Текст книги "Капкан. Сожженный некролог"

Автор книги: Божидар Божилов

Соавторы: Атанас Мандаджиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Шагах в двадцати он увидел приближающегося знакомого из Морского клуба. Вот где пригодился небольшой рост: капитан-лейтенант с высоты своих метра девяносто еще не успел заметить Гео, а тот уже быстро повернулся лицом к витрине, почти касаясь носом стекла, слегка сгорбился, руки в карманы брюк – ни дать ни взять провинциал, с вожделением рассматривающий витрину большого столичного магазина.

И тут он увидел ее… В бледно-розовом нейлоновом халатике с фирменным знаком на груди она спокойно стояла у стенда с белыми пиджаками, на голых загорелых руках поблескивали браслеты, и вся она – розовая с белым – была похожа на картину, нарисованную пастелью. Больше ничего не было видно – окно давно нуждалось в воде и мыльном порошке.

– Какая безвкусица! – услышал Гео рядом с собой чей-то барственный баритон. Обернулся и увидел высокого гражданина в очках, на его интеллигентном лице было написано презрение.

– Почему же? А мне нравится!

– Я говорю не о моделях, а об аксессуарах витрины. Вы только посмотрите, как они расписали краны и цепи! Рыбачьи сети, весла, ракушки, мидии, лампа, спасательный пояс – ничего не пропустили! А вот и капитанская фуражка, и тельняшка… Ну и вкус! Стыд и позор!

– Тут я почти согласен с вами. Но, товарищ, это всего-навсего приглашение зайти в магазин. А если даже ничего не купите, то хоть полюбуетесь на красивых девушек.

Гео бросил быстрый взгляд внутрь: белые пиджаки висели, но Эмилии возле них не было.

– Весь вопрос в том, что вы понимаете под словом «красота», – ехидно бросил незнакомец и двинулся к соседней витрине.

Гео медленно вошел в магазин. Ему хотелось по привычке сначала осмотреться и «изучить» обстановку. Но тут он снова увидел ее и понял, что это знак победы. Она не спеша подошла к вертящемуся стенду. Серебряные браслеты на ее руках сверкали в лучах света, иссиня-черные волосы блестели. Внимательно посмотрев несколько моделей, проплывавших перед ней, она уверенно сняла светлый костюм-тройку, аккуратно расправила какую-то невидимую складочку на пиджаке и с открытой приветливой улыбкой подала костюм стоящему рядом с ней покупателю:

– Примерьте этот. Уверяю, он вам пойдет! Ну вот, примерочная освободилась, пожалуйста, прошу вас. – Ласково взяв за локоть слегка ошарашенного покупателя, она повела его к темно-коричневой бархатной портьере, раздвинула ее и, оставив покупателя в примерочной, задвинула снова.

– Если понадобится, укоротим на два-три сантиметра брюки – и все будет прекрасно! проговорила она весело и громко – так, чтобы в примерочной было слышно, и снова подошла к стенду, где ее уже ждали другие покупатели, причем число их увеличивалось с каждой минутой.

Но, боже мой, разве это ее голос?! В быстрой словесной перестрелке тогда, в «Запорожце», когда он спросил, почему она остановила именно его, а не какой-нибудь экстравагантный лимузин, и она сказала про кузнечика и бабочку, голос ее, несмотря на сарказм, звучал – он может поклясться в этом! – холодно и сухо, нервно и резко, как будто ей хотелось заплакать, закричать: «Оставьте, оставьте вы все меня в покое!» А когда он пригласил ее вместе пообедать, она как ножом отрезала: «Я не голодна!» Он слишком хорошо запомнил все это! А теперь какой тембр, боже, какой тембр! Какая мелодичность, какая сила и мягкость! Она вполне могла бы стать джазовой певицей, или нет, лучше народной.

