Текст книги "Капкан. Сожженный некролог"

Автор книги: Божидар Божилов

Соавторы: Атанас Мандаджиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Было уже поздно, и Гео хотелось побыстрее проскользнуть мимо квартир на двух нижних этажах. Но не тут-то было.

– Эй, журналист! – Ночная Смена казался удивленным и вроде бы даже обрадованным. – Что, продолжаете изучать?

– Вот решил проверить, не вернулись ли Стаматовы из Чехословакии…

Размахивая ключами и позванивая ими, Ночная Смена стал быстро спускаться на первый этаж, при этом его широкие брюки почти подметали лестницу. Гео надеялся, что ему удастся пробраться к выходу, но на площадке первого этажа широкие брюки преградили ему путь.

– Позвоню соседке, может, она что посоветует вам, – и, не дожидаясь ответа, мужчина нажал кнопку звонка: – Райка! Райка!

Дверь распахнулась в тот же миг, будто там только того и ждали. На пороге показалась женщина в косынке с плоским лицом и плоской грудью, без возраста, из тех, у кого никогда не бывает ни первой, ни второй, ни даже третьей молодости.

– Извини за беспокойство, Рая. – Ночная Смена торопился объяснить обстоятельства прежде, чем соседка раскроет рот-щелку и набросится на него с требованием новостей. – Этот товарищ – журналист, он хочет написать о Нелчиновых в газету.

– Про кого писать?! – женщина не хотела верить. В ее круглых глазах отразилась буквально заливавшая ее злость и на предмет интереса Гео, и на него самого разодетого, прилизанного франта. – Ну и пусть пишет, газеты-то надо же чем-то заполнять!

Гео, изобразив одну из самых своих обаятельных улыбок, начал терпеливо объяснять ей:

– Бывает так: снаружи посмотришь – гладкие, спокойные стены, а за ними часто скорбь, драмы, даже трагедии.

Ему очень хотелось расположить женщину к себе, но она даже не дослушала его:

– И нашел Нелчиновых! Да я бы, ежели судьей была не три, а тридцать три годика прописала ей! Ишь, богородицей прикидывалась. Аккуратистка – за уборку первая платила или если испортится что…

– А бывший ее муж?

– Бабник! Как появится студентка какая в доме – облапает ее тут же, на лестнице. – Рая со злостью посмотрела на Гео: «Может, и ты по этой части?»

– Мы знаем правило: о мертвых или хорошо, или ничего, но давайте это сегодня нарушим, ладно? Что вы можете сказать об их дочери, об Эмилии?

– Шалавая!

Гео усмехнулся:

– А что в ней было шалавого?

Соседка запнулась. Видно было, как она пытается привести мысли в порядок. Ей это не удавалось, и она явно сердилась, потому что не могла, как до сих пор, прицельно стрелять словами.

– Ну ладно, вы продолжайте, а я пойду, мне на работу пора. – Ночная Смена неожиданно махнул рукой, повернулся и быстро побежал вверх по лестнице.

Рая еще раз подозрительно оглядела Гео с ног до головы и, внезапно сменив гнев на милость, позвала в квартиру.

В прихожей мебель стояла в беспорядке, «лицом» к стене, к углу прижался свернутый в трубку ковер. Рая объяснила, что они с мужем чинят паркет – конечно же сами, мастеров приглашать дорого. Прошли в кухню. Рая чуть размякла – еще бы, тут она хозяйка – и даже угостила Гео вареньем из айвы. А когда он от души похвалил варенье, решила сварить кофе и разоткровенничалась. Они с мужем из Пернишского округа – если он бывал там, наверняка помнит их село Дебели Лак, близко от «водохранилицы». Муж ее на железной дороге служит, вот их и сунули сюда, даже не спросили, хотят они этого или нет.

– Но это же прекрасно – жить в Пловдиве! – польстил ей Гео. Плоское лицо Раи прояснилось. – Так что же шалавого было в этой несчастной Эмилии – так, кажется, ее звали?

И тут, размышляя, Рая нашла точное слово:

– Все!

– А если конкретнее?

