Текст книги "Капкан. Сожженный некролог"

Автор книги: Божидар Божилов

Соавторы: Атанас Мандаджиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Слушай, друг, у тебя совсем ум за разум зашел! Напоминаю – любыми способами надо идти дальше и найти живую, иначе мы будем занимать телефон до второго пришествия. Отталкивайся от мертвой, она по крайней мере никуда не сбежит.

– Разумеется, надо идти дальше, раз уж взялся. Значит, снова пойду гулять по Пловдиву.

«Интересно, что думает обо мне Цыпленок? – размышлял Гео. – Притворщик! Хлебом его не корми, дай только театр устроить!» В общем, он прав. «Кончено, товарищ майор», а сам два часа рассказываю ему разные истории, просто дрожу от охотничьего азарта и его втягиваю в эту авантюру. Увы, если честно, есть у меня эта слабость, в крови она у меня. И зачем я только влез в это дело? Разве чуткий нюх уловит запах преступлений? Бог мой, да ничуть не бывало! Эмилия сама распрощалась с жизнью, а я наверняка выгляжу со стороны дураком, пытаюсь искать то, чего нет. Моя пассажирка здорово посмеялась бы, если бы каким-то образом узнала, что я подозреваю ее в двойном существовании…

Конечно, легче всего сказать себе: ты, Гео, и вправду обознался, мало ли людей, похожих друг на друга. А девушка метнулась в дом на Леонардо да Винчи совершенно случайно, просто убежала от твоих предполагаемых ухаживаний. И давай-ка ноги в руки, двигай снова в Созополь, покупай плавки, ставь на прикол свой старенький «Запорожец»…

А может, Цыпленок действительно прав, и я действительно влюбился? О, тогда с него станется, пойдет к моей жене – так, мол, и так, твой благоверный втрескался по уши, езжай в Пловдив и забирай его поскорее, пока не поздно. Он ведь у нас моралист, ему это ничего не стоит…

А существует ли любовь с первого взгляда? Не знаю, не знаю. Но предпосылок для этого более чем достаточно. Жизнь у нас довольно-таки серая. Все одно и то же: с работы – домой, пижама, тапочки, ужин, телевизор… И не случается ничего, чтобы встряхнуло душу до дна, напомнило, что тебе всего тридцать лет… Раньше как? По крайней мере собирались вместе, рассказывали друг другу интересные истории, ездили куда-то, потом хвастались слайдами, вспоминали старые фильмы, орали до посинения на стадионах, поддерживая дух «своей» команды, ходили иногда в спортзалы и даже культпоходы в театр, потом долго обсуждали. Когда это было? Миллион лет назад… Друзья исчезли, разбежались, растворились. Почему? Что случилось? Конечно, не я один такой, это болезнь века – разобщенность, об этом думают социологи, психологи, философы, даже психоаналитики. Мужчина без друзей похож на валюту, которая с каждым днем падает в цене, особенно в собственных глазах. А почему бы не подружиться, например, с Цыпленком? У нас с ним полное согласие по всем вопросам, ходим иногда в гости друг к другу, вместе отдуваемся перед начальством. Разные по характеру и темпераменту? Тем интереснее может быть общение. Но нет, мы бываем друзьями только тогда, когда случай подсовывает нам интересные, запутанные дела, а в остальное время что-то мешает нам, дьявол его знает – что именно, и мы спешим расстаться с одинаковым чувством облегчения. Да, только это нас и связывает – дело, разгадка преступлений, человеческие судьбы.

Однако надо немедленно переселиться в более скромный отель, иначе Гена и вправду может поверить в силу любви с первого взгляда».

Дальнейшие события Гео Филипов записал для памяти в виде рассказа и прочел этот рассказ по телефону майору.

Итак, я отправился искать себе скромный, непретенциозный отель. Пешком. Опять мне пришлось пройти через Леонардо да Винчи, до смерти надоевшую мне. Снова вошел в сладкарницу[9]9
  Так в Болгарии называют кафе-кондитерские.