Гео тихо подошел к стенду и сделал вид, что выбирает себе костюм, при этом старался все время стоять спиной к любезной продавщице, чтобы она не смогла убежать, исчезнуть, когда посмотрит ему в лицо и узнает его. Впрочем, что еще за фантазия, куда она убежит? Это тебе не летнее кино, милая, а я не Длинные Уши! Да и зачем ей убегать? Ведь для нее он, Гео, всего-навсего обыкновенный моторизованный пижон. Значит, надо, чтобы она думала, что он пришел сюда только ради нее. Настоящий театр. Но кому это нужно? Не лучше ли было бы сказать все прямо, как есть, как подобает человеку из милиции, для которого все или почти все вопросительные знаки сняты? Однако любим мы с вами трогательные сцены, когда нужно и когда не нужно, и даже серьезные люди из криминального отдела не исключение…

Тем временем волна покупателей все прибывала. Все обращались к Эмилии, теребили ее, требовали, а она с открытой улыбкой, доброжелательно старалась облегчить всем сложную проблему выбора. Интересно, почувствовала ли она, что он пристально, пристрастно, исподтишка наблюдает за ней? Нет никаких сомнений в том, что она уже привыкла к восхищению, поклонению, восторженным комплиментам, тем более что теперь она на виду, и наверняка умеет держать себя гордо и достойно. Ну, так или иначе в бой!

Он выбрал себе костюм такого размера, в котором мог бы смело выступить в роли циркового клоуна, и направился к освободившейся примерочной. Эмилия внимательно посмотрела на него, вернее, на костюм в его руках. Нет, она его не узнала. Да и с какой стати она должна была запомнить его? Обыкновенный, каких тысячи, простой смертный. И сверх того – небольшой рост, никаких особых примет. Так что отбрось всякие иллюзии, дорогуша, и по одежке протягивай ножки…

Интересно, что она скажет, когда увидит на нем этот гулливеров костюм? Однако он решился – быстро задернул бархатную портьеру, переоделся и вышел в салон. Большое зеркало стояло сбоку. Он приподнял брюки и посмотрел на свое отражение. Чучело патентованное. Чарли Чаплин в болгарском издании, разве что отглаженный. Сзади он услышал веселую дробь каблучков Эмилии.

– Нужно было сначала меня спросить. – Она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. – Я сразу поняла, что вам этот костюм велик, но вы поспешили.

Господи, ну до чего же она красива, просто дух захватывает!

– А укоротить нельзя? – Он снял пиджак и перебросил его через руку.

– Можно только распороть и сшить заново. – Она уже улыбалась широко и счастливо. – Извините, я пошутила. У нас сейчас нет костюмов вашего размера и роста. Вы, наверное, знаете, что вам нужен сорок четвертый, второй рост – это молодежный размер.

Черные колодцы ее глаз, так хорошо уже знакомые ему, теперь светились радостью и довольством.

– Но если я скажу вам по секрету, что сегодня мне просто необходимо быть в новом костюме?

– Я вам очень сочувствую… Знаете что? Приходите завтра, я проверю на складе. Можете даже по телефону позвонить, чтобы не ходить зря. Спросите Эмилию.

Те же, те же звездные колодцы глаз, от которых так трудно оторваться!..

– Завтра будет поздно. Потому что я собираюсь сегодня пригласить одну очень красивую девушку пообедать со мной…

Эмилия спокойно выдержала его взгляд и усмехнулась с плохо скрытой иронией:

– Уж не меня ли вы имеете в виду?

– Угадали!

– И совершенно напрасно, вы герой не моего романа.

– Благодарю за откровенность.

– Пожалуйста, тем более я еще тогда сказала вам то же самое…

– Что, простите?

– Ну-ну, не надо устраивать театр. Или, может быть, вы близнец того, кто подвез меня до Пловдива?

Гео поднял руки:

– Сдаюсь! Один я у отца и матери. Впрочем, я просто счастлив – значит, и меня можно запомнить. Но ради установления истины вы разрешите мне внести поправку?

– Только в двух словах, покупатели ведь ни в чем не виноваты.

– Хорошо. Вы, видно, запамятовали – тогда вы мне ничего не сказали о героях вашего романа и моем несоответствии им. Просто отказались, причем довольно невежливо, пообедать со мной.

– Пусть так, зато теперь говорю. И снимите, пожалуйста, поскорее брюки от костюма, если не хотите собрать вокруг толпу.

