Текст книги "Капкан. Сожженный некролог"

Автор книги: Божидар Божилов

Соавторы: Атанас Мандаджиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Я очень внимателен, я весь превратился в слух, – нетерпеливо произнес майор. – Ты вылез проверить шины и…

– И вижу – та же девушка, те же глаза… смотрят на меня с некролога, прикрепленного к фонарному столбу![7]7
  В Болгарии принято печатать и расклеивать небольшие афиши-некрологи в память о родственниках и друзьях.


[Закрыть] Смотрят на меня ее особенные глаза и как будто уверяют: «Это я! Ты не ошибся»…

– Ну тебя совсем! – Цыпленок оцепенело втянул круглую голову в плечи. – Ты меня просто пугаешь…

– Да? А что же должен был почувствовать я?! Минуту назад я сидел рядом с ней, плечом к плечу, видел, как она напряженно дышит, как от дыхания поднимается и опускается ее блузка, слышал, хоть и мало, ее голос, наслаждался, хотя и подсознательно, ее ловкостью и гибкостью, когда она выскочила из машины и побежала назад, радовался ее свежести, молодости, которые могли навеять какие угодно мысли, только не мысли о смерти, и вдруг – «год со дня трагической смерти…» С ума сойти можно! Я решил, что меня хватил солнечный удар, и опять уставился на некролог. Ну, конечно, она! Такие глаза долго не забудешь и не спутаешь ни с какими другими.

Гео Филипов сунул руку во внутренний карман помятого пиджака, вытащил сложенный вчетверо листок и подал его майору:

– Вот, отодрал на прощанье точно такой же от другого столба, на всякий случай. Я знал, что вся эта история не оставит меня в покое. Мне как будто объявили шах…

– И вправду, красивая девушка, – промолвил Цыпленок, внимательно вглядываясь в изображение на некрологе. Потом стал читать вслух, соблюдая интонацию и акценты соответственно перемене шрифтов:

 
ГРУСТНОЕ ПОМИНАНИЕ
Прошел тяжкий год со дня трагической
Смерти Эмилии Нелчиновой, 18 лет.
Эми, дорогая Эми!
Беспощадно к людям время,
Поглотило злое море,
Принесло тоску и горе…
Сердце друга не забудет,
Безутешно плакать будет…
От опечаленных.
 

– Но и ее глаза плакали, – Гео коснулся указательным пальцем портрета. – Голову прозакладываю – у нее, у живой (Гео выделил это слово) глаза плакали…

– А почему не предположить, что это сестры, ведь иногда сестры очень похожи друг на друга.

– Особенно если они близнецы, да? И я сразу же так и подумал. Но дело в том, что утонувшая в море Эмилия была единственной дочерью, а труп ее, кстати, не найден.

Цыпленок присвистнул. Он явно был захвачен рассказом.

– А ты, выходит, не сидел сложа руки!

– А вы бы как поступили на моем месте? Такое поразительное сходство… Даже если бы не было всего остального – этой жгучей тоски в глазах, молчания…

– Не знаю, как поступил бы я. Скорее всего, так же, как и ты.

– В общем, я бросил машину и как бешеный пустился следом за убежавшей девчонкой!

– Ты прав. Я вот только думаю – сделал бы то же самое человек не нашей профессии? Вряд ли. Самое большее, почесал бы затылок, махнул рукой («Вот так случай!»), сел в машину и уехал. А потом стал бы рассказывать своим приятелям, с каждым разом прибавляя все новые подробности, пока не получилась бы действительно фантастическая история…

Гео прикрыл глаза. Он был уязвлен:

– Так, это камень в мой огород. Но если бы я занимался сочинительством, то мог бы и подождать, пока кончится мой отпуск, поразвлечь вас успел бы и после. А теперь мне все равно не остановиться, даже если бы и хотел…

– Не впадай в панику, спокойнее, – наконец-то Цыпленок взял серьезный и даже чуть покровительственный тон. – Только надо нам с тобой определиться. Ты прерываешь отпуск, едешь ко мне, чтобы рассказать эту историю, я слушаю тебя с раскрытым ртом, потом мы вместе думаем, как быть дальше. Устраивает?