[Закрыть] на углу, готовый задавать еще более глупые вопросы, чем в первый раз. Тогда по глупости я не нашел ничего лучше, как спросить кассиршу, уткнувшую нос в свежий номер «Литературного фронта», не заходит ли сюда выпить кофе очень красивая девушка с большими черными глазами. Ответ был таков: «Тут пьют кофе только красивые девушки!» Только бы она не запомнила меня…

Я подождал, пока очередь у кассы рассеялась, сунул голову в эллиптическое окошко и снова увидел в руках кассирши газету – на этот раз «Пульс», стихи. «Вы интересуетесь поэзией?» Теперь я лучше рассмотрел ее – женщина молодая, чуть полнее, чем следовало бы, довольно красивая. Она слегка порозовела и быстро спрятала газету за спину. «А что, это такой большой грех?» – «Отнюдь, наоборот!» Я еще подумал: это прекрасно, что люди такой профессии читают стихи, а не подсчитывают левые доходы. Мы обменялись двумя-тремя фразами, и наконец я отважился задать ей вопрос, ради которого пришел: «Я бы хотел знать, где в городе собирается молодежь, любящая стихи». Женщина секунду-другую подумала, потом быстро назвала несколько мест, явно знакомых ей: клуб работников культуры «Кристалл», кафе моего «Тримонциума» и «Новоотеля», иногда встречаются и в кафе на остановке «Девятый километр».

Теперь я должен объяснить, почему мне пришло в голову искать «любящих стихи», хотя я снова рискую вызвать ваш смех. Во всем виноваты «весы»: на одной чаше неуклюжие ученические рифмы некролога: «Эми, дорогая Эми…», на другой – довольно удачное сравнение моего «Запорожца» с кузнечиком, который тащит за собой огромную белую бабочку со сложенными крыльями (авторство, как вы помните, принадлежит моей загадочной спутнице). Я не сомневался, что стихи в некрологе написал Длинные Уши. Раз уж он выбрал поэтическую форму, то, вероятнее всего, она их связывала не меньше, чем сильные чувства. Хорошо бы только, чтобы и стихотворец не удрал из города, как эти Стаматовы. И что их держит так долго в Чехословакии? В общем, я поколебался, повертелся туда-сюда и пошел в «Кристалл». «Ослиные Уши? – переспросили меня. – Ослы, как правило, в поле работают. А все красавицы на дискотеках!» Я постарался не рассердиться: из-за духоты персонал был нервно настроен.

Теперь надо быть поосторожнее. Если я спрошу про «Ослиные Уши» в Совете у папы, как бы меня самого не оттаскали за уши.

На улице палило нещадно. Я плелся по камням старого города, похожим на расплющенных лягушек. Почему меня носило по городу в такую невыносимую жару? Что это было? Бегство от настоящей работы? Или во мне все еще теплилась надежда вдруг столкнуться с ней?

Очередная экскурсия закончилась переселением в скромную гостиницу у вокзала и твердым убеждением в том, что Пловдив для меня был и останется «терра инкогнито». Он не желал открываться передо мной. Впрочем, в этом смысле он был похож на все и большие и малые города, стоящие на перекрестках наших путей-дорог: день приезда и день отъезда – один день, приехал – уехал…

Я уже было собрался в учреждение, где до суда работала Кристина, как вдруг почувствовал, что мне не обойтись без поддержки, а точнее, без протекции. Пришлось снова идти к полковнику – вашему другу и просить помощи. Самой неприятной для меня была необходимость обращаться к начальству Кристины и объяснять ему, зачем я интересуюсь ее делом, иначе говоря, врать, потому что правду сказать я не мог – так было задумано изначально. «Все же упорный вы человек!» – сухо пробормотал полковник и направил меня к одному из своих коллег, занимающемуся хищениями.

– Я хорошо помню этот случай, о нем даже в столичных газетах писали. – Коллега оказался «своим парнем», и мы быстро перешли на «ты». – Ты разве не читал?

– Нет, не читал.

– Я обещал полковнику не спрашивать тебя о цели…

– Ну почему же? Я тут провожу кое-какие исследования…

И тут ни к селу ни к городу я вдруг заявил ему, что закончил юридический и занимаюсь наукой.