– Ничего не выйдет, Эмилия! Мы как французы – преследуем до конца. Брюки я сейчас вам отдам, но вы кончаете работу в три тридцать, и ровно в три тридцать я жду вас у входа.

«Собираюсь, как на любовное свидание», – с иронией подумал Гео, тщательно бреясь, увлажняя лицо тонко пахнущим «Арамисом» и раздумывая над тем, как одеться. На самом деле он изрядно волновался перед встречей с Эмилией: по сути, сейчас должна состояться финальная сцена этой необычной драмы, и от того, как он будет выглядеть и вести себя, очень многое зависит.

С волнением легче всего справиться посредством «физических действий», как учил актеров великий Станиславский. Вынуть из шкафа молочно-кофейного цвета костюм, приложить к себе модную рубашку, примерить туфли на высоких каблуках – может, хотя бы в них не будет так ощутим его небольшой рост, когда они с Эмилией отправятся обедать. Но в последний момент он решил отказаться от нарядного костюма и высоких каблуков. Игра в кошки-мышки кончена. Последний рывок, и кто знает, может, они больше никогда не увидятся. А ведь что греха таить, пережив в душе жизненную драму Эмилии, Гео уже воспринимал ее как близкого, почти родного человека, более того – у него с некоторых пор появилось даже какое-то чувство ответственности за нее, словно она была его младшей сестрой. А говорят, те кто работает в милиции, люди без нервов, с холодными тренированными сердцами. Чепуха!

Он вышел из дома в грустном настроении, позволив себе слегка размякнуть. Ко всему прочему, его совсем не радовала перспектива пешком ходить по центру и искать приличный ресторан, открытый в это время. Улица втянула его в себя, как голодная раскаленная докрасна печь, обещая до трех тридцати превратить его в классический тип головешки. Это значит, что в ресторане кроме комфорта и разнообразного меню должно быть хоть относительно прохладно, лучше всего – кондиционеры. «И вправду, я думаю об этой встрече как о любовном первом свидании». Придя вторично, эта мысль уже не раздосадовала, а развеселила его, и в трамвае он почувствовал, что от уныния и грусти и следа не осталось.

Ресторан «Красное знамя» – именно то, что нужно, всего в полукилометре от магазина Эмилии. На втором этаже нашелся укромный уединенный зальчик с окнами на Национальный совет Отечественного Фронта и редакцию журнала «Отечество». На подоконнике уютно расположились вазоны с типичными для такого рода заведений тонколистым фикусом и комнатной липой. Пол устлан спокойным кофейно-пятнистым паласом, стены облицованы матовым деревом. Обстановка как будто распологает к откровенности. «В это время сюда мало кто заглядывает», – понимающе подмигнула любезная официантка и на всякий случай поставила на стол для двоих в глубине зальчика табличку «занято» и свежие цветы в вазе. Она порекомендовала заказать заранее жюльен из грибов: когда Гео приведет свою даму, все будет готово. Ну, и чтобы иллюзия любовного свидания была полной, ему следовало появиться перед магазином с букетом роз в руках.

Капитан из КАТа расхаживал возле неправильно припаркованных машин и с нетерпением ждал владельцев, чтобы содрать с них штраф – как минимум по пять левов.

– Это ваша? – указал он на блестящую новенькую «Ладу», всем своим видом пытаясь изобразить дружелюбие. Гео вмиг разгадал нехитрый маневр автоинспектора и улыбнулся:

– К сожалению, нет. Моя стоит дома и давно плачет по профилактике.

Маска дружелюбия тут же спала с лица капитана.

– Тогда поднимитесь на тротуар, вы мешаете движению! – резко приказал он и собрался искать новую «жертву».

– Слушаюсь, товарищ начальник! – едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, козырнул Гео.

… Эмилия сменила розовое форменное платье на сарафан из джинсовой ткани с белой легкой блузкой. Ее новый наряд украшало ожерелье из крученой кожи. На ногах вместо шестисантиметровых шпилек – открытые туфельки почти без каблука. Она выглядела празднично, будто собралась в театр или на концерт. Впрочем, Гео уже давно понял: что бы она ни надела, все будет ей к лицу.

