ежеквартальными публичными отчетами. – Он отмечает каждый пункт с клинической точностью. – Иммунитет к действиям Ивановых по получению этих разведданных. Публичное заявление о том, что проект «Паслен» был несанкционирован и прекращен, вступает в силу немедленно.
Он делает паузу, не сводя стальных глаз с Кендалл.
– И Айрис Митчелл получает полное оправдание за любые предполагаемые нарушения, совершенные в ходе расследования убийства ее родителей.
У меня сжимается в груди. Он включил меня. Сделал мою свободу неоспоримой.
Челюсть Уолша двигается, в тишине слышен скрежет зубов. – Вы требуете, чтобы мы признались в преступных операциях...
– Мы требуем, чтобы вы сказали правду. – В голосе Дмитрия звучит утонченная угроза. – Считайте это новой концепцией.
Хокинс ерзает, кожаное кресло скрипит под ним. – Разведывательное сообщество никогда не примет эти условия. Вы просите нас ликвидировать систему оперативной безопасности...
– Я прошу вас убрать программу убийств. – Я делаю шаг вперед, упираясь руками в стол. – Есть разница.
Кендалл с нарочитой аккуратностью закрывает папку. – А если мы откажемся?
Улыбка Алексея не касается его глаз. – Тогда мы опубликуем все.
Он кладет свой телефон на стол между нами, экраном к ним. Таймер ведет обратный отсчет – осталось двенадцать часов и сорок три минуты.
– Журналисты получат файлы в ближайшие двенадцать часов, если Алексей не остановит отправку. Публикации с указанием времени запланированы во всех крупных изданиях. Washington Post. New York Times. Guardian. – Каждое имя наносится как удар по телу. – Мы даем им имена, операции, цепочки финансирования, подписи под разрешениями.
Его палец зависает над экраном.
– Вашей карьере конец. Ваши агентства распадутся. Ваши семьи получают внимание от всех разведывательных агентств, которые годами пытались разоблачить это.
Наступает тишина, нарушаемая только мягким гулом вентиляции.
Плечи Кендалл опускаются. – Нам нужно время...
– У тебя есть время, пока не истечет время до отправки. – Николай встает, с текучей деловитостью застегивая пиджак. – Делай свой выбор.
Кендалл, прищурившись, смотрит на него, а затем продолжает читать контракт, составленный Николаем. Закончив, она берет ручку и подписывает документ, передавая его Уолшу, а затем Хокинсу.
– Иммунитет от судебного преследования за деятельность по сбору разведданных, проведенную в период с 15 марта по настоящее время. – В голосе Кендалл звучит профессиональная отстраненность, но ее рука дрожит, когда она протягивает подписанное соглашение через стол. – Полное расследование операций Sentinel начнется в течение семидесяти двух часов. Публичное заявление о прекращении проекта Паслен будет опубликовано завтра в девять утра.
Николай кивает один раз. – Приемлемо.
Он складывает документ и засовывает его во внутренний карман пиджака. Движение кажется небрежным, но я улавливаю напряжение в его плечах – осознание того, что бумажные обещания ничего не значат без рычагов для их выполнения.
Кендалл встает, разглаживая свой блейзер. – Файлы, которые вы отправите журналистам...
– Останутся в их распоряжении. – Тон Алексея не терпит переговоров. – Страховка.
– Это не было частью...
– Будет. – Прерывание Николая звучит абсолютно категорично.
Хокинс отодвигается от стола, стул скрипит по линолеуму. Его челюсть работает, скрежет зубов слышен в рециркулированном воздухе. – Это еще не конец.
В этих словах тяжким грузом звучит невысказанная угроза.
– Нет, – соглашается Дмитрий с острой, как лезвие, улыбкой. – Это не так.
Поскольку мы все понимаем реальность, стоящую за подписанными соглашениями и согласованными условиями, они отпускают нас, потому что уничтожить нас – значит уничтожить самих себя. Но в тот момент, когда этот расчет меняется, в тот момент, когда наша полезность истекает или наше кредитное плечо ослабевает...
Ножи вылезут наружу.
Мы направляемся к двери в размеренном молчании. Рука Алексея ложится на мою поясницу, пальцы распространяют собственническое тепло сквозь ткань моего костюма.
Позади нас голос Кендалл прорывается сквозь наше отступление. – Митчелл.
Я останавливаюсь, полуобернувшись.
Выражение ее лица остается профессионально нейтральным, но в глазах появляется более острый блеск. Возможно, предупреждение. Или осознание того, кем мы стали друг для друга – постоянной ответственностью в мире, который торгует чистыми ликвидациями.
