Текст книги "Босиком в голове"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

– О, чудо! – вскричали музыканты и водители рефрижераторов, и полуночники-параноиды. Анджелин прижалась к нему – она не понимала его слов, и это было замечательно. Рядом с ним, вокруг него происходило что-то немыслимое – чудовищное столпотворение, того и гляди раздавят. И позади ликующих толп, прижимая к груди священную банку, обезумевший от счастья, продрогший до мозга костей Роббинс, по темным улочкам потусторонних пространств, ликуя.

В сером свете занимающегося утра серебристые спины рефрижераторов.

За послеледниковым уступом, там, где никогда не бывало ни дня, ни ночи, где всегда горели огни, стояли покинутые постояльцами отели, что опустели после налета арабской авиации (кстати, арабские самолеты были построены во Франции); полусохранившиеся и полуразрушенные, зияющие провалами окон и дверных проемов, с лестницами, поросшими сорняками, и зловонными массами всевозможного дерьма, оставшегося от прежних обитателей. Крестоносцы, впавшие в состояние скотолепсии, еле ползали, они еще не проснулись, не пришли в себя, они еще не узрели света.

В сером свете утра постепенно уплотняющаяся культовая фигура – Колин Чартерис, по колено ушедший в себя, постулирующий себя в качестве столпа веры, сам себе храм, Симон Волхв, лев, лежбище покинувший свое. Грива нечесаных волос. Шакалы из разряда крупных уже рядом. Приветствуют его. Бертоны, Федерстон-Хо, крошка Глория, смуглянка Касс, Рубинштейн с рифером в зубах. Герой немного покашливает и окидывает взором берег – все спокойно, все камни на месте.

Старая церковь, ковры из Шумадии, сладковатый запах разлагающейся плоти и цветов, жужжит пчела там, где он обрел свое последнее пристанище, – холодные стены склепа, каменное ложе. Все молча. Отец тоже так делал, когда был молодым, – запах травы и холодного камня. Его отец поднимает объеденную оспинками руку, лицо, всклокоченные волосы, подрагивающие хрящики ноздрей. Снова жужжание шмеля или шершня – низкие звуки. Келья залита странным обманчивым светом – искусственная подсветка там, где на деле мрак. Страшно и одновременно приятно – ты уж не подведи меня, Душан! – большой человек, грузное тяжелое тело треплет его любовно, мягкие волосы, рука дрожит. Не подведи меня – слышишь?

Анджелин размышляла о том, беременна она или нет. Еще пара дней, и все будет понятно. Скорее всего, так оно и есть. Варит кофе для своего господина на походной плитке. Непонятно, как она себя чувствует, вроде ей действительно как-то не по себе, мутит, если, конечно, мутит, впрочем, и в этом случае толком ничего понять невозможно. Может быть, ее пугает эта безумная езда по Европе. Дикая реальность, как говорит этот шаман, она сама такая же, иначе быть не может.

Многие участники похода уже завели свои машины и теперь были заняты прогревом двигателей. Некоторые съехали с дороги на плотный слежавшийся песок, надеясь таким образом изменить свое положение в общем строю. То тут, то там буксиры, к тросам привязаны тряпицы, чтобы все их видели. Забота о ближних. Неожиданное развлечение: яйцо выпивается, в скорлупу шприцем заливается краска, затем это, теперь уже наполненное краской, яйцо крепится при помощи скотча к крыше или к капоту автомобиля, что впоследствии, при движении последнего, приводит к растеканию краски по лобовому стеклу, изменению цвета кузова и т. д. Лишь «банши» Чартериса осталась чистой. Подобно Франции она хранила нейтралитет. И была при этом красной.

– Куда мы сегодня, Кол?

– А то ты сама не знаешь.

Где-то флейты и гитары.

– Брюссель?

– Что-то вроде того.

– Ну а потом? Завтра? Послезавтра? Потом куда мы поедем?

– Ты это хорошо сказала. Чувствуется, что ты правильно относишься к происходящему. Если бы я мог ответить на твой вопрос, мы бы так и стояли на приколе. Там кофе не осталось?