Выйдя из магазина, она огляделась и спокойно, медленным шагом направилась в сторону кинотеатра «Молодая гвардия». Гео подошел и зашагал с нею рядом. Даже в этих туфельках она оказалась на полголовы выше его. Ангельски холодная, красивая до умопомрачения, совершенно не замечающая ошеломленно-восторженных взглядов вокруг…

– Эмилия, уж так и быть, на этот раз я прощаю вам опоздание: мы договорились на три тридцать, а сейчас по моим часам четыре с минутами.

– Ну, знаете, вы действительно бьете все рекорды!

– Я же предупредил вас – отступление невозможно! Так вот, я заказал столик поблизости, правда, ресторан, к сожалению, не из лучших…

– Идите себе с богом, – заговорила она тихо и серьезно. – Я ужасно устала, еле на ногах держусь. Это раз. Второе – до смерти ненавижу уличные знакомства. И третье – я не голодна, поела во время обеденного перерыва.

– Да, поели – бутерброды в сладкарнице.

Эмилия, несмотря на твердое намерение отделаться от назойливого ухажера, едва не рассмеялась.

– Откуда вы знаете?

– О-о, я все знаю!

Она едва заметно вздрогнула, слегка прикрыла глаза и медленно из-под ресниц сбоку оглядела его с головы до ног – и в этом взгляде было не одно лишь простое любопытство.

«Да, именно так, нервы у нее напряжены, в ее положении надо все время быть начеку, что-то она наверняка почувствовала. Торопись, Гео, пыщущая жаром улица не место для длинных разговоров!» И только он собрался как-то успокоить ее, найти способ доказать, что он вовсе не имел ничего в виду, а просто так – пижон пижоном и трепач к тому же, как вдруг услышал ее отливающий металлом голос:

– Хорошо, идемте в ресторан. Очень мне интересно, что вы нагадаете на кофейной гуще!

Пустой зал вначале показался прохладным – так бывает всегда, даже при тридцатиградусной жаре. Обманчивое впечатление. Хорошо, что официантка принесла откуда-то настольный вентилятор с тремя лопастями. Его белый прозрачный круг с ореолом поворачивался то к кавалеру, который храбро сражался с пышным салатом, запивая его время от времени белым вином, то к даме, медленно потягивающей густую настойку. Официантка постояла, постояла у стола и, разочарованная, удалилась. Безупречное обслуживание не гарантирует больших чаевых, нужно еще и хорошее настроение клиентов, а эти двое сидят и молчат, как пни в лесу и даже не смотрят друг на друга.

– Я забыл сказать вам, Эмилия, – Гео наконец отважился и начал диалог, – мне очень нравится ваше стихотворение в «Труде», поздравляю вас!

– Вы прочли его?… – легкий румянец медленно заливал ей щеки.

– Я не очень-то разбираюсь в поэзии, но… мне кажется, что оно не высосано из пальца, а… пережито, что ли. И никто, кроме вас, не мог бы написать такие стихи!

– Спасибо, – коротко поблагодарила Эмилия, но голос ее явно потеплел. Рассеянно глядя в пространство, она отпила из рюмки довольно много, потом перевела взгляд на Гео и тихо, почти про себя, спросила:

– В сущности, кто вы такой?

Гео не ожидал столь быстрого развития событий, но делать нечего, «отступление» невозможно – так, кажется, выразился он сам.

– Эмилия, я, увы, обманул вас… С комедией ухаживания покончено, пора открывать карты. Наверняка я разочарую вас своим признанием. Я работаю в милиции.

– Вы?

– Что же тут удивительного, разве не похоже?

– Скорее, вы похожи на безработного журналиста, которого выставили из всех редакций. А я еще подумала, что вас послал… Впрочем, не обращайте внимания, все это глупости!..

В ее глазах тенью промелькнула какая-то мысль, и через секунду Гео стал свидетелем вспышки ее порохового темперамента. Вспышка была внезапной, тон – дерзким, вызывающим:

– А вообще-то я не знаю, что именно вам от меня нужно, и меня это совершенно не интересует, как и вы лично! Костюмы я не краду!

– Что мне нужно… – Гео намеренно длил паузу. Наконец он вынул из заднего кармана брюк некролог, молча развернул его и положил на стол.