– Понимаешь, газеты писали в основном про попытку директора замять эту историю – он, видишь ли, пекся о добром имени своего учреждения. Нет, сам он ни в чем конкретно не виновен, и никто не собирался хватать его за руку, но ведь все наверняка подумают, что рыба гниет с головы… Как ты считаешь, это единственный случай? Ничего подобного! Просто руки опускаются… И стоит ли удивляться, что более мелкие сошки поступают так же? Ну хорошо, допустим, кто-нибудь сознательный найдется и сигнализирует, милиция примет меры, его даже похвалят за «неусыпное око», а что будет потом, ты знаешь? Начальник в результате выгонит его за разглашение «служебной тайны» и развал коллектива! Так что сиди, брат, в уголке и помалкивай – вот как все думают! Честное слово, я не преувеличиваю. И если прибавить, что мы стали в последнее время соперничать с Западом по равнодушию, с каким толпа взирает на драки и поножовщину, то получается веселая картина… Ты знаешь, что по крайней мере половина раскрытых финансовых преступлений, злоупотреблений по службе, хищений не стали предметом судебного разбирательства?

– Извини, пожалуйста, но и я бы поколебался. Думаешь, приятно услышать за спиной или вслед «доносчик, предатель»?

– Да, это важная причина того, что люди избегают обращаться к нам. Думаю, тебе многое станет ясным, если я скажу, что этот директор заставлял каждого вновь поступающего подписывать специальную декларацию: «Обязуюсь в случае обнаружения дефицита немедленно восстановить нужную сумму…» Вот это хватка, а? Таким образом, сведения о массе финансовых нарушений оставались за закрытой дверью! «Ах, это такие мелочи, стоит ли занимать ими внимание общества…», и так далее, и тому подобное. Но пытаться скрыть недостачу в четыре тысячи левов! Тут уж извини… Я рассказываю тебе все это, чтобы ты не обманулся, глядя на него и слушая его. Он не пьет, не курит, не бегает за дамами, спешит с работы домой, не имеет нетрудовых доходов, часами рассказывает сказки своим внукам, боготворит свою жену, активист организации «Отечественный фронт», добровольный сотрудник КАТа[10]10
  КАТ соответствует нашему ОРУДу.


[Закрыть]… Достаточно?

«Обычная история, – думал я по пути в отдел. – Шел за одним, наткнулся на другое, потом на третье, четвертое и так далее. Чистый детектив. Но я не писатель и в данном случае не собираюсь заниматься цифрами и документами, да и времени у меня в обрез. И твой милый директор, дорогой коллега, интересует меня лишь постольку, поскольку я смогу вытащить из него все о маме Кристине. Если, конечно, он вообще что-нибудь знает…»

Я вошел к нему в кабинет. Ну и ну! Мне редко доводилось видеть такие кабинеты. Чистота, порядок, вкус – соединение скромности и богатства отделки. Из-за стола навстречу мне поднялся стройный мужчина в двубортном костюме с гладко зачесанными назад иссиня-черными волосами – просто невозможно было поверить, что ему уже перевалило за шестьдесят. Стекла его больших очков в темной оправе переливались разными цветами, из-за них на меня пристально смотрели не по возрасту яркие глаза. Мой коллега определил характер директора как фанатичный, самоуверенный. Я бы поискал другие слова – скорее, это человек не самоуверенный, а уверенный в себе, ни на йоту не сомневающийся в том, что по праву занимает высокий пост, убежденный в непогрешимости своего авторитета. Глядя на директора, я вспомнил рассказы моего приятеля-спортсмена о том, что в Сицилии даже в самую жуткую жару мужчины ходят в темных костюмах, носят галстуки и туфли на толстой подошве. Кто в наши дни надевает двубортный костюм, да еще к тому же новый, а не вынутый из пронафталиненного шкафа!

– Мне сообщили, что вы посетите нас, – строго, даже несколько чопорно объявил директор. – Насколько я понял, речь идет о какой-тс ревизии по делу Нелчиновой – очевидно, с целью пересмотра приговора и сокращения срока… Так вот, я сразу же должен заявить: Мы не согласны (он так выделил это «мы», что я понял – оно имеет особое значение в этих обстоятельствах). Тут я решил прикинуться дурачком и наивно спросил его:

– А что, должна быть какая-то ревизия?