– Дикая она была, дикарка, понимаешь? Сызмальства дикая. То сотрет подметкой рисунки с асфальта, что дети делали, то проткнет им мяч гвоздем, то просто побьет без всякой причины. А как спросишь их, кто у вас главный, лидер по-нынешнему (Рая гордо произнесла это слово: дескать, знай наших!), – все как один: Эмилия, Эми, Эмочка! Ну, а как девицей стала, ты бы поглядел: идет важная, надутая – вот-вот лопнет, смотрит тебе в глаза и молчит, на улице никого не узнает, проходит мимо – ни с кем ни слова, принцесса! Чего заносишься, чего выставляешься, а? А то я не знаю вас! Задницу нечем было прикрыть, пока не… Все ее мать виновата, Кристина эта, «богородица». Только про нее не надо говорить, а то меня сейчас удар хватит! Подумаешь, одна осталась! Ну и что? Многие остаются без мужа – так надо себя не помнить?

– Значит, все это началось после развода? – вставил Гео, воспользовавшись короткой паузой, которую сделала разволновавшаяся Рая.

– Да нет, не совсем так. Кристинка и раньше ее как куклу наряжала, но когда Дишо навострил лыжи в Алжир ребенка делать своей мадаме, тут она будто совсем сдурела. Ни в чем девчонке отказа не стало. Я его не оправдываю. Дишо этого, таких на куски резать надо, но ежели ты целый день слышишь одно только нытье да рев – как тут не убежать? Ну ладно, дитя нервное, беспокойное, болеет часто, но у тебя, женщина, муж в доме, что ж ты носишься только с ребенком, а на мужа никакого внимания? Я так и говорила Кристинке, но это все равно что стенке говорить. «Привет, Райка, как дела?» – и бегом прочь, будто корова языком слизала. А знаешь почему? Я, видишь ли, первая сплетница в квартале. А ты кто такая, а? Уголовница, воровка ты, вот кто!

– Может, вы знаете, как Эмилия утонула? – Гео выпил кофе и вертел в пальцах тонкую чашечку, вглядываясь в слой гущи на дне. – Это правда, что не нашли?

– Правда. Тут разные сказки рассказывают… Говорят, сама она положила конец своей жизни. Ходили они с отцом вечером по мосту, тут она в какой-то момент разбежалась и – бух в темные волны… Я спрашивала у брата Кристины, он в Софии живет – глупости, говорит, чего только не выдумают люди, Эми поскользнулась на мосту и упала в воду, вот и все. «Но неужто не было там никого, кто бы помог ей? Этот тюфяк Дишо, отец ее, почему не прыгнул следом за ней?» – «Потому что он не умеет плавать. Кричал, звал – никого вокруг. Позже появились люди, но где там, от нее ни следа. Отнесли ее волны. Высоченные, до неба доходили».

– А сама Эмилия умела плавать?

– Только что не шла ко дну. Так ее парень говорил, я слышала. Я и его спрашивала про мост. То же самое – поскользнулась. А сам заставил отца своего – большой начальник у него отец – звонить в Варну и в нашу милицию ходил. «Какой смысл им врать мне?» – а сам смотрит на меня и вижу: не верит тому, что говорит.

– Погодите, Рая, вы совсем меня с толку сбили. Какой парень, какой начальник?

– Ее, ее парень! Этакий верзила, уши у него торчат. «Эма, детка, говорю ей, ты прости, что я вмешиваюсь, но это что же – ребята нормальные повывелись? Была бы я твоей матерью, я бы его на пушечный выстрел не подпустила к тебе!» А она этак свысока поглядела на меня: «Простите, вы что-то сказали?» Кукла! Это я уж потом узнала про его отца. Заместитель председателя, квартиры раздает, дачи. То-то же, думаю, не велика важность, что уши ослиные. А они таскаются с утра до вечера, он ее в школу провожает и из школы домой, жмутся тут у входа. Браво, думаю, Кристина! Хорошо рассчитала. Но арифметика ее вышла некудышной, ошиблась она в расчете-то. А как попала она в тюрьму, знаешь что получилось?

– Могу только предположить, – пожал плечами Гео. – Парень бросил Эмилию. Может быть, даже сам папа начальник настоял. Верно?