Вдруг побелев, она отпрянула назад, будто увидела какое-то страшное чудовище, внезапно выскочившее из недр ада.

– Я так и предполагала…

Пальцы намертво впились в скатерть – наверно, только это и мешало ей броситься вон из зала.

– Не пугайтесь, Эмилия, не надо…

Вкрадчивые шаги по мягкому паласу – официантка подошла поближе, глаза ее блестели от любопытства.

– Вы уже выбрали что-нибудь? Очень рекомендую жюльен, наш шеф великолепно готовит его.

– Белое и мастику![13]13
  Густое сладкое вино.


[Закрыть] – угрожающе тихо произнес Гео. Официантка испуганно посмотрела на него и, быстро повернувшись, побежала прочь.

Гео чиркнул спичкой, поднял некролог над пепельницей, поднес огонек. Через несколько секунд бумага почернела и сморщилась. Оба молчали, глядя на то, как осыпается горсткой пепла страшный черный листок…

Эмилия скрестила руки на груди. Гео поднял голову и увидел в ее глазах издевательскую насмешку, от прежнего ужаса не было и следа.

– Ну что? Выполнили свою миссию, да?

Тон вызывающий, даже наглый, как сказал бы Цыпленок. Это была дерзость преступника, который идет ва-банк, потому что ему уже нечего терять.

– Ну, что же вы медлите? Разоблачите меня! Пусть все узнают, кто такая Эмилия Нелчинова!

– Зачем же? – намеренно тихо произнес Гео. – В конце концов это ваше дело. Видите ли, тут ведь нет состава преступления…

– Тогда почему вы преследуете меня? Я убедительно прошу вас раз и навсегда оставить меня в покое!

– А я хотел бы еще раз повторить: не пугайтесь, перед вами друг…

– Сохрани меня бог от таких друзей! Прощайте! – Она рванулась из-за стола, едва не опрокинув свою рюмку.

– Погодите, Эмилия! – Это была уже не просьба, а почти приказ. Гео схватил девушку за руку. Он не на шутку встревожился: не хватало только, чтобы она убежала именно сейчас, когда все идет к развязке.

– Погодите, – повторил он уже мягче. – Может быть, мы вместе положим конец вашим мучениям?

Ресницы ее дрогнули:

– Мучениям? Вам за это платят зарплату в милиции, чтобы вы совались в чужие души? Отпустите меня сейчас же, я не хочу здесь оставаться!

– Отпущу немедленно, но прежде вы должны меня выслушать. Потом – воля ваша, поступайте как знаете.

Гео снова почувствовал себя «в седле», обрел уверенность и начал:

– Вы помните, что я сказал вам на улице? Это не пустые слова, я действительно знаю о вас все! И о первом безуспешном посещении дома на Леонардо да Винчи, и о втором, когда вы выдрали из альбома фото матери и оставили фальшивые следы на паласе, и о паническом бегстве из летнего кино, где вы увидели вашего бывшего друга в обнимку с новой приятельницей. Вы ведь поняли, что он вас узнал, верно? Несмотря на русый парик. И вы будете уверять меня, что бежали только из страха разоблачения? Это очень жестоко, Эмилия, с вашей стороны, очень жестоко… Некоторые люди любят вас, как прежде, и вы тоже любите их, несмотря ни на что!

Наконец-то, наконец-то разговор вышел на стартовую дорожку. Гео уже не думал ни о чем, кроме самой Эмилии, ее судьбы. Страстное желание помочь ей, поддержать, заполнило его душу до краев.

– Браво, браво! Поздравляю! С сегодняшнего дня буду всем рассказывать, какие люди служат в милиции – сердцеведы, всезнайки, комедианты! – Эмилия театрально подняла рюмку, как будто произнесла тост, но в рюмке оказалось всего несколько капель.

Гео быстро налил девушке вина. Она сделала несколько глотков и в упор посмотрела на Гео слегка увлажнившимися глазами.

– Я хочу остаться для них мертвой, понятно? Моя жизнь сейчас не бог весть какая, но она моя, моя собственная! Я мертва для них, они – для меня, и кончено!

– И пусть бог вас рассудит, так, что ли?