– Не заставляй меня сожалеть об этом.
Эти слова звучат как обещание и угроза в равной степени.
Я не отвечаю. Просто поворачиваюсь и следую за Николаем к выходу, чувствуя, как взгляд Кендалл следит за мной, пока дверь не закрывается.
Эпилог
Айрис
Три недели спустя комплекс Ивановых уже не похожа на крепость, а больше на дом.
Я прислоняюсь к кухонному островку, наблюдая, как София пытается объяснить Эрику теорию современного искусства, пока он чистит свой Glock. Катарина сидит рядом с ним, переводя академический энтузиазм Софии в нечто, напоминающее связные предложения.
– Я говорю, что цветовые поля Ротко создают эмоциональный резонанс благодаря цветовым соотношениям...
– Он рисовал прямоугольники. – Эрик не отрывает взгляда от своего оружия. – Большие прямоугольники.
– Большие многозначительные прямоугольники. – За раздражением Софии скрывается неподдельная привязанность.
В другом конце комнаты Дмитрий разливает вино, в то время как Таш примостилась на стойке рядом с ним, болтая ногами, как ребенок. Она пыталась убедить его, что его коллекция костюмов нуждается в «разнообразии», выходящем за рамки оттенков синего.
– Темно-синий – это не утверждение, Дмитрий. Это капитуляция.
– Темно-синий – это классика. – Он протягивает ей бокал, задерживая пальцы на ее руке. – В отличие от того кошмара, в котором ты была на благотворительном аукционе Вандербильта.
– Этой «катастрофой» был Диор, ты, обыватель.
– Оно было винтажным.
Таш бросает кусок хлеба ему в голову. Он ловит его, не глядя.
Николай сидит во главе массивного обеденного стола, просматривая что-то в своем планшете с той сосредоточенностью, которую он излучает. София прервала лекцию по теории искусства, чтобы устроиться у него на коленях.
– Ты работаешь во время семейного ужина?
– Я гарантирую, что у нас все еще есть средства для финансирования семейного ужина. – Но он откладывает планшет в сторону, обнимая ее за талию.
Алексей выходит из винного погреба с бутылкой, которая, я знаю, стоит больше, чем моя первая машина. Он пробыл там пятнадцать минут, а это значит, что на самом деле он проверял каналы безопасности и проводил диагностические проверки сети поместья.
От старых привычек трудно избавиться.
– Ты нашел то, что искал? – Я принимаю предложенный им бокал вина.
– Всегда. – В его улыбке есть значение, понятное только мне.
Дмитрий прочищает горло. – Так когда мы им скажем?
Таш толкает его в ребра. – Ты сказал, что решишь сам.
Дмитрий пожимает плечами. – Думаю, пора.
– Мы беременны, – выпаливает Таш, затем морщится. – То есть, я беременна. Дмитрий просто предоставил генетический материал.
Комната взрывается.
София вскакивает с колен Николая, чуть не опрокидывая его бокал. Катарина ахает, прижимая руки ко рту. Эрик опускает свой Glock.
– Какой срок? – София уже обнимает Таш, которая выглядит одновременно взволнованной и испуганной.
– Десять недель. – Самообладание Дмитрия дает трещину ровно настолько, чтобы под ним проявились неподдельные эмоции. – Мы узнали три дня назад.
Николай встает, обходя стол с хищной грацией. – Поздравляю, брат. – Он сжимает плечо Дмитрия, затем заключает его в редкие для себя объятия.
Эрик следует за ним, его версия привязанности более сдержанная, но не менее искренняя. – Ты будешь хорошим отцом.
– Лучше, чем у нас, – бормочет Дмитрий.
– Низкая планка, – соглашается Эрик.
Алексей пересекает кухню, заключая Таш в объятия, которые поднимают ее на ноги. – Ты будешь самой ужасающей матерью в Бостоне.
– Ты чертовски прав. – Она смеется, когда он опускает ее на землю. – Этот ребенок получает уроки самообороны еще в утробе матери.
– Я возьму на себя обучение, – предлагает Эрик.
– Ни в коем случае. – Дмитрий возвращается к своему обычному самообладанию. – Мой ребенок не будет учиться боевым приемам до того, как научится ходить.
– Ваш ребенок будет Ивановым, – указывает Николай. – Боевые навыки входят в стандартную комплектацию.
София возвращается с игристым сидром, вкладывая его в руки Таш. – Вот почему ты избегала вина сегодня вечером.
– Я всего избегала. – Таш морщится. – Утренняя тошнота – жестокая шутка. Это тошнота на весь день.