– Эх ты, журналист! Все наоборот – она его бросила! Значит, это она, Кристина, выбрала парня и ее заставила… Шалавая не шалавая, но Эми знала себе цену: самая красивая девушка в Пловдиве! Она только покажется на улице – и все вы, мужичье, шеи ломаете, глядя ей вслед.

– Вот тут я вам верю… – задумчиво проговорил Гео и чуть прикрыл глаза, будто пытаясь восстановить перед внутренним взором какую-то картину.

– Так ты ее видел? – Как ни была Рая занята своим рассказом, она вдруг пристально поглядела на Гео – что-то в его тоне насторожило женщину.

– И да и нет… Я видел некролог, – как можно спокойнее объяснил он.

– Снимок – ерунда. Ты бы увидел ее как есть! Не дружили мы с ней, но что кривить душой. Стройная как тополь! А глаза – сожгут тебя и пепел развеют!

– Возможно, даже наверняка это так. Но почему вы решили, что именно она его прогнала?

– «Решила»… Поняла я это! Молодые как? Поссорятся из-за чего-то, а завтра все пройдет. Бедный парень! Круглые сутки стоял здесь, я уж думала – он, наверно, и спать, и есть, и мыться, бриться бросил. Все вверх, на ее окно смотрит. А она окно зашторила, в квартире сидит, никуда не выходит. От стыда ли, от тоски по матери, от упрямства ли? Выходила только в булочную, за хлебом. А он ждал ее на углу, вроде бы случайно здесь оказался. Забегал то с одной стороны, то с другой, умолял ее. А она – нет. Отвернется, оттолкнет его рукой, будто он муха какая-нибудь или комар, и идет – такая важная, как царица. Потом притащился ее папаша из Алжира и увез ее в Варну. Не помню, кто принес новость в квартал – утонула, когда расхаживала с Дишо по мосту на Золотых Песках…

– Как зовут этого парня? – прервал ее Гео.

– Не знаю.

– А его отца?

– На кой мне его имя? Я за выгодой не гонюсь, есть другие для этого.

– Догадываюсь, на кого вы намекаете, но если у Кристины только одно было на уме, зачем ей нужна была касса? Ведь не сегодня-завтра Эмилия…

– Затем, что она была уверена – никто ее не тронет. Пойди в сберегаловку, там тебе все объяснят! Оборотень, притворщица, каких свет не видал! Брат ее из Софии, так и тот, бедолага, клялся: «На кого угодно мог подумать, что украдет, только не на нее!» Вот тут мы разговаривали с ним, на площадке…

– Из вашего рассказа я понял, что Эмилия жила одна после несчастья с матерью. Выходит, ее дядя даже не позаботился о ней? Явился, когда уже ничем не мог помочь?

– Точно, точно. Сунулись в квартиру, завернули все вещи в кусок нейлона, ткнули в гардероб – и бежать прочь, с тех пор как сквозь землю провалились…

– Но тогда кто же расклеил некрологи по случаю годовщины смерти Эмилии? Может, какие-то другие родственники?

– Как бы не так! Он расклеил, парень ее. Недавно это было. Пришел как-то утром с ведерком и с кисточкой, пробрался в дом, как вор… Чего ему стыдиться? Пусть другие краснеют, которые пальцем не пошевелили. Вот вы, журналисты, все толкуете по телевизору про молодежь – такая она, сякая. Так ведь все от человека зависит. Может, сын лучше отца вырос, разве не так?

– Честно признаюсь, вы здорово меня удивили. Такие чувства в наше время… Я должен обязательно найти этого парня, обязательно!

– А это не трудно, ты узнаешь его по слушалкам. Как увидишь на улице ослиные уши – он это!

– Любопытная комбинация! – рассмеялся Гео. – Самая красивая девушка и самые длинные уши. Ну, спасибо вам за все. – Он почти нежно похлопал Раю по руке, истертой добела мытьем посуды и стиркой. – И за ваши рассуждения тоже… – Гео достал из заднего кармана брюк маленькую записную книжечку и открыл ее на букве «P». – Я хочу записать ваши координаты: Рая, а дальше?