– Пусть… пусть попробует…

Две слезинки набухли и скатились по щекам. Эмилия резко смахнула их левой рукой, браслеты сверкнули в луче солнца.

Этого Гео не ожидал. Ему казалось, что Эмилия из такого крепкого материала, через который слезинки не пробиться, а вот поди ж ты – плачет… Жаль ее, ужасно жаль, сколько она выстрадала! Но надо, обязательно надо сохранять спокойный, доброжелательный, чуть ироничный тон – так ей будет легче раскрыться, освободиться от гнетущей муки пережитого – и выздороветь…

– Впрочем, что-то подобное проглядывало и в вашем стихотворении. Но вот вопрос – искренни ли вы в своем прямо-таки мефистофельском всеотрицании? Позвольте усомниться. Ради чего вы так рисковали, отправившись в Пловдив во второй раз? Ради чего ставили под удар всю свою постройку, с таким трудом и в таком горе воздвигнутую? Ведь все могло рухнуть в минуту! Так ради чего? Ради фото матери… Значит, вы не забыли маму Кристину, значит, любите ее, тоскуете по ней – разве не так? Иначе стали бы вы средь бела дня скакать по лестницам на третий этаж! Ну, а если бы – представьте только – вас засекла соседка Райка? Ужас! То же самое возле кино. Как говорят немцы, первая любовь неувядаема.

– Это я уже слышала. Дальше что? Нет, вы просто чудо! – Ее браслеты на руках нервно зазвенели. – Чудо проникновения в чужие души!

– Ну что вы, это всего лишь обыкновенная догадливость. – Гео понял, что пора говорить серьезно. – Понимаете, Эмилия, мне просто очень важно именно в вашем случае понять, можно ли говорить здесь о преступлении, если иметь в виду весь случай в целом. Я подчеркиваю – в целом. Возьмем первое, что приходит в голову: разве не преступление, что восемнадцатилетняя девушка так безжалостно рвет с прошлым, со всеми привязанностями и симпатиями, повергает своих близких в горе и страдания? И кто же виновен в случившемся? Только ли трагическое стечение обстоятельств, или есть еще что-то кроме непредвиденного ареста мамы Кристины и последствий этого удара?

– Есть, – коротко бросила Эмилия. – Она мне не родная мать…

Стало тихо. Так тихо, как может быть только на большой сцене, когда кто-то из персонажей сообщает страшную новость, которая как гром небесный поражает и действующих лиц драмы, и публику и вместе с тем сразу вносит ясность и ставит все на свои места.

– Вот как? – наконец откликнулся Гео, весьма успешно изображая удивление. Внутренне же он просто ликовал: сомнений нет, именно это знание и послужило главной причиной мнимого самоубийства Эмилии. Однако зачем ему притворяться? Что он выиграет, ведя себя так? Или это уже вошедшие в плоть и кровь профессиональные навыки, не всегда оправданные с чисто человеческой точки зрения, – самообладание в союзе с притворством?

– Я могла бы и промолчать, – язвительно заметила Эмилия. – Но вы меня просто взбесили своим хвастовством – все-то вы знаете! А вот, оказалось, не все, самое важное вам неизвестно! – выпалила она совсем по-детски.

– Согласен – это, действительно, самое важное… – Гео сделал небольшую паузу, виновато улыбнулся, как бы прося прощения за свой обман, и, когда почувствовал, что она поняла его, поняла, что и эта страшная тайна для него совсем не тайна, продолжал с легким апломбом: – Я могу даже сказать, когда вы об этом узнали. Очевидно, вскоре после вынесения приговора и отправки матери в сливенскую тюрьму… Извините, Эмилия, что я по-прежнему называю Кристину так, думаю, что и вы еще не привыкли называть ее иначе. Я понимаю – вам нанесли страшный удар, страшнее быть не может! Не знаю, какой негодяй или негодяйка выболтали вам эту тайну. И по чьему приказу. Потому что нужно быть наивным балбесом, чтобы предположить тут отсутствие злого умысла… Сейчас это уже не имеет особого значения, но меня просто сжигает любопытство: кто же выболтал вам эту тайну? Знал бы я, просто избил бы собственноручно!