– Ты сначала этот допей, потом я тебе еще чашечку налью. Неужели тебя в детстве к этому не приучили? Уж, наверное, отец твой должен был позаботиться и о твоих манерах – так мне кажется. Что до этого твоего крестового похода, то он больше на миграцию каких-нибудь птиц походит. Это что-то животное, и дух здесь совершенно ни при чем! Это же надо было придумать – Крестовый Поход? Он не Крестовый, он – Крестцовый!

От изумления он разинул рот, и кофе темной струйкой побежал по его подбородку.

– Как ты это здорово сказала! Вот это да!!! У нашего крестового похода есть только одна-единственная цель. Мы в каком-то смысле совершаем исход – верно? И это исход из собственного прошлого! Миграция опирается прежде всего на инстинкты, и потому она куда серьезнее, чем любое другое движение!

Он говорил и говорил, развивая эту тему. Они уже сидели в его машине. Его слушали: она, Банджо и несколько счастливчиков, сподобившихся этой благодати нежданно-негаданно. Мозги у серба отключились, его несло со страшной силой. Общение мигрантов – он поразительно легко встроил эту идею в свою систему и тут же размножил ее в тысячах новых положений-снимков, каждый раз увеличивая поле обзора, находившееся в состоянии крайнего разора, где без призора бродили скитальцы из Лофборо.

Бертон что-то заорал, но рев двигателя заглушил его голос, и они понеслись по серой пустынной набережной. Прочь, прочь отсюда! Изорванный хитон словно белый стяг меж морем и миром. Автораса – порождение автотрассы, ею вскормленное и взлелеянное племя, обратившее собственную мать в ленту Мёбиуса, жалкую амёбу, распластанную у ног сынов времени, продирающихся через тернии всех Аусстервицев на свете в дыму дурмана журавлиным клином, линией жизни.

Ревущее половодье красок вырвалось на просторы Раздолбы. Страшный этот поток понесся на юг, к Аальтеру, все быстрей и быстрей. С ревом, с визгом, с блеском. Пятьдесят снимков в минуту. Лязг.

Он очнулся от сна, выпал из его бурой потусторонней безбрежности и тут же вспомнил о том, что прежде всего ему надлежит побриться. На соседней кровати жухлый лист жены, вянущей в собственных отражениях.

Он посмотрел в зеркало и почему-то вспомнил ту девушку из Маастрихта, красавицу-северянку, стоявшую за стойкой бара. Детка, как ты насчет того, чтобы того – встретиться где-нибудь в пункте Икс? Последнее происшествие, он и полицейский несутся к месту аварии, спешат словно вампиры, почувствовавшие кровь. Крошка «рено» врезался в грузовик. Ужасные предчувствия – не успела их машина остановиться, как он уже выскочил из нее и побежал. Странное дело. За весь последний год это единственный по-настоящему прожитый им миг, все остальное время он словно спал. Дороги одна над другой, скрещивающиеся прямые, ганглии недоразвитого пространства-времени. Водитель трактора навстречу ему. Фламандский акцент. Этот вот меня обгонять стал, и тут как раз оттуда этот, и он ему прямо в лобешник – трах! Тому-то ничего, а этому, ясное дело, крышка!

Voila![15]15
  Вот так так! (фр.)


[Закрыть] Багаж, лежавший на заднем сиденье, теперь повсюду. У него не были пристегнуты ремни безопасности, хотя кто знает – может быть, это его и спасло. Впрочем, он теперь не жилец, вон как его изломало. Что-то бормочет. Интересно, что это за язык – немецкий? Не понять ни слова.

«Скорая» прибыла вслед за ними. Люди в белых халатах пытаются извлечь беднягу, рядом водители грузовика и трактора, бормочут что-то себе под нос, словно пытаются что-то доказать другим, себе. Этот вот меня обгонять стал. Тело вот-вот извлекут, и Конинкриик зачем-то заглядывает в залитый кровью салон, ненавидя себя в эту минуту. Какого черта он там ищет? Что это за патологическое любопытство?