– Ты лучше запиши тех, наверху, когда вернутся из Чехословакии. Я не говорила тебе? Их водой было не разлить с Кристиной и покойной, земля ей пухом…

Полковник сдержал слово – на другой день к вечеру дело Эмилии было уже на руках у Гео. А до этого он ничем не занимался, если не считать беспокойных блужданий по улицам Пловдива, во время которых – где-то в глубине души у него таилась надежда – он мог бы случайно столкнуться со своей таинственной пассажиркой – двойником Эмилии. Он не знал города и шел куда глаза глядят, но при этом не делал ни единой попытки остановить кого-либо из прохожих и спросить, например, куда ведет эта улица, или что это за парк, или как называется эта площадь.

Почему же он вел себя так странно? Неужели отказался от намерения поговорить с другом Эмилии? Он мог бы отправиться на место работы Кристины и из первых рук получить сведения о том, какое преступление она совершила, и так, между прочим узнать о ней самой. Фотографии в семейном альбоме отнюдь не подтверждали мнение соседки, но можно ли составить правильное представление о человеке по его фотографиям? Надо бы еще попытаться встретиться с бывшими одноклассниками покойной, узнать, был ли одноклассником длинноухий обожатель. Но ничего этого Гео пока не предпринимал. Он ждал. Ждал, когда получит дело, что но ему расскажет…

Ближе к вечеру он зашел в криминальный отдел, взял сравнительно тонкую папку и вернулся в гостиницу. Не раскрывая и даже не взглянув на первую страницу, что наверняка сделал бы почти каждый еще по дороге, он положил папку на сломанный телевизор и стал тщательно, не спеша переодеваться. Время от времени поглядывал на нее, предвкушая разгадку многих неизвестных, и снова отводил глаза. Потом, потом…

Он сошел вниз, в ресторан, одетый почти как южноамериканец, впервые попавший в Париж: рубашка, галстук, модные туфли, даже длинные полупрозрачные носки – все было подобрано в тон яркому летнему костюму, все блестело новизной. Выглядел Гео на редкость элегантно. Его можно было принять за кинопродюсера или удачливого дипломата в начале карьеры, попавшего на это поприще благодаря аристократическому происхождению (спокойный взгляд, невозмутимое доброжелательное выражение лица подтверждало именно эту версию).

Гео сел за уединенный стол подальше от оркестра, заказал ужин. Народу в зале собралось уже довольно много, было шумно и дымно. Гео поверхностно и несколько отрешенно оглядывал публику – и впрямь как иностранец, которому все здесь интересно, но и все чуждо. Лишь один раз он «вышел из роли», когда его внимание привлекла шумная молодая компания – несколько юношей и высокая стройная девушка с блестящими черными волосами. Она стояла спиной к нему. Он весь напрягся, будто снова увидел убегающую Эмилию. Девушка повернулась. Веселые глаза, белозубая улыбка, короткий задорный носик – нет, не она… Гео доел бифштекс, выпил крепкий кофе и, более не интересуясь ни компанией, ни чем бы то ни было еще, поднялся к себе.

… Спустя три часа он встал, размял затекшие мышцы плеч и спины и отправился в огромную ванную. Вышел из нее освеженный, в яркой пижаме. Поднял телефонную трубку, но тотчас опустил ее на рычаг. В гостинице стояла полная тишина: оркестр внизу давно замолчал, за окном не слышно было смеха и песен подгулявших пловдивчан – город спал. Он позвонит утром. В конце концов не такое уж это открытие, чтобы нарушать сон добрых людей. Гео вернулся к столу и снова в который раз – погрузился в материалы дела, несмотря на то, что в кармане пижамы уже шелестели странички скрупулезно составленного отчета. Ну о чем еще может идти речь? Случай яснее ясного – самоубийство. Эмилия сознательно бросилась в море. Доказательство – написанная ею собственноручно короткая записка, найденная отцом под ее подушкой в ту же ночь, через несколько часов после страшного несчастья: «Ко всем людям! Кладу предел своей жизни сама и добровольно. Эмилия».