– Допустим.

– Тогда продолжай.

– Продолжаю… – Гео сделал паузу и произнес по слогам: – со-чи-нять. Никакого представления о том, что предпринять, особенно если мы снова столкнемся лицом к лицу, у меня не было. «В сущности, кто вы такая? Покажите, пожалуйста, ваш паспорт» – сказать это было бы вполне естественно, но я прекрасно знал, что никогда не скажу этого, также как и не предъявлю ей служебное удостоверение. «Ладно, что-нибудь придумаю в последний момент». Однако этот момент так и не наступил. Девушка испарилась, исчезла, как дым… Простите, товарищ майор, я все время опережаю события, мне все хочется добраться до главного, но миновать подробности тоже нельзя – каждая из них очень важна, поэтому я иногда сбиваюсь.

Так вот, входная дверь в подъезд дома была открыта. В подъезде висел некролог. Почтовые ящики в два ряда, некоторые без замков, «рисунки» на стенах. На площадке первого этажа переполненное мусорное ведро, рядом цветы в больших консервных банках. В единственную квартиру на этом этаже ведет коричневая обитая дерматином дверь без таблички и звонка, рядом с ней на полу стоптанные старые тапочки. Площадка подметена. На мозаичном полу ни одной соринки – видно, что тут каждый день работают метлой.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, где вкусно пахло жареной картошкой. Здесь две квартиры, двери под углом одна к другой, и снова цветы вдоль поцарапанных стен. Котенок лакает молоко из пластмассового блюдечка. Поглядел на меня, тихо зашипел и опять опустил усы в молоко. Похоже, что в доме живут люди, недавно прибывшие из села. Однако нет, третий этаж опроверг это скоропалительное суждение: на одной из дверей красуется медная табличка: «Семейство инженера Стаматова». Соседняя дверь без всяких опознавательных знаков, но на ней тоже некролог…

Пока я раздумывал, в какую дверь позвонить, палец сам нажал на звонок к Стаматовым. Но квартира молчала. Тогда я решил спуститься на первый этаж, к стоптанным тапочкам и мусорному ведру. Подумал, что, если я поведу себя хитро, хозяева квартиры мне все расскажут про «опечаленных» соседей Стаматовых. Ну, а не захотят – что делать, придется вытаскивать документ. Хотя – я хорошо знал это по опыту – крестьяне, переселившиеся в город, вовсе не падают ниц перед удостоверением.

Это я так думал, но что-то во мне просто возмутилось: «Трус несчастный! Постыдился бы, а еще погоны носишь! Тебя что, некролог напугал? Почему бежишь прочь? Немедленно звони, и если откроют, скажешь самым обыкновенным голосом: «Извините, пожалуйста, за беспокойство. Недавно сюда вошла девушка, мне нужно кое о чем ее спросить». И в зависимости от ответа… – «А если вместо несчастной матери или еще кого-то из близких погибшей на пороге возникнет она сама, моя таинственная пассажирка? – возразил другой внутренний голос. – Тогда что, конец загадкам?» Как бы не так! Конечно, она может раскричаться, даже затопать ногами: «Что пристаете? Убирайтесь! Сейчас позову милицию!» и так далее…

Чуть успокоившись после этих «внутренних монологов», я еще раз посмотрел на изображение Эмилии, окончательно убедился, что не ошибаюсь, и – нажал на кнопку звонка. Вымерли все в этом доме, что ли? Я приложил ухо к двери с некрологом – гробовая тишина. Но ведь вошла же куда-то девушка! Значит, надо звонить в каждую квартиру. Впрочем, может быть, она вышла через черный ход, думая, что я буду ее преследовать своими предложениями пообедать вместе? Интересно, есть ли в этом доме черный ход? Хотя есть ли, нет ли – все равно уже поздно, ее давно и след простыл. Все же я решил поискать здесь и начал сверху – с чердака…

Гео глубоко вздохнул и закурил новую сигарету. Цыпленок отметил, что сделал он это почти машинально, весь поглощенный рассказом.