– Пожалуйста, пожалуйста! Мы не боимся никакой ревизии (опять это «мы»). Я сейчас говорю о другом – об этой лисице. Никакой пощады и прощения она не заслуживает! Мы никогда не простим ее, никогда!

И он пустился длинно и нудно описывать что и как произошло, без конца употребляя это «мы», будто он своим подчиненным и отец, и мать, и сват, и брат. Рассказ его лился, как вязкая струя патоки, прервать его было невозможно. Хорошо еще, что он разрешил мне курить в открытое окно. Я слушал его рассеянно и думал о том, что мой пловдивский коллега представил дело несколько иначе, разумеется, более точно, чем пытался сделать это директор.

В кассе обнаружилась недостача – четыре тысячи левов. Проверкой была установлена подделка в дневнике операций. Ясно, кто посягнул на эти деньги! Напрасно молодая вертлявая фифа-кассир, плакала и клялась, что невиновна. «Сначала ты верни все, до последней стотинки, а потом доказывай!» Подозрение ни на секунду не пало на контролера Кристину Нелчинову. Никто даже не вспомнил о том, что она часто помогала всем кассирам сберкассы, если образовывались очереди, – значит, имела доступ к деньгам. Но у Нелчиновой был десятилетний стаж безупречной работы, никто никогда не замечал в ней ни тени корысти. Она действительно начала с нуля и «стала одним из лучших контролеров благодаря своей образцовой честности, трудолюбию, интересу к профессии», как пишут в характеристиках. А вот у подозреваемой и раньше были неурядицы с кассой, правда, мелкие, не говоря уже о ярком маникюре и золотых перстнях на всех десяти пальцах! Как это было? А вот как: помогала кассирам, приняла сто пятьдесят левов вклада у одного из клиентов, после этого влепила в дневнике операций четверку впереди этой суммы – и готово, разница у тебя в кармане. На что она рассчитывала? На то, что, когда рано или поздно все всплывет, сумму, как всегда, разбросают на всех и возвращать придется только часть.

Однако это же не десять-пятнадцать левов, которые женщины покрывали «добровольными пожертвованиями» – такая уж практика установилась здесь, лишь бы сор из избы не выносить. Тут четыре тысячи! Начальство стало давать кассиру советы, откуда взять хотя бы три тысячи, остальную тысячу наскребут – важно, чтобы никто ничего не узнал! А кассир – она молодая, упрямая – заартачилась, кричит: «Не виновата я! Вызывайте милицию!» Директор пригрозил ей, что уволит за «разглашение профессиональной тайны» – самая страшная статья. Но она вызвала-таки милицию, сделали экспертизу, нашли эту четверку впереди. Дальше – следствие, судебный процесс. Нелчинова получила три года, а кассир с кольцами ушла с работы «по собственному желанию».

Мне пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем я «разговорил» коллег Кристины, в первую очередь ее ближайшую подругу Нору Амзину. Очень сложно это было, так как у них практически нет свободного времени. После работы они бегут со всех ног – одна торопится забрать ребенка из детского сада, другой надо в магазин, третья спешит домой готовить ужин своему ворчуну, четвертая мчится на свидание с очередным поклонником… Как остановишь? Но самое большое препятствие – это проклятый страх, о котором говорил мой коллега, страх, посеянный директорскими угрозами уволить «за разглашение профессиональной тайны, за разложение коллектива». Три дня я торчал среди них, уговаривал, упрашивал – ведь история-то давняя, никому ничего не грозит. А они небось думали: кто его знает, этого болтуна, кому и про что он расскажет, все же милиция! Да, я признался, откуда я, потому что испытанный вариант с «журналистикой», учитывая особенно нежную любовь директора к прессе, здесь явно не прошел бы и я был бы обречен на общение с закрытыми наглухо дверьми. Не буду утомлять вас рассказом о том, как мне удалось открыть двери, – это бы означало, что я приписываю себе достоинства, которых у меня нет, например, личное обаяние. Мне кажется, решающую роль сыграло то, что я постарался мягко и настойчиво внушить им цель моей «миссии» (по-моему, это была ваша идея, товарищ майор) – помочь Нелчиновой в связи с предстоящей вскоре широкой амнистией.