Нелчинов приехал в Пловдив один, вторая жена его осталась в Алжире – ждала ребенка. Он взял отпуск с единственной целью – поехать с дочкой на курорт, убедить ее в том, что он ее не забыл и никогда не перестанет о ней заботиться. В случившемся с матерью он ни в какой мере не считает себя виновным – ему и в голову не могло прийти, что Кристина падет так низко! Если бы она написала ему или как-нибудь иначе сообщила: так, мол, и так, нам очень трудно, нужны деньги на репетиторов для подготовки Эми в институт, на платье для выпускного вечера – он немедленно выслал бы. Об их бедственном положении он узнал только в Пловдиве, из разговоров с друзьями – Стаматовыми. «Но если бы я даже прислал деньги, – заключил Нелчинов, – она бы ни за что на свете не приняла их, ни за что! Вот до чего доводят слепая гордость и упрямство!» Считает, что если он в чем и виноват, то только в том, что забыл, в каком классе Эмилия и когда она должна кончить школу, – он думал, что в будущем году и, следовательно, впереди еще уйма времени, он выполнит свой долг, как полагается, обеспечит ее всем необходимым, а оказалось, что поздно. Он не оправдывается, нет, но ведь надо понять – он головы не поднимает от работы, ни дня ни ночи не знает, ведь он технический руководитель нового строительства на территории посольства. «А про то, что Кристина в тюрьме, я узнал совершенно случайно от общих знакомых, которые приехали в Алжир. Я тут же попросил отпуск, потом поехал в Марокко, купил кое-какие вещи для дочери…» Эмилия, однако, не захотела даже посмотреть на них, не то что показаться в них на улице. И вообще держала себя чрезвычайно сухо, если не сказать враждебно. На курорт? И слышать не хотела! «Никогда она не сможет простить мне развод и второй брак, даже если я на колени упаду и все Марокко закуплю для нее!» А потом вдруг совершенно неожиданно, когда он уже почти собрался в обратный путь, дочь сама предложила поехать на Золотые Пески.

Остановились в шикарном отеле «Интернационал», близко от торгового центра. По рассказам служащих отеля, отец исполнял все желания и капризы дочери. Их часто видели с большими пакетами в руках, в ресторанах они заказывали дорогие блюда, Эмилия училась ездить верхом, они катались на яхте, ходили на эстрадные концерты и были очень милы и любезны друг с другом. Некоторые даже принимали их за влюбленную пару (что ж, возраст не помеха, сейчас такая разница – обычное дело, к тому же они внешне были совершенно не похожи, как ни странно). «А я слышала, как они ссорятся, – вносит диссонансную ноту в общий хор горничная этажа и твердо стоит на своем: – Да, милы и любезны на людях, но стоило им закрыть за собой дверь…» – «А о чем они спорили – можно было понять?» – «Не знаю, у меня нет привычки подслушивать». И все же она слышала, что начинала всегда Эмилия. Отец, как правило, молчал или отвечал ей тихо. «Он что-то бормотал, мялся. А почему не спросите его самого? Если будет отрицать, я ему напомню».

– Неправда! – ответил Нелчинов на заданный следователем прямой вопрос, но тут же поспешил добавить: – Нет, вспомнил, один раз мы поссорились из-за того, что она слишком долго торчала в воде, а другой раз она вела себя ужасно самонадеянно и безрассудно – впервые села на лошадь и сразу же пришпорила ее. Я боялся, как бы она не простыла, как бы не упала, вообще как бы чего не случилось. Вот, случилось… Самое ужасное… Эмилия мне все время говорила, что она уже не ребенок, ей надоел надзор. Стоило мне начать разговор о ее поведении, как она грозилась тут же уехать на поезде или автостопом. Ну, я оставлял ее в покое – пусть делает что хочет… Войдите в ее положение: мать в тюрьме, на экзамены в институт она сама не пожелала явиться, отец, то есть я… В общем, многое накипело. К тому же нервы у нее с детства пошаливали. Она иногда такое проделывала дома и в школе, что все рты разевали. Все врачи и педагоги объясняли это переходным возрастом и ее холерическим темпераментом. Я рассказываю все это потому, что… Нет, не могу я понять, просто голова лопается! Не было там ни намека на… «Папа хочешь посмотреть море поближе?» – «Хочу». – «Нигде не видела таких больших волн, давай поднимемся на мост и пройдем до конца, в крайнем случае промокнем…» – «Согласен». – «Ты вообще-то не очень смелый, не откажешься в последний момент?» – «Нет». Вышли из отеля. Ветер, холодно, темнеет. «Не лучше ли отложить до завтрашнего утра?» – «Нет, завтра море может успокоиться! Пошли!»