– Ни одна из комнат на чердаке не годилась для жилья, – продолжал Гео. – Все двери были закрыты, кроме последней справа. Я вошел в нее и увидел окошко, которое выходило прямо на черепичную крышу. Оно было приоткрыто, паутина на нем разорвана. Но, увы, никаких следов пребывания человека. Я спустился ниже, на пятый этаж. Тут услышал в квартире шум и забарабанил кулаками в дверь. Долго не открывали. Наконец вышла бабуся, которая оказалась глухой, так что спрашивать ее о чем-либо было бесполезно. На четвертом этаже тоже никого не было – ведь в это время дня все, как правило, на работе. Значит, оставался первый, где пахнет жареной картошкой, у двери стоят тапочки и мусорное ведро, и второй, где котенок лакает молоко.

Котенок умывался у пустого блюдца. Только я позвонил в дверь, она тут же распахнулась. В проеме стоял человек в одних тренировочных брюках, босой, с припухшими веками и всклокоченными волосами с проседью. Даже если бы он не сказал, что вернулся с ночной смены, я бы сам догадался об этом. Он, как выяснилось, подобрал котенка, когда шел с завода, уже третий раз наливает ему молоко, никак не накормит жадюку, мяукает, спать не дает. Потом сообщил про «обувки». Соседи регулярно устраивают ему этот «номер» – только он выставит «обувки» за дверь, они тут же выбрасывают их. «Некультурно! Мы не на селе!»

– Совсем недавно обувки были здесь, – он указал на половичок у двери, – когда я наливал молоко…

– Что значит недавно? – попытался я уточнить. – Пять минут назад, десять, пятнадцать?

– Откуда я знаю, я на часы не глядел, – ответил он, зевая во весь рот.

– Внизу, на первом этаже, тоже стоят тапочки у двери. Почему их не выбросили?

– Не смеют. А я человек тихий… – Вдруг он пристально посмотрел на меня и нахмурился: – А что вас интересует?

И тут я соврал – сказал, что я журналист, что хочу описать разные человеческие судьбы обитателей улицы Леонардо да Винчи, причем меня интересуют не только счастливчики, которым в жизни везет во всем, но и неудачники – пусть читатель увидит и поймет, что за каждой стеной может скрываться драма, трагедия, глубокая неизбывная скорбь…

– Вот, представляю себе, – как можно более «естественно» вставил я, – что чувствует мать этой девушки с третьего этажа. Потерять дочь всегда ужасно, но когда дочь в расцвете юности, когда ей всего восемнадцать лет – как матери и отцу жить после этого!.. Я позвонил к ним в квартиру, но мне не открыли. Может, сходить на работу к матери, к отцу, как вы думаете?

– Смысла нет, вы никого не найдете.

– Да? А почему, я не совсем понимаю.

– Мать за решеткой, отец работает в Алжире. Других детей у них нет. Да и разведены они бог знает с какого времени. – Он оглядел меня с головы до ног весьма недружелюбно – видно, подумал «Всегда эти журналисты лезут в душу», потом пробормотал сонно: – Может, хватит?

Я прикинулся дурачком, который не видит дальше собственного носа, а главное, не понимает реакции собеседника, и продолжал расспрашивать так, словно не мне одному, а нам обоим было очень приятно и полезно вести этот разговор.

– А за что мать попала в тюрьму?

– За что человек попадает туда? – мой собеседник потер друг о друга большой и указательный пальцы правой руки. – Она была кассирша в сберкассе.

– Вот бедняжка! Столько несчастий сразу… А вы какого о ней мнения?

– Откуда я знаю… Женщина одинокая, растила дочь. Эми уже кончила школу, должна была в вуз поступать. Во всяком случае никто из соседей не мог предположить…

– Вот-вот, это уже мнение. И, скажем, если бы вас пригласили в суд…

– Но меня не пригласили! – Ночная Смена подчеркнуто зевнул и взялся за ручку двери.

– Еще буквально одна минута, и я вас отпущу спать. В некрологе есть стихотворение, из которого я понял, что Эмилия утонула, правильно?

– Да, в море. Мать ее была уже в тюрьме.

– Значит, хоть в этом судьба пожалела ее – она не увидела тело дочери…

– Никто его не увидел.