Ничего особенного. То же, что и всегда. Люди сначала едут, потом – разбиваются. От них самих это практически не зависит – никуда не денешься, – если едешь, значит, можешь разбиться, при этом неважно, кто кого везет – ты или тебя. Добро и зло, раздвоенная натура человека, технология, несущая в себе и то, и другое. Любое творение смертного прежде всего заключает в себе смерть, ибо основано на ней. Бессмертное в нас не нуждается в чем-либо, ибо, по существу, отсутствует.

Вся эта химия здесь ни при чем, просто так уж устроен этот мир.

Питание, испражнение и все прочее – это условия существования нас в этом мире. Цель существования нам неведома. Более всего мы похожи на киборгов, в программу которых заложено самоуничтожение. Разбиться и не быть. Забыться и убить. Его субпруга. Китайские крестьяне – оголодав, возмечтали о смерти быстрой. Мгновенной. Для этого необходимо развить соответствующую скорость жизни. Конгенитально. Рев моторов.

Он ужаснулся, заглянув в свои глаза. Разум его стал рабом дороги. Одержимость профессией. И надо же было такому здесь приключиться – ему и без крестовых походов забот хватает. Будем надеяться, что пронесет. Хотя – хотя вся эта армада словно для того и создана, чтобы подтвердить истинность его выводов о бренности человеческой, – иначе зачем весь этот вздор? Их несет туда, куда им вздумается, наперед ничего не известно. Чушь какая – известно и даже слишком. Он услышал щелчок тумблера – Марта включила телесистему.

За ночь возле его дома выросла гигантская гора щебенки – вершину хребта утюжили тяжелые мрачные машины. Комья земли, скатившиеся во двор, погребли под собой почти всю грядку с нарциссами. Там, на своем наблюдательном пункте, взметнувшемся над дорогой, он чувствовал себя капитаном, стоящим на мостике своего корабля, здесь – утопающим.

– Доброе утро, Яан.

– Привет, Эрик.

Конинкриик взобрался к себе на башню, где, развалясь,» сидели двое в форме, в зубах сигары, треплются. Сквозь стеклянную крышу находившегося прямо под ним дежурного отделения он видел очередную смену: ноги на столах, откинувшись на спинки кресел, читают. Когда заревут сирены, ребят этих оттуда словно ветром сдует, единственное, что там останется, так это книги. Книги и газеты.

Они, эти парни, в основном свихнутые, но в работе им это особенно не мешает. В Брюсселе с кадрами куда сложнее. Если же взять Германию – Мюнхен, Франкфурт и все такое прочее, – то там, говорят, творится что-то совсем уж запредельное – туда лучше не соваться.

Он подошел к информационной панели и стал знакомиться с положением дел на Трассе, начав, естественно, с Остенде.

Первые ласточки уже пересекли пределы аальтерского участка. Артериальное давление. Отсюда, из окна наблюдательного пункта, прекрасный вид, но любуется им только один человек – он сам, инспектор Яан Конинкриик, вчитывающий в ущербные дали свою печаль, всем прочим на это наплевать – погружены в истории о грудастых девках, торгующих собой, нацистах, превративших оккупированную Скандинавию в один большой бордель, упиваются происходящим где-нибудь в Форт-Ноксе или Макао, или же перебирают в памяти события прошедшей ночи; парочка офицеров, сменившихся с дежурства, развлекает друг друга какой-то похабенью, попивая «Стеллу-Артуа». За состоянием дел в реальном мире кроме меня, похоже, не следит никто, я тоже в последнее время сдал, все мысли только об одном: об этом сумасшедшем Мессии из Англии, на своей «банши» торжественный выезд на бешеной скорости – это я знаю, это я уже знаю. Король смерти. Всегдашняя его повадка, но это только в будущем, в прошлом же – эта девушка из Маастрихта, с ней я смог бы найти то – О Боже! Неужели причина ее паралича – я? Яан?

Ты полагаешь военные справятся? Они говорят потребление продуктов падает повсюду причина очевидно в общем спаде производства но повинны в этом прежде всего валлонцы уж можешь поверить да они говорят о каком-то голоде мол такое теперь всюду но мы-то истинных виновников знаем что бы они нам ни говорили это все штучки валлонцев тут уж сомнений быть не может даже удивительно какой они народ подлый и откуда только

И что только она там делает целыми днями надо бы ее в конце недели оттуда вывезти не ровен час они и наш дом с землей сровняют погребение скорбные голоса но как ее в этом убедить господи сподвигни ее смущенный отец с той поры и появляться у нас перестал, видно, ему за нее стыдно Сидит целыми днями, разглядывает собственное отражение. Жуть.