– Ах, какой же я идиот! – кричал отец. – Я совсем ослеп! Куда она идет в этой тонкой блузке? И почему так настаивает? Но я, кажется, посоветовал ей надеть что-нибудь сверху, да, да, посоветовал. «Мне жарко, у меня кровь закипает!» – так и сказала. Добрались мы до моста. Темень, хоть глаза выколи. Помню, я опять попросил ее не делать глупостей. Дальше вы знаете – как в дурном сне… «Осторожно, не поскользнись!» – кричу я ей. Молчит. Потом подходит совсем близко к перилам. «Что, боишься – я упаду?» А в голосе не то смех, не то плач, не могу разобрать. Боюсь, конечно, как не бояться: внизу все кипит, ревет, волны бьют в мост. Вот, потрогайте, у меня волосы еще мокрые… Тут она схватилась за столб, влезла на перила, раскинула руки и пошла по железному парапету. Я умолял ее, просил, попробовал схватить за ноги, она ведь в любую секунду могла потерять равновесие. И именно в этот момент она…

– Крикнула «Прощай!» и прыгнула в воду, так?

– Да, ногами вниз. Прыгнула, и я тут же потерял ее из виду.

– И ничего больше не сказала?

– Ничего. И эта записка под подушкой…

Следователь подробно описал, как отец схватился за голову, впился пальцами в волосы, будто хотел выдрать их с корнем, как раскачивался всем телом в разные стороны. Несчастнее его не было человека на земле – по крайней мере так казалось следователю.

– Эмилия умела плавать?

– Немного.

А он, отец, совсем не плавает, как утюг. Несмотря на это первый его порыв был – броситься в волны следом за нею. Но он все-таки сообразил, что в этом нет никакого смысла: утонут оба. Впрочем, была ли это четкая мысль или инстинкт самосохранения – он не понимает. Он, наверное, кричал ужасно, звал на помощь, метался от одного конца моста к другому, свешивался с перил в надежде увидеть ее – может, она схватилась руками за одну из подпор, держится, ждет… Но ничего, кроме мглы и пены, не было видно…

Первыми услышали крики о помощи туристы, какая-то славянская группа, и вскоре на мосту образовалась толпа сочувствующих и любопытных.

– А где же были спасатели? Почему никто не позвал их? Все-таки была надежда, что она сможет немного продержаться на воде?

– Нет. С ними и без них результат один. При таких волнах… Дальше следовало установление фактов. Море успокоилось только через три дня, но уже в эти дни, несмотря на волны, группа водолазов прочесала дно почти до горизонта. Трупа не обнаружили. Он не всплыл и не прибился к берегу и тогда, когда море стало совсем тихим и ровным. Были пущены в ход вертолеты и моторки – нигде ничего. Правда, может быть, тело отнесло к берегам Турции…

Ознакомившись с делом, Гео в своем заключении подробно изложил весь ход событий и следствия, а в конце позволил себе выражение чувств: «Вряд ли существует более ужасное зрелище, чем труп утопленника через несколько дней. Судьба смилостивилась над отцом». Подумав, он зачеркнул эти строки – они выбивались из строгого, делового стиля его заключения. Далее следовал номер паспорта Эмилии и сообщение о том, что паспорт, а также ключи от квартиры она унесла с собой в море.

На столе Цыпленка резко зазвонил телефон.

– Конечно, товарищ майор! Пусть кто-нибудь другой тратит время попусту.

– Как бы не так! Ну, а если я скажу тебе, что я бы сам немедленно занялся этим делом?

– Прекрасно! Я немедленно уступлю его вам.