– Никто, – тихо ответила Эмилия. – Сама узнала.

И снова тишина, на этот раз без притворства. Гео смотрел на девушку с изумлением и досадой: не хочет выдавать кого-то, черт знает какие у нее соображения, ну, а если вдруг она говорит правду?…

– Как это – сама? Не понимаю.

– А так. Я давно знаю это. С четырнадцати лет.

Тишина сгустилась и взорвалась десятками вопросов – пока без ответа. Не может быть! Вы только поглядите, какое присутствие духа! Ни разу не выдать себя… Ага, понятно, ей, видно, очень хочется показаться более сложной и необыкновенной, чем она есть на самом деле.

– Нет, не может быть, – пробормотал он больше самому себе, чем упрямой собеседнице.

– Может. Это факт.

Эмилия смотрела перед собой – лицо суровое, брови сдвинуты, в глазах тихая мука, ну совсем как тогда, в машине по пути в Пловдив. Нет, не совсем так, есть разница, и весьма существенная. Сейчас время неумолимо двигалось вперед, а девушка с трудом и напряжением совершала обратный путь – в глубину прошедших лет. На ее бледном, вдруг постаревшем лице читалось страстное стремление понять и решить, права она была или не права, поступив так, как поступила. Гео ждал молча, хотя ему так хотелось подтолкнуть ее, спровоцировать на откровенность, пусть это будет даже запрещенный прием: «Эмилия, вы дурачите меня! Я этого не заслужил».

Он ничего не сказал, его вовремя остановил воображаемый палец учителя – майора: осторожно! Банальные номера здесь не пройдут! Момент сверхделикатный, малейшая фальшь может только оттолкнуть ее, она замкнется, и тогда из нее клещами слова не вытянешь.

– Мы тогда только-только купили магнитофон… – задумчиво проговорила наконец девушка. Гео почувствовал, что она хочет снова «прокрутить ленту» – больше для себя, чем для него.

– У меня был день рождения. Хороший маг марки «Филлипс». Я так радовалась, с утра до вечера слушала музыку, говорила и пела в микрофон, таскала его из комнаты в комнату, ложилась и вставала с мыслью о нем. Потом решила записать и их голоса, их ссоры – может, хоть постыдятся, когда я вдруг объявлю: «Уважаемые радиослушатели, передаем подлинную запись нетипичной семейной беседы»… Я думала, они сразу поймут, что это насмешка, потому что как раз такие «беседы» для нашего семейства были абсолютно типичны: Кристина нападала, Дишо мямлил и пытался обороняться. Когда я была дома, они говорили тихо, но я все равно затыкала уши, чтобы совсем не слышать их. Все ссоры сводились к бесконечным изменам Дишо, доказанным и не доказанным. Кристина плакала и показывала ему пятна от помады на его рубашках, телефоны знакомых женщин, зашифрованные у него в книжке, перечисляла, сколько раз, с кем и до которого часа он бывал на банкетах по разным поводам – без нее, конечно. Мне было ее ужасно жаль, но я не могла понять, как она может так унижаться…

Однажды я все-таки решила записать их «беседу» и сунула маг под сундучок в кухне. Вообще-то глупая затея: лента будет крутиться в кухне, а они поругаются в холле или лента кончится, а они еще не начнут «выяснять отношения» и будут почти мирно разговаривать. Но на этот раз они намертво схватились еще на лестнице, потом ворвались в квартиру, влетели в кухню, и Дишо с треском захлопнул дверь – ясно было, что у него наконец лопнуло терпение. И вдруг я услышала, как он буквально заорал: «Опять! Осточертели мне твои фокусы, сыт по горло. Как же, как же, я нервирую ребенка, я доведу тебя до сумасшедшего дома, я исчадие ада и так далее и тому подобное!..» Кристина была ошарашена – то все она обвиняла… Голос у нее сразу стал тихий, жалкий: «Какие фокусы? Это же правда». – «Ты очень ошибаешься, если думаешь, что можешь связать меня по рукам и ногам! Не нужна ты мне, у меня были, есть и будут лучше тебя! Скажешь – тебе нужен был ребенок? Ерунда! Тебе нужно было привязать меня к своей юбке!» Кристина стала задыхаться – у нее ведь не очень здоровое сердце. Она уже не кричала, а сипела: «Замолчи сейчас же, господь тебя накажет! Раз мы взяли ее совсем крошкой, мы обязаны…» Тут у меня такая дрожь началась, что я испугалась – вдруг они услышат, как у меня зубы стучат. Но они бы, наверно, и выстрелов не услышали. «Перестань меня тыкать носом в одно и то же! – орал Дишо. – Я свои обязанности знаю не хуже тебя!» – «Ты… ты просто бессовестный негодяй!» – и Кристина запустила в него чем-то тяжелым, что ударилось о стенку и с грохотом упало на пол. После этого Дишо сказал ей, что уйдет, что это лучше, чем терпеть каждый день скандалы. «Можешь спросить у своей дочери». То есть у меня…