Так мы добрались до того, что, мне показалось, может быть, самым существенным: труп Эмилии не был найден. Я даже вздрогнул, когда Ночная Смена сказал мне об этом. Но только я приготовился выжать из него еще кое-какие подробности, как он довольно резко оборвал меня: «Спросите об этом у семейства Стаматовых!» – и тут же добавил, что Нелчиновы и Стаматовы не только живут рядом и были образцом добрососедских отношений, но после развода родителей Эми стали как бы одной семьей: на Первое мая вместе, на Новый год вместе, вечером кофе и телевизор то у одних, то у других.

– А сейчас, – закончил он не без злорадства, – Стаматовы на курорте в Чехии и не писали, – он выделил эти слова, – когда вернутся.

– Кто же позаботился о некрологах? – я здорово научился изображать ничего не ведающее нахальство. Мне просто необходимо было узнать хоть что-нибудь еще, ну, например, о родственниках, о близких и друзьях несчастной семьи. Но не тут-то было!

– Хм, когда дело доходит до некрологов, тут мы все легки на подъем… – с этими словами Ночная Смена схватил котенка, вошел в квартиру и захлопнул дверь перед моим носом.

– Хочешь еще кофе? – предложил Цыпленок. Было ясно – ему что-то пришло в голову.

– Спасибо, товарищ майор. Я наконец-то завершил свой длинный рассказ. Наверно, утомил вас? Вообще-то мне хотелось еще поговорить с жильцами первого этажа, потом заехать к пловдивским коллегам из криминального отдела милиции[8]8
  В Болгарии отдел милиции, занимающийся уголовными делами (по-нашему – уголовный розыск), называется криминальным.


[Закрыть], но…

– Но мне необходим еще кофе! – Цыпленок оглянулся и махнул рукой официантке.

– Но мне все вдруг опротивело… – грустно сказал Гео. – Может быть, потому что я с детства не выносил, когда ругают кого-то. А на первом этаже именно так и было. Ведро уже не стояло здесь, дверь в квартиру оказалась широко распахнута, и оттуда неслось: «Какого черта ты тут мотаешься у меня под ногами, еле поворачиваешься! Ты что, думаешь, я двужильная, а? Как тресну сейчас, тогда узнаешь!..» До сих пор у меня уши болят от этого крика. Что касается черного хода – через него можно попасть прямо на соседнюю улочку. Конечно, это очень удобный способ избавиться от назойливого ухажера… Да, мне все вдруг опротивело, – тихо повторил Гео, – и я решил, что это сходство – плод моего больного воображения. В общем, никакой милиции, никакого отеля «Тримонциум», где я раньше решил переночевать, чтобы наутро взяться за это дело со свежими силами… А теперь жалею. Надо было остаться… Ну хорошо, коллеги могли посмеяться надо мной, могли даже подумать, что я слегка свихнулся и гоняюсь за привидениями, но по крайней мере у меня самого совесть была бы чиста. – Гео уставился в одну точку на стене. Видно было, что рассказ утомил его. – Я все вспоминаю ее глаза. И на отдыхе не мог бы найти себе места…

Обычно, когда Гео Филипов о чем-нибудь рассказывал своему начальнику, тот не только молча внимательно слушал, но буквально впивался в каждое его слово, а потом подводил итоги всем соображениям, возникавшим по ходу рассказа. В этот раз Цыпленок тоже слушал внимательно и даже вставлял какие-то реплики, что с ним бывало не так уж часто, но с выводами не торопился. Его осторожность была понятна: независимо от его доброго и уважительного отношения к младшему товарищу, способному криминалисту, то, что рассказал Гео, весьма походило на мистику.

– Ну допустим, – в раздумье, как бы нащупывая твердую почву, начал майор, – ты не ошибся: Эмилия на некрологе и «твоя» живая девушка похожи как две капли воды. Естественно возникает вопрос: имеет ли живая что-либо общее с той, из небытия? И еще: что нужно было «твоей» девушке в доме на Леонардо да Винчи? Она вошла, вернее, судя по твоему рассказу, вбежала туда случайно или с определенной целью? Куда она исчезла? А если предположить, что она не исчезала? Мне кажется маловероятным, что ты напугал ее, хотя ты так старательно убеждал меня в этом. Что-то не очень ты похож на Дон-Жуана…

– Так вы считаете, – поспешил Гео, будто не замечая иронии майора насчет его донжуанских возможностей, – вы считаете, что она все время была в квартире с некрологом?