– Я знаю, что ты при этом думаешь: старик человек практичный, он не примется за дело, которое…

– Ну вот еще – «старик»…

– Да, да, старик последний, кто погонится за химерой…

– Наоборот, первый! Иначе зачем бы вы направили меня к вашему пловдивскому приятелю – полковнику?

– Только за тем, чтобы не препятствовать тебе. Но сейчас…

– Сейчас-то все как раз и прояснилось – чистая химера!

– По-моему, не совсем так. Допустим, ее записка под подушкой достаточно категорична, но в то же время, если принять во внимание ее личностную характеристику и странное поведение ее живой копии, а также то, что труп не найден…

– Ну знаете, товарищ майор, вы меня просто удивляете! Я был уверен, что вы поздравите меня с отрезвлением. «Наконец-то этот человек понял, что сходство между пассажиркой и этой с некролога, мнимое, плод фантазии разгоряченного мозга…» Что же до странного поведения первой, то, простите, мир полон странностей. Я рискую надоесть вам, но все-таки хочу повторить: эта дикарка наверняка испугалась, как бы мое скромное «ухаживание» – приглашение пообедать не перешло в открытую атаку, поэтому она так грубо разделалась со мной – не поблагодарив даже, не попрощавшись, метнулась в первый же знакомый подъезд и удрала через черный ход. Представляете, сколько времени я ходил туда-сюда по улицам города, особенно по Леонардо да Винчи, все надеялся встретить ее!

– Представляю, особенно, если ты так настаиваешь на «знакомом подъезде».

– Конечно, может, я и тут не прав, но быстрота, с какой она исчезла, говорит о том, что ей хорошо знаком этот дом, – небось тысячу раз вбегала в эту дверь и выбегала из другой.

– Да-да, я просто руками развожу. Уже сворачиваешь паруса, а все еще вертишь-крутишь…

– Я сам себе удивляюсь, товарищ майор! Все вспоминаю, как я разыскивал женские следы на паласе в прихожей их квартиры. Духи, как известно, следов не оставляют.

– Смотря какие… Единственный способ освободиться от сомнений – снова встретиться с твоей копией Эмилии, она лучше всех объяснит, кто она и как ее зовут. Тут любые сведения о мертвой могут помочь, даже самые на первый взгляд незначительные. Вроде это не наше дело, не по нашему ведомству, но считай, что нам поручило его высшее начальство и даже установило срок – примерно две недели.

– Прекрасно! Когда мне ждать вас в Пловдиве? А то по телефону, простите, это полдела…

– Я не смогу приехать, Филипов. Неужели ты думаешь, что генерал меня отпустит по такому поводу? Да и как я расскажу ему? Но ты все-таки послушай, что ввело меня в заблуждение и даже насторожило – это меня-то, такого скучного, практичного человека. А все ты виноват, твои открытия. Так преподнес их, что… Ну, возьмем, например, определение, которое дала Эмилии соседка. Как там?

– Шалавая.

– Вот-вот. «Дикая, всегда дикая, дети страдали от нее», так? А ты сколько раз называл свою пассажирку дикаркой? Дальше. «Важная, надутая, как сыч, смотрит тебе прямо в глаза и молчит. – Это по словам соседки. – Никого не узнает, проходит мимо, как сквозь пустоту». А совсем недавно командовала всем кварталом и целыми днями торчала на улице. Стало быть, из одной крайности в другую. Но эта, назовем ее, метаморфоза чисто внешняя. Эмилия ведет себя на людях так, а за закрытой дверью иначе – это следует из рассказа горничной отеля на Золотых Песках. Отец объясняет ее неровное поведение, с одной стороны, слишком тонкой нервной организацией, а с другой – свалившимися на нее в последнее время несчастьями, из которых я лично на первое место ставлю арест матери.

– Разделяю ваше мнение по поводу матери. И еще вот что. Человек не может разлюбить в одну минуту. Эмилия порвала с Длинными Ушами только по этой причине – из-за преступления матери, от стыда и из гордости; мне кажется, она поступила бы так же, если бы парень не был сыном большого начальника. На экзамены в институт она не явилась, чувствовала себя одинокой, всеми брошенной, без всяких надежд на лучшее. Зачем тогда жить, для чего, какой смысл? Другое дело – привести свой замысел в исполнение, на это не многие решатся…

– Ну я же говорил тебе, что мы думаем в одном направлении! Она, конечно, очень странная девушка, и рассматривать ее характер в рамках средней нормы просто невозможно. Я как представлю себе ее «танцующей» на перилах моста перед тем, как кинуться в море, меня просто дрожь пробирает. Что бы там ни было, воображаю, как чувствовал себя отец при этом… Тем более незадолго до этого они ссорились, и он наверняка считал себя виноватым в том, что у нее разгулялись нервы.