Я наблюдаю за этим обменом репликами, тепло разливается по моей груди. Бокал вина, который сейчас стоит нетронутым рядом с тарелкой Таш, имеет смысл. Обычно она выпивает с Дмитрием на брудершафт, и её терпимость к алкоголю известна в их кругу.
– Сначала мы расскажем семье, – объясняет Дмитрий, его рука касается поясницы Таш. – Официальное объявление будет сделано позже, после первого триместра.
– Очевидно. – Катарина уже светится от возбуждения. – Но мы можем начать планировать прямо сейчас, верно? Дизайн детской, цветовые решения...
– Нет. – В голосе Дмитрия звучит абсолютная властность. – Мы не обсуждаем цветовые схемы по крайней мере шесть месяцев.
Алексей возвращается ко мне, переплетает свои пальцы с моими и нежно сжимает. От простого прикосновения по моей руке пробегает электрический ток. Его губы касаются моего уха, когда он наклоняется, его теплое дыхание касается моей кожи.
– Нам тоже нужно вернуться к попыткам завести ребенка, детка, – шепчет он. – Мне нужно, чтобы ты была беременна.
У меня перехватывает дыхание. Собственничество в его голосе вызывает жар внизу моего живота. Три недели назад его желание оплодотворить меня было фантазией, которая одновременно пугала и волновала меня. Теперь, наблюдая за румянцем на лице Таш, несмотря на ее жалобы, я ловлю себя на мысли, на что это было бы похоже – вынашивать ребенка Алексея, смешивать наши ДНК, создавать то, что ни один из нас не может взломать или контролировать.
– Это мои биологические часы внезапно тикают? – бормочу я, но мое тело предает меня. Мой пульс учащается от его прикосновения, когда его большой палец рисует круги на моем запястье.
– Все идет своим чередом. – Его глаза темнеют, когда он удерживает мои. – Мне нужно увидеть тебя с моим ребенком.
Алексей поворачивается к группе, повышая голос. – Нам нужно достать шампанское из погреба. Отпразднуем как следует.
Таш морщится, глядя на свой искрящийся сидр. – Ты хочешь, поиздеваться надо мной?
– Не волнуйся, – говорит Алексей с преувеличенно жалостливой улыбкой. – С генами Дмитрия твой ребенок, вероятно, не родится с двумя головами. Самое большее, полторы.
Выражение лица Дмитрия могло заморозить адский огонь. – Забавно, братишка.
– Пойдем, – Алексей тянет меня за руку, ведя к лестнице в подвал. – Давай найдем что-нибудь достаточно дорогое, чтобы выпить его по этому случаю.
Я спускаюсь за ним по узкой лестнице, его пальцы все еще переплетены с моими. Температура падает по мере того, как мы спускаемся, но все, что я чувствую, – это тепло, разливающееся по моему телу при мысли о том, что я останусь с ним наедине, в окружении бутылок и темноты.
Дверь винного погреба со щелчком закрывается за нами, обрывая болтовню наверху. Пальцы Алексея сжимаются вокруг моих, когда он ведет меня глубже между рядами бутылок, температура падает с каждым шагом.
– Ты же знаешь, мы пришли сюда не за шампанским, – говорю я, наблюдая за его движениями в тусклом освещении.
Алексей поворачивается ко мне, в его глазах отражается мягкий свет ламп в подвале. – Нет, не за ним. – Его рука скользит по моей талии, притягивая меня к себе. – Видеть лицо Дмитрия... знать, что Таш носит его ребенка...
Его ладонь перемещается к моему животу, собственнически проводя по нему. – Я хочу, чтобы все знали, что ты моя точно так же.
У меня перехватывает дыхание. – Предполагается, что мы празднуем их новость.
– Мы празднуем. – Его губы касаются моего уха. – Создав нашу собственную.
Прежде чем я успеваю ответить, он разворачивает меня и наклоняет над деревянным дегустационным столом в центре погреба. Мои ладони прижимаются к полированной поверхности, когда он поднимает мою юбку, обнажая нижнее белье.
– Кто-нибудь может спуститься...
– Позволь им. – Его рука опускается на мою задницу с резким треском, который эхом разносится по подвалу. Я ахаю, от укола боли, по моей коже разливается восхитительное тепло.
– Они должны знать, что я с тобой делаю. – Раздается еще одна пощечина, на этот раз сильнее. – Хочу убедиться, что мой ребенок пустит корни внутри тебя.
Он наносит еще три шлепка подряд, каждый сильнее предыдущего, пока я, всхлипывая, не хватаюсь за край стола.