– А почему бы и нет?

– И у нее были причины не открывать?

– Именно так. Удивительно, что тебе это не пришло в голову.

– Приходило, приходило. Но эта мысль казалась мне просто невероятной.

– Ну хватит об этой девушке. Поговорим о другой – об Эмилии. Значит, она единственная дочь. Родители разводятся, мать и дочь остаются вместе, отец уезжает на работу в Алжир. Потом мать попадает в тюрьму, и там получает страшную весть. Она не присутствует на похоронах, даже если бы ее и пустили, потому что труп не найден. Но вот что интересно: после ареста матери Эмилия одна жила в квартире или ее приютили какие-нибудь родственники, которые, может быть, захотели заменить ей родителей? И как она поехала на море – одна или с кем-то? На какие деньги? Был ли кто-нибудь с ней рядом, когда она утонула? И вообще, что она за девушка – серьезная или вертихвостка какая-нибудь?

– Я понимаю вас, – Гео опустил голову. – Вы зря меня упрекаете. Я действительно виноват… Но если вы решили, давайте займемся делом серьезно.

– Займемся? – Цыпленок громко рассмеялся, и напряжение наконец разрядилось. – Тогда попроси у генерала, чтобы он и мне дал отпуск!

– Значит, «выхожу один я на дорогу», как сказано у Лермонтова…

– Единственное, что я могу для тебя сделать, – это позвонить начальнику криминального отдела в Пловдиве, он мой друг.

– Не так уж много…

– Хорошо, буду сам время от времени интересоваться твоими достижениями.

Гена, супруга Гео Филипова, была, в отличие от мужа, женщина полная, чуть рыхлая, однако еще достаточно привлекательная. Зная это, она держалась с мужем требовательно и покровительственно. У них был пятилетний сынишка Гошо, из-за которого Гена осталась в Софии, и Гео вынужден был один отправиться на море (доктора нашли у мальчика что-то вроде ревматизма).

– Это он вытащил тебя из Созополя – Цыпленок, да? – Гена на самом деле очень радовалась возвращению мужа, но оставить ехидный тон было выше ее сил.

– Нет, я сам захотел вернуться. – Гео ясно сознавал: пока жена не узнает всего, что ей требуется, она не оставит его в покое.

Выслушав краткое изложение пловдивской истории, Гена зашумела:

– С ума сошел! Ты что, посмешищем стать хочешь?

– Я очень прошу тебя – никому ни слова, – взмолился Гео. – Будем знать только мы трое – я, ты и Цыпленок. Потому что посторонние и вправду могут подумать, что мне солнце в голову ударило… – и улыбнулся своей обычной непринужденно-спокойной улыбкой, бесившей самых уравновешенных собеседников.

Дом, где они жили, был очень похож на тот, в Пловдиве. Квартира – тоже на третьем этаже – состояла из одной комнаты и хола, который мог сойти и за вторую комнату; окна выходили на маленькую улочку, невероятно напоминавшую облепленную некрологами улицу Леонардо да Винчи.

На следующий день Гео уже полностью был похож на себя: свежевыбрит, отутюжен, рубашка сияет чистотой, выражение лица невозмутимо-доброжелательное – никаким рентгеном не высветить, что у него на душе. Он набрал номер домашнего телефона Цыпленка и тут же услышал его высокий голос.

– Езжай, – коротко не то приказал, не то посоветовал майор. – Там тебе окажут полное содействие. И даже не будут ни о чем спрашивать.

– Именно это я и хотел услышать.

Опять солнце, опять жара, но теперь старый раздрызганный «Запорожец» двигался без прицепа, и Гео безжалостно пришпоривал его. Сбавил скорость только тогда, когда приблизился к месту, где взял девушку, – он запомнил это место благодаря высохшему кривому дереву, возле которого она стояла. Чуть прикрыв глаза, Гео стал постепенно восстанавливать в памяти всю картину не потому, что надеялся еще вспомнить что-нибудь и таким образом хоть на миллиметр приблизиться к разгадке, а просто так – в конце концов все начиналось здесь. Она ведь спокойно могла сесть в следующую машину, и тогда ему не пришлось бы второй раз мчаться по раскаленному шоссе до Пловдива и ломать голову над этим проклятым ребусом.