Все мои вопросы сводились к одному: что заставило Нелчинову сделать это? Вероятно, ей немедленно требовались деньги, а взять было негде? Разве могла она допустить, чтобы обожаемая красавица-дочка была одета и обута хуже ее сверстниц и поэтому чувствовала себя униженной на выпускном вечере и на экзаменах в институте? Так-то оно так, но неужели Кристина не подумала, на что идет? Неужели не понимала, что она лишится свободы, если коллеги не согласятся совместно погасить «недостачу» молодой кассирши? Неужели она была так наивна, что понадеялась на свою безупречную репутацию и доброе имя? Может быть, причина вовсе не в Эмилии? Может быть, завелся капризный требовательный молодой любовник?

Вот тут первая подруга Кристины Нора, которая до сих пор выдерживала весь поток моих вопросов, зло вспыхнула.

– Не говорите глупости и не выдумывайте! Кристина – и любовник! Это же надо такое сказать!..

– Но почему? Ведь Кристина еще молода и очень мила…

– Да, конечно. А если бы вы видели ее, когда она только поступила к нам!.. Но уже и в то время она иной раз приходила на работу с красными глазами, лицо опухшее. Этот бабник проклятый, Дишо ее, виноват во всем. Он ее просто измучил, шлялся направо и налево. А она похудела, побледнела, ей стало все равно, что надеть на себя, в парикмахерскую неделями не заглядывала. И только об одном думала, вернее, об одной…

– Об Эмилии?

– О ней. Сколько раз я говорила ей: ох, Кристина, Кристина, зачем взвалила на себя такой крест, ты же себя на нем распинаешь! А завтра тебе за это никто и спасибо не скажет. И что вышло? Дишо сиганул в Алжир с другой, уже беременной, Эмилия – ну, вы знаете, какой страшный номер она выкинула. Что может быть страшнее для несчастной матери! И именно тогда, когда ей больше всего нужен родной человек, поддержка! Это брат ей сообщил, эгоист проклятый. Недавно ездила к ней на свидание в Сливен, в тамошнюю тюрьму, – она никого не хотела видеть, кроме меня. Спрашиваю, как здоровье, что привезти. Хорошо, говорит, ничего не нужно. А голос еле слышный, глаз не поднимает, бледная, в чем только душа держится… Боже мой, не вынесет она этих трех лет в тюрьме! Да и для кого ей жить теперь? А ведь у нее была возможность…

Я уже слышал от других женщин о каком-то старом дипломате, одетом с иголочки, знающем несколько языков, только малость глуховатом. Он повадился ходить в кассу год назад и все глядел на Кристину, умильно так, нежно и жалостно. Потом положил на книжку пятнадцать тысяч и все настаивал, чтобы Кристина взяла эти деньги. Сотрудницы посмеивались, а Кристина краснела и плакала втихомолку. Он провожал ее домой раза два-три, потом исчез. Кристина сказала, что попросила его не ходить сюда зря.

– Она, Кристина то есть, – пояснила Нора, – несмотря ни на что, только о своем бывшем муже и думала, вспоминала и, наверно, еще любила его. Так-то. А мы ей верили во всем…

– И в ее честность тоже?

Тут Нора глубоко вздохнула и замолчала, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя в поисках точных слов.

– Вы нащупали наше самое больное место, – наконец проговорила она. – Никогда, ни одной стотинки не возьмет, малейшая шероховатость – и она просто заболевает. А тут вдруг р-раз – и четыре тысячи! И каким способом!.. Ну, я и подумала, что мы, наверно, не знали ее как следует. Как будто только у нее дочь – выпускница! Да если бы она взаймы попросила – мы бы в лепешку расшиблись, а собрали! А она все сокрушалась, что учебный год кончается, а ничего еще не приготовлено, но ни словом не обмолвилась о деньгах, наоборот, обижалась, когда мы спрашивали ее, откуда же она возьмет их, раз не хочет брать от Дишо ни единого лева…

– Именно это и должно было насторожить вас.