Вой сирены. Он ринулся вниз вместе со всеми. Автомобиль под номером пять, хлопок его дверцы и эхом со всех сторон – хлопки. Сообщение по рации: на южном участке Трассы в двух километрах к северу от Аальтера крупная авария, множество пострадавших. Пункт Икс. Случилось то, что и должно было случиться. Ну что ж, отправляемся на место дружный рев двигателей газ до упора визжат колеса. Трасса. Желтые заграждения красные сигнальные огни сирены. Отлив слюны знакомое першение. Гхм. И еще громче двигатель словно перехватчик в пике все исчезает и мы снова свободны – болиды либидо. Внутренняя поверхность вещей.

Температура на спидометре ползет все выше и выше, знакомое возбуждение, возбуждение нечистое. Для кого-то момент истины становится настолько значимым, что время останавливается. Металлический отбеливатель смерти трехмерный Ding[16]16
  Предмет


[Закрыть] летит прямо на твое ветровое стекло, еще несколько микросекунд совершенно безопасных, можно не волноваться понапрасну, и только потом уже само столкновение – актуализация энергий доселе незримых. Конинкриик ненавидел себя за эту склонность к полетам. Летало фантазии, блеснув указателем «ВНИМАНИЕ, АВАРИЯ», унеслось за городской ров к тонущему в дерьме дому Войнантов, и тут же взору его предстала выходящая на простор Трасса, взятая в стальные ограждения, призванные удерживать транспортные потоки внутри артерии. Учащенное поверхностное дыхание. Сердце.

Вот уже и первые вестники аварии. Кровь течет все медленнее и медленнее, того и гляди, остановится. Где-то там, впереди, тромб. Конинкриик поморщился. Этот поганый тромб едва не перекрыл артерию. Полицейская машина вырулила на обочину. Не дожидаясь, пока машина остановится, Конинкриик выскочил наружу, снял замок с ограждения и перешел на соседнюю полосу. В руках рация. Плечам тепло – это, наверное, солнышко. Если еще парочку дней так продержится, уже и травка покажется, если, конечно, эта кувейтская аэрозоль ей нипочем. Кто его знает. Если на нас оно так действует, то и на все живое по идее должно как-то влиять.

Самое обычное столкновение – носом под зад друг другу разом с десяток машин, некоторые задрав нос кверху, придавив соседа, словно спаривающиеся тараканы. Даже смотреть неприятно. Осмотрим же, что течет в ваших жилах: кровь, ихор или водица?

– Кох, Шахтер, Делорме, отправляйтесь назад и выставьте километрах в десяти отсюда мигалки и заграждения – иначе их через два часа в два раза больше станет.

Отправились выполнять приказ. Дисциплина лимфоцитов.

– Миттель и Арамеш, проследите, чтобы встречная полоса оставалась свободной – пропускать только машины скорой помощи.

Они и без него знают, что им делать. Рев двигателей, нервы на пределе – вот что их привлекает. Все остальное – чушь, такая же, как и те книжонки, что валяются на полу в дежурном отделении.

Так было и в прошлый раз, так же, наверное, будет и в следующий раз. Размытое правдоподобие. Тяжелый швейцарский грузовик, номер бернский, заехавший на чужую полосу. За ним «банши», нос смят, водитель, уткнувшийся носом в панель управления, дверцы машины оторвались, лежат тут же; сразу за затылком водителя старый «уолсли», за ним дикое нагромождение машин с английскими номерами. Одна из машин почему-то оказалась на обочине, вдалеке от других. Горит себе потихоньку. Люди вокруг, кто-то носится туда-сюда, эти ползут, эти тихонько лежат на травке, следят за происходящим, за этой странной реальностью. Полицейский вертолет завис прямо над местом аварии, наверное, фотографируют.

Исполнение желаний. Кровяные тельца белые и красные.

Рев сирен на Трассе. Это работа Коха, он свое дело знает.