Вот он будто снова видит ее: сжатая в кулак рука поднята вверх, большой палец отставлен вправо – так делают путешествующие автостопом во всем мире, но у нее это получилось как-то неестественно или, скорее, неуверенно. Высокая, стройная в обтягивающих тонкую фигуру джинсах. И первое ощущение шока от ее темных угрюмых глаз, в которых, как прикованный навечно к кровати больной, лежит старое горе, скрываемая от мира скорбь… Странная девушка – странный выбор. Предпочесть едва передвигающую колеса развалюху быстрым и удобным «Ладам», «Волгам», «Фиатам»… Может, действительно, на нее произвел впечатление несчастный кузнечик с огромной белой бабочкой на приколе? Пожалуй, это тоже подтверждает ее склонность к необычному. Собственно, такими же – странными, необычными – были и ее тяжелое молчание, и ее внезапное бегство из машины, и загадочное исчезновение из дома на улице Леонардо да Винчи. Ну ладно, живы будем – узнаем!

И Гео включил первую скорость. Встречный ветер раздул надетую на голое тело рубашку из первокласного хлопка, остудил горячую кожу. Гео снова чувствовал себя отдохнувшим и готовым к работе.

В Пловдиве он получил номер в отеле «Тримонциум», наскоро проглотил тарелку супа в ближайшей закусочной и пошел искать данный ему Цыпленком адрес. К пловдивским криминалистам он явился не переодевшись и был встречен с некоторым недоверием. Начальник отдела, пристально оглядев его с головы до ног своими светлыми прилипчивыми глазами, даже подумал: «И этот разодетый петух – первый помощник моего софийского друга?»

– Для нас и для варненских коллег это дело уже закрыто, несмотря на то что положенных трех лет со дня исчезновения лица еще не прошло, – сухо сообщил полковник. Воцарилось молчание. Полковник еще раз пристально посмотрел на Гео: – А в чем, собственно, вам требуется помощь отдела?

Гео ответил не сразу. По строгому лицу полковника он понял, что тот считает его молчание признаком дурного воспитания: уж если ты пришел к нам и мы обещали тебе поддержку и помощь, разумеется, в пределах возможного, то изволь по крайней мере объяснить причину интереса к делу.

– Мне хотелось бы узнать некоторые подробности. – Гео понял, что именно не понравилось полковнику, и решил исправить положение. – Сначала все, что касается трагической гибели Эмилии Нелчиновой. Полагаю, следствие велось в Варне и были допрошены очевидцы, не так ли?

– Завтра дело будет у вас.

– И второе. Я хотел бы попасть законным порядком в квартиру на улице Леонардо да Винчи. Если можно, немедленно.

– Вы хотите сказать, – усмехнулся полковник, что, если с нашей стороны или со стороны районного Совета депутатов (потому что это, по сути, его дело) появятся препятствия, вы с ними не посчитаетесь, мы и ахнуть не успеем, как вы окажетесь в квартире?

– Я так не говорил, – спокойно ответил Гео и наклонил голову, безмолвно благодаря за подсказку.

– Хорошо, хорошо, мы и это уладим. Что еще?

– Пока ничего.

И вот они разошлись, понимая друг друга лучше, чем в начале встречи.