– Да, должно было, но не насторожило. Вам легко говорить, а когда рядом с тобой человек мучается, веришь ему. Вот вы как думаете – может человек заболеть гордостью, да так, чтобы умереть с голоду, но ничего ни у кого не взять, а? Все, все сама! Чтобы когда-нибудь дочь сказала мужу и детям: трех жизней мне не хватит, чтобы отплатить матери за все! Вот и отплатила… С ума сойти можно!

– Кстати, как вы думаете, не была ли Эмилия слегка… – я покрутил пальцем у виска. Я задал этот вопрос, скорее, для проформы – чтобы раз и навсегда отмести наше с вами предположение о душевном нездоровье, из-за которого Эмилия могла пойти на крайние меры. Нора начисто отбросила эту версию. Она подтвердила характеристику, данную Эмилии соседкой Раей: молчаливая, важная, гордячка – и, подумав, добавила: «Она очень много о себе понимала, задирала нос, но кто в ее возрасте ведет себя иначе?»

Сослуживцы Кристины наперебой предлагали свои объяснения ужасному поступку Эмилии, и все объяснения в конце концов сводились к ее чрезмерной чувствительности, к нездоровой семейной атмосфере. Но если Эмилия была невероятная «гордячка», то нельзя ли то же самое сказать о ее матери и не стала ли гордость Кристины в конечном счете причиной ее преступления?

Гео перевел дух и представил себе, как Цыпленок на другом конце провода терпеливо слушает его, подперев ладонью свою круглую голову. На этот раз «отчет» явно затянулся, но Цыпленок не прервал его ни разу и не высказал никакого неудовольствия.

– Знаешь, какие мысли пришли мне на ум, пока ты читал свое «сочинение»? – В голосе Цыпленка явно слышалась улыбка, но Гео догадался, что она относится не к его рассказу, а к тому, о чем Цыпленок сейчас думал. – Я вспомнил, как ни странно, Раскольникова и старуху-процентщицу. Скажи по совести: тайно, в душе, хоть и с ужасом, не сочувствуешь ли ты Раскольникову? Не жалеешь ли его? Вот. И я тоже. И многие так. Я думаю: если бы Кристина вместо государства ограбила этого несчастного старика, не «выиграла» ли бы она с моральной точки зрения? Сослуживцы хоть и были возмущены ее поступком, но больше всего потому, что это сделал человек, которому они беспредельно доверяли. Обманутое доверие! А кто из них всерьез думал о том, что ограблено государство? Это ведь не живой человек, а нечто отвлеченное, кто же его пожалеет?…

Цыпленок немного помолчал и, когда заговорил снова, Гео буквально воочию увидел на его лице ту же хитроватую улыбку:

– Теперь ты понял, как полезно читать толстые романы?

– Понял, товарищ майор, понял… А все-таки, может, мне приехать в Софию? Вы не скучаете без меня? Вам не надоело перегружать телефон?

– Нет, не приехать, не скучаю, не надоело! Продолжай, пиши свои отчеты. Может, потом в писатели подашься. И звони в любое время, жду.

Гео Филипов продолжал писать свой рассказ.

… Первая встреча с Длинными Ушами. Она произошла на студенческом теннисном корте в тот ранний утренний час, когда дисциплинированные горожане пьют свой кофе, а запоздалые рыболовы бегут с удочками наперевес к своим заветным местечкам на реку Марицу. Я всегда любил корты за их цивилизованную геометрическую красоту.