«Скорые» уже тут как тут, санитары ходят по двое, в руках – носилки. Археология. Под тонким пластом металла находится культурный слой, где всего несколько крошечных эонов тому назад пульсировала жизнь, одна из ее самых распространенных форм. Любопытная гипотеза: слой, под который погребены останки людей, создан ими же. Артефакт. Чей-то голос:

– «Банши» принадлежала Чартерису.

Время перешло в энергию, не материя – время. Останки последних из-под обломков. Они были обречены на вымирание – их броня была слишком тяжелой, что не соответствовало их жажде жизни. Тчк.

Через два часа. Усталый Конинкриик, сидя на грязном бордюре, внимает Чартерису. Речь для избранных.

– Как все вы, наверное, знаете, я в каком-то смысле предсказал недавнее происшествие. Остенде, вчерашний вечер – помните? Можете относиться к этому, как к чуду. Мы не нуждаемся в так называемом месте для того, чтобы существовать, мы должны существовать там, где мы по большей части находимся, – я говорю не о каких-то здесь или там, я имею в виду великое «между». Вы понимаете меня? Скажите мне, что вероятнее – мгновенная гибель всех нас или какой-то иной исход? Вероятнее, разумеется, второе – верно? Ведь мы сравниваем бесконечность с единицей! Как видите, это не пустые слова – я продолжаю говорить с вами так же, как я это делал и прежде! Мы все понимаем, что для нас проезд закрыт, но мы забываем о том, что всех дорог нам не суждено увидеть, их куда больше, чем мы привыкли думать. Но мы знаем и то, что всему рано или поздно приходит конец. Вот Банджо – он сыграл в ящик, его здесь не осталось, он ушел вместе со всеми своими «Я». Старый лось Бертон… Мы как из Ковентри выехали – это такое место в центральных графствах, там машины делают, – так он все у меня руль клянчил. Все ему хотелось на моей «банши» поездить. Он бедолага и сам не понимал, зачем ему это. В конце концов нам с Анджелин это дело надоело, и я уступил ему на время место в своей машине. Вы бы видели, как он был счастлив. Слушайте, что я вам скажу: импульсы – вещь серьезная, ничего случайного в нашей жизни не бывает. Возможно, у него были суицидальные наклонности, которые прежде он не мог реализовать, или же ему в голову запали эти мои слова о том, что я на какое-то время оставлю вас, а затем снова вернусь в этот мир и буду говорить с вами, – помните? Может быть все что угодно. Может быть, это я заставил его поступить так или же не я, но некто, куда больший меня, или же это мы все, мы – наша групповая фотография, непроявленная, естественно, нам неведомая даже в деталях, вероятно, кто-то из вас слышал о сублиминальном, примерно там и находится тот змей, о котором я вам говорил, но важно сейчас не это. Если все вы, каждый из вас, задумаетесь о происшедшем, вы найдете каждый свое решение, которое будет обусловлено спецификой вашего эго, ибо вашим будет то решение, которое больше всего устраивает ваше эго. Таким образом, суперпозиция всех возможных решений может быть и чем-то почти бессмысленным – не так ли? Любое мнение – а это и есть мнение – лично. Лично и тем самым лишено какой бы то ни было значимости. То, что мы с таким жаром отстаиваем, как правило, является чем-то совершенно иным, но не таким, каким оно представляется вашим оппонентам, и так далее. Я призываю вас только к одному – не будьте машинами, избегайте автоматизма! Храните сомнение как зеницу ока, ибо уверенность всегда ошибочна, любая однозначность – это однозначность смерти! Забудьте то, чему вас учили идеологи допсиходелической эпохи! Одномерное общество изжило себя! Обо всем этом я пишу в своей книге «Человековыводитель», но сейчас, сейчас, когда мы пережили такое, мы…

Он рухнул вперед, едва не треснувшись головой о грязный бордюр, на котором сидел Яан Конинкриик. Анджелин взвизгнула и бросилась к нему. Полицейские в форме, толпа слушателей, бурный рост энтропии. День получил еще большее ускорение. И тут Конинкриика осенило. Он подлетел к стоявшим неподалеку полицейским и шепотом приказал:

– Пророка в мою машину! Мы отвезем его в управление!