Через час Гео Филипов медленно шел по улице Леонардо да Винчи, как человек, которому предстоит выполнить неприятную обязанность. Он внутренне готовил себя к незаконному проникновению в квартиру (если его «накроют», когда он вставит ключ в дверь, он скажет, что направлен сюда из районного Совета для проверки водопровода или электричества или еще что-нибудь придумает). Не делает ли он все-таки ошибку? А вдруг местные власти узнают, что он влез сюда без бумаги с двумя обязательными подписями? Глядя прямо перед собой, Гео миновал фонарный столб, от которого он тогда отлепил некролог, прошел он и другой столб, врезавшийся в память тем, что с него смотрели те же самые глаза, которые он только что видел на лице живой девушки. Открыл парадные двери дома, так похожего на его дом в Софии. Все те же старые почтовые ящики без замков, исцарапанные гвоздями стены. Пусто, тихо. На первом этаже у коричневой дерматиновой двери все те же тапочки, только ведра нет. Цветы в больших консервных банках, видимо, только что политы. За дверью слышался шум. Поднимаясь по лестнице, Гео усмехнулся: на обратном пути он обязательно позвонит в эту дверь, не пройдет мимо, как несколько дней назад. Или снова поговорить с этим бирюком – Ночной Сменой?

На втором этаже не было ни котенка, ни его блюдца. У двери красовались совершенно новые мужские домашние туфли. Стало быть, Ночная Смена твердо стоит на своем: никто и ничто не заставит его убрать «обувки» с их законного места перед дверью, пусть хоть сто раз их выбрасывают некультурные соседи. Гео с трепетом в душе поднялся выше. Третий этаж молчал, казалось, еще более тягостно, чем прежде. В черных глазах Эмилии – горе и гроза. Гео нажал кнопку звонка. В квартире раздался резкий звук, после которого тишина показалась еще более угнетающей. Прежде чем заняться замком немой квартиры, он на всякий случай позвонил в дверь Стама-товых, но и там все было тихо – видно, семейству инженера очень понравилось в Чехословакии.

Квартира Нелчиновых встретила его враждебным сумраком. Нетрудно было догадаться, что нога человека не ступала сюда бог знает сколько времени – в этом он окончательно убедился, увидев свои следы, отпечатавшиеся на темно-вишневом паласе в холле. Воздух в квартире был затхлый – конечно же, ее очень давно не проветривали.

Гео прошел по тесному коридорчику, отворяя все двери. Хозяйки, видимо, были чрезвычайно опрятны, это чувствовалось даже сейчас. Вот небольшая комната, которая, скорее всего, принадлежала Эмилии. С нее Гео и начал подробный осмотр. Светлые шторы затеняют окно. Ученический стол, новый гардероб, застланная покрывалом низкая тахта с ящиком в изголовье, в ящике одеяло, пестрая простыня и пододеяльник, возле тахты небольшой низкий столик со стеклом, два мягких табурета; на столике приемник «Симфония» со сломанными клавишами – похоже, хозяйка очень нервно включала и выключала его. Нигде никаких книг, учебников, тетрадей. Можно предположить, что кто-то унес их отсюда вместе с картинами, от которых остались четкие, не выгоревшие пятна на обоях. В гардеробе, наоборот, полно разной одежды – и зимней, и летней. На некоторых вещах иностранные фирменные знаки. Особенно бросались в глаза два длинных платья: одно снежно-белое с вышивкой на воротничке и рукавах, очень похожее на свадебное, другое – из светло-лилового шелка, с бархатными бантиками на груди. Гео представил себе, как прекрасна была Эмилия на выпускном вечере, какой принцессой выглядела среди одноклассниц. Но почему все вещи измяты и в беспорядке валяются на дне гардероба, тогда как во всей квартире царят порядок и аккуратность? У Гео создалось впечатление, что хозяйке одежды внезапно пришла в голову какая-то мысль или она получила внезапное известие и бросилась вон из дома, не успев даже навести порядок в шкафу. Гео поднял с пола упавшее нейлоновое покрывало, прикрыл им вещи, затворил дверцы шкафа и двинулся в кухню.

Здесь он убедился, что первое впечатление было абсолютно правильным: в кухне красота и уют. Скорее всего, это было любимое место хозяйки, которым она гордилась и где отдыхала. Электроплита «Мечта», большой холодильник, широкая металлическая мойка, ряд висячих бледно-желтых полок, тостер на яркой салфеточке в углу кухонного стола, уютный деревянный сундучок, покрытый тканой дорожкой, пухлые подушечки, русский обогреватель на подставке… Тут никто ничего не трогал, все было оставлено в таком виде, как при хозяйке, которая ревностно поддерживала здесь идеальную чистоту и порядок. Теперь на блестящих приборах, на холодильнике и плите осел тонкий, едва видный слой пыли – наверное, хозяйка в тюрьме не раз принималась плакать, представляя себе картину заброшенности и запустения в своей любимой кухне. Но в таком случае Эмилия, оставшись одна, ела где-то в другом месте? Хватало ли ей денег, которые присылал ей отец? Должно быть, хватало. Заграничные вещи – это, конечно, от него, жалел дочку после несчастья с матерью.