Алексей опускается на колени позади меня, стягивая мое нижнее белье до лодыжек. Прохладный воздух касается моей разгоряченной кожи как раз перед тем, как это делает его рот. Его язык скользит между моих складочек, заставляя меня вскрикнуть. Его руки сжимают мои бедра, раздвигая меня шире, пока он поглощает меня с голодной точностью.
– Боже, Алексей... – я прижимаюсь к его лицу, бесстыдная в своей потребности.
Его язык кружит по моему клитору, прежде чем погрузиться внутрь меня, влажные звуки его рта непристойны в тишине подвала.
Его язык безжалостно скользит у меня между ног, лаская и посасывая. Я хватаюсь за край деревянного стола, костяшки пальцев побелели, ноги дрожат, удовольствие нарастает с каждым ударом.
– Черт, да, прямо здесь... – Мои слова растворяются в отчаянных стонах, когда Алексей скользит двумя пальцами внутрь меня, сгибая их, в то время как его язык быстро скользит по моему клитору.
Двойное ощущение ошеломляет. Моя спина выгибается дугой, напряжение нарастает с каждым толчком его пальцев, каждым круговым движением его языка.
– На вкус, ты как гребаный рай, – рычит он в меня, его горячее дыхание обжигает мою чувствительную плоть. – Я собираюсь заставить тебя кончить так сильно, а потом наполню эту прелестную киску своим семенем.
Это грязное обещание подталкивает меня ближе к краю. Мои бедра начинают дрожать, внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев.
– Вот и все, детка. Кончи для меня. Дай мне почувствовать это.
Оргазм обрушивается на меня без предупреждения, вырывая крик из моего горла, который эхом разносится по подвалу. Мое тело сотрясается в конвульсиях, волна за волной наслаждение распространяется наружу.
Еще до того, как первая волна схлынула, Алексей оказывается позади меня, отводя мои бедра назад. Он входит в меня одним жестоким толчком, лишая меня дыхания.
– Черт! – Я кричу, продолжая обнимать его, пока он растягивает меня.
– Ты чувствуешь это? – Он снова врезается в меня, его хватка оставляет синяки на моих бедрах. – Эта киска принадлежит мне. Каждый. Блядь. Дюйм.
Каждое слово сопровождалось яростным ударом, от которого стол под нами скрипел.
– Скажи это, – требует он, запуская руку мне в волосы и оттягивая голову назад. – Скажи мне, чья это пизда.
– Твоя! – Я задыхаюсь, когда он безжалостно входит в меня, влажные звуки наших тел соприкасаются неприлично громко. – Она твоя, Алексей!
– И что мне с ней делать?
– Наполни меня, о боже, наполни меня своей спермой, – стону я, встречая его толчки с таким же отчаянием.
– Я собираюсь оплодотворить эту идеальную гребаную киску, – пыхтит он, прижимаясь бедрами к моей заднице. – Положить своего ребенка глубоко в тебя и наблюдать, как ты растешь вместе с ним.
Его пальцы крепче сжимают мои волосы, откидывая мою голову назад под таким углом, что мой позвоночник выгибается дугой. Эта поза обнажает мое горло и прижимает мою задницу к нему еще сильнее.
– Посмотри на эту жадную пизду, – рычит Алексей, его голос понижается до того уровня, от которого у меня все сжимается между ног. – Доит мой член так, словно ей отчаянно нужна моя сперма. Ты была создана для этого, не так ли? Создана, чтобы быть моей личной игрушкой для размножения.
Эта деградация вызывает во мне шок возбуждения, такой сильный, что это почти причиняет боль. Мои стенки трепещут вокруг него, вырывая мрачный смешок из его горла.
– Вот и все. Твоя киска знает, что ей нужно, даже если твой мозг слишком упрям, чтобы признать это. – Он врезается в меня сильнее, деревянный стол скрипит по каменному полу. – Я собираюсь наполнить тебя так сильно, что моя сперма будет вытекать из тебя в течение нескольких дней. Собираюсь держать тебя прикованной к своей кровати, с отверстиями, доступными всякий раз, когда я захочу наполнить тебя.
Его рука двигается, чтобы схватить меня за горло, оказывая достаточное давление, чтобы мое зрение расплылось по краям.
– Каждый раз, когда ты будешь думать, что ты опустошена, я буду снова наполнять тебя. Заставлю тебя постоянно истекать моим семенем, пока это не понадобится. – Его ритм становится сбивчивым, его хриплое дыхание у моего уха. – Я собираюсь смотреть, как набухают эти сиськи, как округляется живот. И все будут знать, кому ты, блядь, принадлежишь.
Его хватка на моем горле усиливается, когда он наклоняется ближе, прижимаясь губами к моему уху.