Он сидел на жесткой выкрашенной в белый цвет койке в серой душной комнате, тыкая вилкой в белую тарелку, по которой катались горошины. Рядом сидела Анджелин. Яан Конинкриик стоял рядом, всем своим видом выражая чрезвычайное уважение к гостю.

– Еще одно чудо? Это одна большая паутина, как вы этого не видите… Я двигаюсь по ней и только. Но с вашей супругой я все-таки повидаюсь, мне об этом говорят образы, приходящие на ум, – надеюсь, вы понимаете, о чем я? При этом мы приближаемся к Брюсселю, твердокаменному отпрыску Земли… Ее варианты в каком-то смысле стоят Бертоновских. У меня есть чувство, что я ей действительно нужен. Не знаю, как это можно назвать, но помочь я ей все-таки смогу.

Ухмыльнулся и, отхлебнув из пластикового стакана воды, прочел на его донце: «Дураплекс». Франция.

– Он обладает уникальным даром – людям достаточно его увидеть, и им тут же становится легче. При этом сам он здесь ни при чем, это происходит помимо него, – сказала Анджелин, покраснев.

– Мне кажется, сэр, что у нее шизофрения. Когда бы я ни пришел домой, я слышу, как в туалете спускают воду.

– Все мы таковы, дружище, – здоровых людей в мире практически не осталось. Желание жить не так, как мы жили прежде и живем сейчас, не могло не привести к тому, что мозги наши перестали справляться с поступающими в них данными. Скоро в мире останутся только те люди, которые умеют жить всеми своими жизнями разом. В принципе к этому готовы все, так сказать, пешеходы. Взять хотя бы вас. Неужели на своих ментальных трассах вы ни о чем не мечтали, неужели все ваши желания всегда исполнялись? Конинкриик слегка порозовел. Все радости и все печали его теперь были связаны только с нею – с ее голубыми глазами, с ее тонкими запястьями… Маастрихт. Девушка моей мечты.

– Все бывает, сэр. Такое порой в голову приходит, что даже как-то не по себе становится. Я отвезу вас к себе домой. В том, что она дома, я нисколько не сомневаюсь.

Девица по имени Анджелин поехала вместе с ними. Выходит, он не только внутренней жизнью живет. Странное дело – и как это он может чувствовать то, что происходит в ней? Может быть, он и на самом деле мессия? Тогда зачем он всюду говорит, что он мессия только наполовину? Что все это должно означать? Впрочем, здесь тебе не какая-нибудь страна Левант – здесь Европа. Цивилизация, культура и все такое прочее. До дома отсюда не больше километра – и моргнуть не успеешь, как там окажемся.

Он затряс головой, пытаясь сообразить, где он находится и что с ним происходит. Узкая дверь склепа. Знаком показал им, что вначале он пойдет туда один. Сам.

– Делайте, как знаете. Но я должен предупредить вас – она вряд ли обратит на вас внимание.

Нервно задвигал плечами и взглянул в глаза Анджелин.

– Она сильно подурнела. Очень худая стала и вообще… Тут даже непонятно, как к ней подступиться, – ее так просто не расшевелишь.

Кто, кто из нас не терпел подобных потерь в этой недвижности? Кто из нас был там, где был, и кто из нас был там, где не был? Был ли кто из нас? Был?