Ванна обложена серой плиткой. На двери висят два одинаковых купальных халата. Пустой пластмассовый тазик посветлел от сырого воздуха, а губка, лежащая на шланге душа, наоборот, потемнела и сморщилась. Гео уже выходил из ванной, когда взгляд его упал на аптечную бутылочку, стоящую среди зубных щеток, паст, шампуней – все это отражалось в зеркале над умывальником. Бутылочка показалась Гео знакомой. Он отвинтил крышку, и на ладонь упали две белые таблетки – точно такие же, какие иногда употребляла его жена. Бутылочка была почти полной – видно, хозяйка не довольствовалась этим слабеньким дневным транквилизатором, ей требовалось более сильное успокоительное средство. Гео заглянул в домашнюю аптечку, висящую на стене ванной, – так и есть, коробка от мощного лекарства пуста.

В холле Гео довольно долго рылся в книгах – болгарские и русские классики, известные современные писатели. Книг было много, все сплошь красивые дорогие издания. Вдруг среди томов он обнаружил семейный альбом, который засунули так глубоко, что даже хозяева вряд ли смогли бы быстро извлечь его из «тайника». Гео раскрыл альбом, перевернул несколько картонных листов. Увы, фотографий Эмилии он нигде не нашел, их безжалостно и, скорее всего, поспешно выдрали – кое-где даже оказались повреждены «уголки». Зато фотографий матери было много. Округлое молодое лицо, короткие каштановые волосы, обаятельный курносый носик, наивные светлые глаза. Но выражение лица удивляло озабоченностью, так не шедшей к общему облику. Гео никогда бы не поверил, что эта женщина могла бы что-то украсть. «Мама Кристина возле ЦУМа», «С мамой Кристиной на Вито-ше» – это подписи под фотографиями, впрочем, от второй осталась только половина. Значит, мать зовут Кристиной. Но почему же мать и дочь так не похожи друг на друга? Может, Эмилия в отца? А его изображения были изъяты из альбома гораздо раньше – видно, после развода, от них остались лишь пустые места.

В холле – старый телевизор «Опера», кушетка с просевшими пружинами, два потертых кресла, круглый стол с толстыми ножками, покрытый вышитой скатертью местного производства, двустворчатый гардероб, скрипящий всеми суставами при открывании или закрывании. Вообще, кроме богатой библиотеки и темно-вишневого паласа, все в этой квартире говорило о том, что средства, сколько их было, шли главным образом на оборудование кухни – святилища Кристины – и отчасти комнаты Эмилии. И тем не менее в холле вполне можно было принять гостей, посмотреть телевизор, выпить кофе с соседями. Потом, когда Стаматовы уходили к себе, мама Кристина вытаскивала из гардероба тюфячок, простыню и одеяло – и холл превращался в ее спальню.

Утром она, само собой разумеется, вставала раньше Эмилии, готовила завтрак, подходила к гардеробу, раздумывала над тем, что надеть на работу. А какой у нее был выбор? Гео раскрыл створки гардероба – там висело несколько платьев из недорогих тканей, два костюма, две-три блузки и юбки – все готовая, купленная в магазине продукция. Гео больше всего поразило белье Кристины: старенькое, зашитое-заштопанное, оно говорило о том, что эта молодая еще женщина поставила крест на волнениях души и тела и напрочь отбросила возможность личной жизни. Почему же так рано? Ясно: все для нее, красавицы дочери, чтобы она ни на минуту не почувствовала, что растет без отца. К тому же, наверно, Кристина любила своего бывшего мужа… Да, многое мог рассказать гардероб, а Гео был весьма внимательный наблюдатель. Но на сегодня уже довольно впечатлений, пора уходить.