– Скажи это, Айрис. Скажи мне, кто ты.
– Твоя... твоя игрушка для размножения, – выдыхаю я, шок и возбуждение смешиваются, когда грязные слова слетают с моих губ.
– И? – Его рука отпускает мое горло, чтобы шлепнуть меня по заднице достаточно сильно, чтобы оставить отпечаток ладони.
– Твой инкубатор, – хнычу я, мой мозг отключается от унижения и удовольствия.
– Совершенно верно. Мой личный гребаный инкубатор. – Он входит так глубоко, что я чувствую, как он касается моей шейки матки. – И я собираюсь заполнить каждый дюйм тебя.
Эти слова разрушают мою последнюю связную мысль. Оргазм пронзает меня с чудовищной силой, каждый мускул сжимается, удовольствие взрывается по моим нервным окончаниям. Я выкрикиваю его имя, звук грубый и надломленный, эхом отражающийся от каменных стен.
Алексей следует за мной секундой позже с гортанным стоном, его бедра дергаются, когда он опустошает себя глубоко внутри меня. Я чувствую каждый импульс его оргазма, тепло, наполняющее мое нутро, когда он прижимается ко мне, следя за тем, чтобы каждая капля оставалась во мне.
– Черт, – выдыхает он мне в плечо, продолжая двигаться неглубокими толчками. – Ты так хорошо принимаешь меня. Так чертовски идеально.
Прежде чем я успеваю отдышаться, он вырывается и поднимает меня на руки, как будто я ничего не вешу. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его талии, голова опускается на его плечо, когда по мне проходят толчки удовольствия.
Он несет меня к маленькому кожаному креслу, стоящему в углу подвала, садится и осторожно сажает меня к себе на колени. Мои бедра наклоняются под углом, который удерживает все внутри, его рука собственнически лежит на нижней части моего живота.
– Оставайся так, – бормочет он, убирая влажные волосы с моего лица. – Позволь им укорениться.
Нежность в его голосе разрывает что-то в моей груди. Я утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая его аромат – сандалового дерева, дорогого вина и чего-то уникального для Алексея.
– Ты – мой мир, детка. – Его пальцы вырисовывают узоры на моей коже, теперь почтительно, а не требовательно. – Вся моя гребаная вселенная.
Слезы щиплют мне глаза. Я смаргиваю их, но одна вырывается, стекая по моей щеке.
– Я люблю тебя. – Сейчас слова даются легче, чем в первый раз. – Больше, чем я думала, что смогу кого-либо любить.
Его руки сжимаются вокруг меня, одна ладонь обхватывает мой затылок. – Когда я нашел тебя, я думал, что ты просто еще одна проблема, которую нужно решить. Еще одно уравнение, которое нужно разгадать.
– А теперь? – Мой голос едва слышен, как шепот.
– Теперь ты – мой дом. – Он приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. От его напряженности у меня перехватывает дыхание. – Ты семья. Единственная семья, которая имеет значение.
Боль в моей груди усиливается, пока я едва могу дышать. Моих родителей убили, оставив пустоту, которую, как я думала, ничто не сможет заполнить. Но Алексей...
– Ты дал мне то, чего, я думала, у меня больше никогда не будет, – говорю я.
Его пальцы выводят нежные узоры на моей коже, как будто он пишет код, который может расшифровать только мое тело. Мы остаемся прижатыми друг к другу в тусклом свете подвала, его сердце ровно бьется у моей щеки.
– Никогда не думала, что найду покой в хаосе, – шепчу я ему в кожу. – Но это то, кем ты для меня являешься.
Алексей берет мое лицо в ладони, большими пальцами смахивая слезы, о которых я и не подозревала. – Мой прекрасный призрак. Тебя не должны были поймать, а я не должен был хотеть, чтобы меня нашли.
В его глазах я вижу те же самые осколки, из которых состоит моя душа, переставленные так, чтобы они идеально подходили мне. Мальчик, который строил цифровые крепости, чтобы держать мир в страхе. Девушка, которая стала призраком, чтобы выжить.
– Теперь мы оба призраки, – говорю я. – Преследуем код друг друга.
Он улыбается той редкой, искренней улыбкой, которая превращает его лицо из опасного в разрушительное. – Хватит бегать, детка. Больше никакой охоты. Только мы, создаем то, что никто не может взломать.
Я думаю обо всех стенах, которые я установила в своей жизни – предохранителях, выключателях, путях эвакуации. Годы, потраченные на то, чтобы ничто не могло поймать меня в ловушку, никто не мог добраться до меня. И все же я здесь, добровольно пойманная в руки оружия, которое когда-то охотилось за мной.