Этот корт только что полили, плотный красный настил и прямые снежно-белые линии сияли свежестью и чистотой. Я оглянулся вокруг и вдруг ощутил себя частью этой чистоты и свежести. Груз усталости и забот вмиг слетел с меня, как шелуха, мне страшно захотелось схватить лежащую возле парня ракетку и ринуться, как много лет назад, на поле… Глупо, конечно. А я и не знал, что новая девушка Длинных Ушей – одна из первых ракеток страны, да и партнерша ее по другую сторону сетки играла классно. Обе отдавались игре радостно, двигались с элегантной пластичностью. Меня удивляло, как это парень сидит неподвижно, только наблюдает и не бежит играть. Впрочем, я уже знал, что спорт глубоко чужд ему, он регулярно провожает свою новую избранницу на утренние и вечерние тренировки просто «по инерции». Так по крайней мере выразился мой пловдивский коллега, едва, наверно, удержавшись от старомодных рассуждений о жертвах, которые приносишь во имя любви…

«Впрочем, каждый из нас наверняка согласился бы ходить за такой девчонкой с утра до вечера», – подумал я с завистью, глядя на коротко остриженные платиновые волосы с кокетливой челкой, очаровательную мордашку и вздернутый носик, не говоря уже о светлых глазах, цветом и блеском похожих на быструю горную речку… Однако, пожалуй, хватит, а то вы и впрямь подумаете обо мне бог знает что. Я, между прочим, запомнил вашу реплику о моей «влюбленности» в двойника Эмилии. Я позволил себе столь подробное описание девушки потому, что все-таки был немало удивлен быстрой перемене чувств юноши: при всей прелести чисто северного типа теннисистки неужели он мог так скоро похоронить свою бешеную любовь к беспокойному, горячему, южному совершенству Эмилии?

Длинные Уши сидел на кипе старых газет, сцепив руки под коленями. Он меланхолично следил за мячом, а во время пауз в игре с восторгом и радостью смотрел на очаровательную чемпионку, просто любовался ею. Мне стало как-то неловко: зачем я здесь? Зачем собираюсь внести диссонанс в эту «милую, родную картину», как сказано у кого-то из поэтов, разрушить ее своими вопросами о зачеркнутом прошлом? Но вместо того, чтобы встать и уйти с корта, я сел на первую с краю скамейку, прямо над парнем: протяни руку – и коснешься его вытянутой узкой спины с выпирающими слегка лопатками.

Все говорили о его длинных ушах, а выяснилось, что они вполне нормального размера, просто слишком торчат, а поскольку голова у него небольшая, это особенно заметно. Чем бы еще оттянуть не очень приятный момент, когда я вынужден буду заговорить с ним? Ах, да, можно обратить внимание на одежду теннисисток. Мне ужасно нравится, что обе они в белом. Только сейчас я понял, как неприятно и даже чужеродно выглядят на корте цветные майки и трусы.

Вот Длинные Уши обернулся и пристально посмотрел на меня. Может быть, я думал вслух? Так или иначе у меня возникло чувство, что я здесь не на месте. Парень отвернулся и стал следить за игрой. Я подождал немного: может быть, он снова обернется и тогда что-нибудь придумаю, но он, похоже, просто забыл обо мне.

– Я пришел сюда специально ради вас, – я уже стоял прямо перед ним.

– Вот как? – вопрос был задан для проформы, удивления в нем было не больше и не меньше положенного. Парень не изменил позы, только взглянул на меня без особого интереса. Его впалые щеки, бледное лицо и умные холодноватые глаза какого-то неопределенного льдисто-серого цвета ясно давали понять, что с ним невозможен никакой другой тон, кроме серьезного.

– Да, ради вас. Мне очень нужно поговорить с вами об Эмилии Нелчиновой, если вы еще не забыли ее…

Он снова взглянул на меня снизу вверх, щеки его едва заметно порозовели, ресницы дрогнули.

– Кто вы?

– Родственник. Троюродный брат. Я живу в Вене. Она, наверно, говорила вам обо мне?

– Нет, в первый раз слышу.

– Странно, ведь мы очень любили друг друга…

Длинные Уши отбросил ногой ткнувшийся рядом с нами мячик и встал. Он оказался выше меня больше чем на голову.

– Никогда она не говорила мне о вас.

– Ну да, современная молодежь не очень-то ценит родственные связи, – сказал я со всей возможной печалью, на какую был способен. Мне показалось, что я был искренен.