– Нет, они не ссорились. Вы же помните, отец все больше молчал, говорила она. Что она могла ему говорить? Наверно, вот что: «Не хочу, чтобы ты искал мне работу, не хочу получать от тебя деньги. Сама справлюсь. Не поеду к вам в Алжир, не нужны мне ваши тряпки, не хочу видеть твою вторую жену и не увижу, пока жива». Ну и так далее в том же духе. Очень жаль, что варненские следователи не выяснили у этого Дишо, из-за чего они ссорились на самом деле.

– А если продолжить «гадание на кофейной гуще», то мысль о самоубийстве могла зародиться у нее еще в Пловдиве – может быть, вскоре после несчастья с матерью, а появление ненавистного папаши положило предел всем колебаниям. «Я сделаю это у него на глазах, пусть всю жизнь мучается!» Ты согласен? Дальше. Можем ли мы упрекнуть отца в том, что он не догадывался, какое страшное испытание уготовано ему? И да, и нет. Он все же мог задуматься над тем, почему Эмилия так резко переменила решение – то категорически не хотела ехать с ним на курорт, а то вдруг – «Давай, поехали». Вместо того чтобы удивиться и поискать причину этого поворота на сто восемьдесят градусов, наш Дишо, радостно потирая руки, стал собираться: миссия его в Пловдиве завершилась успешно, дочка на пути к тому, чтобы простить ему развод и второй брак, она в конце концов поймет, что он может быть ей полезен. Не надо забывать еще и того, что люди, работающие за границей, очень вырастают в собственных глазах и думают, что другие смотрят на них так же… Но вернемся к главному вопросу. А если все-таки допустить такой вариант. В душе ее глубоко затаилась боль, породившая мотивы, по которым она решила как бы исчезнуть и переродиться… Может такое быть? Я бы хотел, чтобы ты как первооткрыватель ответил мне, тем более что у меня уже язык заболел.

– Вы, вероятно, имеете в виду мнимое самоубийство, носящее демонстративный характер?

– Именно! Мы же знаем, что такое бывает не только в книгах, но и в жизни – вспомни прошлогодний случай на сахарной фабрике.

– Очень хорошо помню и уже думал об этом. Но у нас нет еще ни точных сведений, ни доказательств, касающихся жизни Эмилии. Тут есть ряд сложностей и противоречий… Конечно, даже совершенно здоровый, нормальный человек может совершить такое, если не видит другого способа разорвать петлю, которую жизнь затянула вокруг шеи. Но какие должны быть мотивы!

– А зачем тебе искать точные доказательства? В этой истории их быть не может. Представь себе, что начальство сейчас подслушивает наш разговор, – как ты думаешь, кем нас с тобой сочтут, а?

– Да, вы правы – химеры, сплошные химеры. Вот я вспоминаю семейный альбом. Я и без экспертизы установил, что фотографии папаши были изъяты или отрезаны гораздо раньше, чем Эмилия вынула свои. И понятно, почему она это сделала: «Мы не имеем и не хотим иметь ничего общего с этим изменником, он для нас просто не существует!» А свои зачем убрала? «Ухожу навсегда из альбома, потому что ухожу из этого мира, да так, чтобы и следа от меня не осталось. Я зачеркиваю прошлое и начинаю новую жизнь». Но какую? Для верующих загробный мир в сто раз прекраснее земного. Верила ли она? А если она просто чудачка? Тогда мы вполне можем принять за основу, что она мнимо посягнула на свою жизнь исключительно ради того, чтобы начать жизнь совершенно новую, почувствовать себя как бы вновь родившейся в свои восемнадцать лет. А что? На чудаках мир стоит!