Что же еще, все ясно! Мне так хотелось вырваться к ним и высказать все, что накипело у меня на сердце за эти несколько минут, а потом навсегда уйти из их дома! Мне стоило неимоверных усилий обуздать себя и постараться хладнокровно оценить новые обстоятельства. Значит, мало того, что я, хотя и не по своей воле, навязалась этим людям, я еще и помогала Кристине достичь эгоистических целей. Это было не желание, естественное и благородное, иметь ребенка, любить его, воспитывать, а стремление таким образом привязать к себе этого бабника… Когда Кристина вечером нагнулась над моей кроватью, чтобы поцеловать меня, я отвернулась к стене и сделала вид, что зеваю.

– Мне просто не верится, Эмилия, что вы могли так поступить. Это же бесчеловечно!

– А потом я решила скрыть, что все знаю, – продолжала девушка, будто не услышав реплики Гео, произнесенной предельно мягко и сочувственно. – Пусть сами расскажут, если захотят делить меня и таскать по судам. Мне тогда казалось, что я очень сильная, я даже гордилась собой. Ну, а потом поняла, что сила не в том, чтобы молчать и терпеть, глотать слезы обиды от их взаимных оскорблений. Решила, что буду сильной, если сама, без всякой помощи и поддержки выберу себе путь и пойду по нему. Какое значение имеет, что мне всего четырнадцать и я совсем не знаю жизни? Узнаю, научусь всему, жизнь научит… Сейчас я понимаю, что меня тогда удерживали не только страх перед неизвестностью и чувство безысходности, но и Кристина. Она не карандашные каракули, а я не резинка, чтобы стереть их из моей души. Она мне не мать по крови, но разве она не любила меня как мать? Эти низкие слова Дишо – что она взяла меня якобы затем, чтобы удержать неверного мужа, – разве это вся правда? Она любила меня. И без Дишо будет любить. Всегда. Она была такой нежной, доброй ко мне, старалась во всем угодить, волновалась о моем здоровье, поминутно щупала мне лоб, мерила температуру, дрожала, как бы со мной не случилось чего плохого… За что же я оскорблю ее, за что разрушу ее и без того искалеченную жизнь? В общем, короче, и я любила ее. И люблю. Очень. Вот думаю иногда о той, которая бросила меня. Допустим, я нашла бы ее. «Ты примешь меня? Я порвала со своими приемными родителями, я давно все знаю…» Представлю себе такую сцену, и просто трясти начинает. Даже независимо от того, что понимаю – она, скорее всего, была тогда в еще более ужасном положении, чем я сейчас, и я бы должна жалеть ее, особенно если увижу, что она тоскует по мне…

Эмилия горько усмехнулась, в глазах снова показалась тень нестерпимого страдания. Руки бессильно лежали на столе, стянутые обручами браслетов.

– Вот какие мысли постоянно вертелись у меня в голове все эти годы… Они иногда отодвигали боль на задний план, но желанного забвения не приходило, – даже тогда, когда Кристина окружила меня особо трогательной материнской заботой, это после бегства Дишо и развода. Вы извините, я сбивчиво рассказываю, тут ведь двойная бухгалтерия… Она встала из-за стола, медленно отошла к окну, постояла рядом с фикусом, нежно погладила пальчиком большой жесткий листок, потом вернулась и снова села, чуть успокоившись.