Он задумался и тяжело вздохнул, уже не видя опять подлетевший к нашим ногам мячик. Честное слово, он вызвал во мне чувство уважения за этот вздох, за молчание и за то, что я не услышал от него: «Кто? Эмилия? А, детское увлечение…»

– Давно хотелось поговорить с вами. Но я все время работаю и живу за границей… – Я снова постарался придать себе скорбный вид. – Когда весть о несчастье с Эмилией дошла до меня, я хотел тут же сесть в самолет и прилететь, но не удалось. Да и чем бы я помог…

– К сожалению, и я не вижу, чем вам помочь.

– Есть столько неясностей! Надо сказать, что я интересуюсь этим случаем не только как родственник, но и как юрист. Не буду говорить вам, откуда я знаю о вашей дружбе с Эмилией, – просто знаю.

– А я и не спрашиваю.

– Я слышал, вы расстались незадолго до случившегося, это верно?

Он опустил голову, уставился в красный земляной настил перед собой и носком модных летних туфель стал слегка буравить его.

– Если вы в этом ищете причину несчастья, то ошибаетесь. Точнее – не мы расстались, а она прогнала меня, и притом без всяких объяснений… – Он заметно покраснел, будто настил каким-то таинственным образом передал его щекам свой густой яркий цвет.

– Где мы можем с вами встретиться? – Я решил воспользоваться его замешательством и прямо приступить к делу. – Здесь, очевидно, не очень удобно разговаривать… – Я посмотрел на играющих девушек, и он понял меня.

– Выберите место сами, – быстро согласился парень.

– С удовольствием выбрал бы, но Пловдив не Вена, я не знаю города.

– Тогда кафе «Тримонциум», в семь вечера.

К нам уже бежала очаровательная чемпионка. Я представился как искренний почитатель ее спортивного таланта, сказал еще несколько ничего не значащих слов, быстро попрощался и пошел прочь. Почему-то у меня появилась уверенность, что все прошло удачно и меня не надули. Впрочем, поживем – увидим.

До семи вечера я провел время в бесцельных хождениях по незнакомым улицам, и единственным результатом этого был все растущий страх: если он вовсе не придет на встречу или придет только потому, что хорошо воспитан, и ни слова не вымолвит, а про себя подумает: «Что это за брат, что ему, в сущности, надо? И что из того, что он юрист? Зачем усложнять жизнь лишними разговорами?» Иной раз получается именно так, когда даешь человеку время опомниться и поразмыслить. Прав товарищ майор: деликатность, увы, не всегда уместна в нашей работе. Вот почему сегодня вечером, если только, разумеется, он придет, я основательно припру его к стенке и не отпущу, пока не выжму все, что можно, сколько бы прелестных чемпионок и северных красавиц не звали нас танцевать. Пришел. Точно в семь. Одет как на похороны: строгий темно-синий костюм, правда, из легкой ткани – все-таки лето. Вначале я вел себя так же – слишком серьезно, с какой-то мрачной торжественностью. На приветствия, сыпавшиеся справа и слева, отвечал короткими кивками, не обращал ни малейшего внимания на снующих вокруг него официантов – видно было, что он ни в грош не ставит свою известность, потому что она не его, а папина.

Я понял, что он видит меня, но на всякий случай поднялся во весь рост, и он двинулся к столику на двоих, занятому мною заранее. Столик стоял в глубине под навесом, на нем была весьма несвежая клетчатая скатерть. Но стоило Длинным Ушам подойти поближе, как официант мгновенно сдернул ее и положил свежую, хрустящую. Я церемонно указал юноше на соседний стул, подождал, пока он сядет, сам сел и начал «вступительную речь»:

– Я очень благодарен вам за то, что вы согласились прийти. Надеюсь, вы понимаете, что мне бы хотелось увидеть Эмилию в другом ракурсе – вашими глазами. Потому что мы хоть и родственники, но что это значило в действительности? Раз или два в год съедим барашка за общим столом – вот и все! Поэтому примите мой интерес как простое любопытство, как попытку приглушить угрызения совести, как надежду хотя бы чуть-чуть освободить плечи от груза вины, как запоздалое расследование – словом, примите его как вам угодно, только говорите, прошу вас, говорите!