 
Отец сказал что ей нужен новый велосипед побольше мы его
Купим на твой день рожденья в конце мая раньше
Он тебе все равно не понадобится; но к этому времени у них
Стало совсем плохо с деньгами
И он подарил ей коробку цветных мелков —
Лучших из всех что были в продаже швейцарских —
Но она даже не прикоснулась к ним
Она мечтала о прогулках по дорогам Арденна
И именно с этой поры отец как-то охладел
К ней и перестал выказывать свою любовь. Порою же
Ей казалось
Что он просто играет с нею и за строгостью совсем другое
В одной из тихих комнат робко улыбнется и скажет
Марта, деточка, что же ты так на папу своего обиделась?
Она развешивала зеркала по всему дому
Так чтобы из любой комнаты можно было увидеть лестницу
Тонированные панели
Дымчатых зеркал
Меланхолия
Лестницы низких
Ступеней.
И каждый божий день ей приходилось двигаться
Убирать в комнатах но по-прежнему милее ей были
Лежбище ее и тени в зеркалах
Она ждала каждое утро
Каждый день все дни напролет.
В ее комнаты запрещено было входить
Посторонним: никому не дозволялось
Появляться в них их безмолвие дышало святостью
Да-да – именно так – святостью
Что-то вроде церкви святого Варнавы
В которую ее водили по воскресеньям
Родители – каждое воскресенье чинно
Одев праздничное платье;
И все же таинственная эта тишина была другой
В каждой комнате она была своя по-своему они молчали
Одна хрупко
Другая глупо
Третья была вся в прожилках безысходности
Четвертая походила на поперечный срез телячьей ноги
Упругая мышца молодость разбитая вдребезги кость
Пятая комната была стеклянной – в ней молчало стекло;
Эти молчальники-пустынники были куда милее и ближе ей
Естеству ее чем первые цветы апреля.
Молчание смолкло разом отлившись в одну из форм
Тишины. Она подняла глаза и узнала его не могла
Не узнать в тени ее отец.
Она в тени отца зовет – Марта!
– Папа я
Здесь! – ты зря беспокоишься! – Папа
Наконец-то ты пришел! Она не могла понять но
Сердце билось все чаще все громче я виновата
(Во всем и потому упруги губы мои как тогда ты помнишь меня
Тогда он пытался потоком облечься ее
Шел навстречу от зеркала к зеркалу
Нежной походкой и осторожно видел словно
Видел шипы разбросанные ею повсюду
Видел навстречу ему вся
Рванулась забыв открыть глаза рот
И он. Полу-живой полу-мертвый полу-внятный
Все дышит травмой тычется взглядом в голые стены
Развешенные повсюду идолы пустоты
Умное удвоение жизни на донце стакана
Дураплекс. Его стакан —
– Живи разом в обоих мирах, Марта, идем со мною! – Папа
Благослови меня как прежде – Благословляю!
Но иначе чем тогда попробуй понять
Попробуй
Жить – слышишь? Вот воля моя —
Ты не должна жить с теми кто заставляет тебя
Жить
Последовательно – от места к месту: время должно
раздробиться
Так чтобы разом распались все гордиевы узлы. Ты должна быть
Разом ребенком ничего не смыслящим в этой жизни как и все мы
И всезнающим рассудительным взрослым ибо
Образы эти взаимозависимы их наложенье
Выражается в полублагости —
Ты полу-вняла или полу-нет?
– Но как же Яан, папа?
– Какое-то время тебе придется жить со мной и Анджелин
И да будет супруг твой свободен ибо сетями твоими
Изранен Пусть отдохнет. Ты должна научиться
Жизни там
Где стены внутри не снаружи
тогда
Однажды весною ты сможешь вернуться сюда и услышать
Журчание вод в клозете земном. – Папа, я тебя поняла
Прямо в лицо ему смотрит но только это совсем не папа
и все же
Открытие это скорее приятно —
Папина треснула маска лежит на ковре
Как прежде тянутся губы к нему – Яан и я
Мы встретимся снова, Отец? После того как я
Так жестоко
Долгие годы? Расстаться пора? – Для
Этого встретьтесь… Пока же идем
Нарциссы уже зацвели их осталось один или два скоро
Ночные фиалки в тайном твоем распустятся саду
Марта. Глаза в
Глаза. Вниз по лестнице пыльной
Отныне и во веки пусть работают
Телевизоры
Пусть
 

Отныне. Разверзающиеся трещины машины вваливаются в комнаты утробно рычат отовсюду струится песок множась в экранах системы шепот песчинок из всех пяти комнат. Вот оно. Запах ночных фиалок. Марта.

Крестоносцы перестроились и продолжили свое движение на юг. Яан Конинкриик, однако, избрал совсем иное направление – его автомобиль несся на восток. Он распевал песнь, слова которой прежде не были ведомы ему. Нега тончайших запястий, буксиров глухие гудки там, где Мёз становится Маасом.