Текст книги "Третья Мировая Игра"
Автор книги: Борис Гайдук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
12
Продвинулись мы еще немного вперед, перешли государственную границу. По этому случаю торжество было, снова приезжали артисты. Человек сто операторов снимали, как мяч через границу перекатывался. Мне всегда любопытно было, как за границей люди живут. В Белоруссии особых отличий нет, почти все как у нас, разве что немного беднее. Керосин дорогой, мазут тоже дорогой. Пшеницу здесь почти не сеют, хлеб пекут из ржаной муки. Еще сажают много картошки, зовут ее бульбой. Язык белорусский на наш очень похож, почти все слова те же самые, только как будто с горошиной во рту белорусы их выговаривают. Некоторые из наших соседей имеют здесь родственников, а Ефим Карпухин на белоруске женился и лет пять назад уехал куда-то под Гродно жить. В общем, ничего особенного.
А если доведется в Польше и Германии побывать, это да, там многое по-другому. А еще лучше было бы поскорее гол забить и новую игру начать, да так, чтобы противник издалека оказался, французы, например, или испанцы. Там, в жарких южных краях, наверное, все иначе, чем у нас. Море, пальмы, влажные черные ночи. Только мне к тому времени уже в Университет надо поступать. А что, если мне не на исторический факультет податься, а, к примеру, на дипломатический или хотя бы иностранных языков? Историю мне, судя по всему, папаша и дома лучше всех преподаст. На дипломатический, наверное, мне не поступить, даже с князевой рекомендацией; туда почти одних только родовитых юношей берут. Выезд на службу за границу – дело ответственейшее. Дипломатический или торговый чиновник должен не только своим делом отменно владеть, но и галантным обращением отличаться, политесы с иностранцами запросто водить, знать несколько языков. Выездной народец особое общество образует, чужих туда не принимают.
А вот на иняз попробовать можно. Мне ведь большой чести и иностранных политесов не надо. Мне бы только мир повидать, на разные страны посмотреть. При торговой миссии помощником, переводчиком в заграничных игровых представительствах. Во всякое дело готов, лишь бы на одном месте не сидеть.
Под Пинском взяли мы в свой отряд еще человек триста защитников и сто шестьдесят полузащитников и вплотную приблизились к немецкому отряду. У немцев сил против нас оказалось существенно меньше, и свою позицию под Брестом они оставили, решили отойти назад и ждать подкрепления. Мы следом за ними. За полтора месяца насквозь прошли Белоруссию, вступили в Польшу. Из центра немецкий отряд под командованием старого знакомца Карла Хесслера нас догоняет. Небольшое соединение всегда быстрее движется, а у Хесслера всего семьсот человек, но самых лучших. Из них половина на Ржавой горе была, ярым мщением к нам пылают. Ясно, что нам либо маневр с изменением направления нужен, либо большой схватки не миновать.
Прошли мы Брест, Люблин, приблизились к Кракову.
В Польше интересно оказалось. Я даже стал путевой дневник вести и все наблюдения досконально записывать, чтобы чего-нибудь случайно не забыть. Показал однажды Дмитрию Всеволодовичу, тот сказал, что у меня хороший слог, наблюдательность к интересным деталям, и если достаточный объем наберется, то вполне можно будет мой дневник в виде книжки издать. Вот это было бы замечательно! Я о таком даже и не мечтал. Представляю, как порадовался бы папаша, все домочадцы и односельчане.
В Польше люди иначе живут. Вроде бы многое похоже, а все равно по-другому. Деревянных зданий мало, больше строят из серого камня или кирпича. Живут небольшими деревеньками, домов по пять-десять, очень многие отдельными хуторами селятся. Выговор польский совсем другой, хотя некоторые слова с нашими все-таки схожи. Вот, например: chleb – хлеб, woda – вода, gra – игра, zycie – жизнь. Причем общими словами самые основные, жизненные вещи обозначены. Как будто в глубокой древности все народы вместе жили, а потом по разным сторонам земли рассеялись и наречия, как ветви от одного ствола, тоже вместе с людьми разошлись. Если так, то все люди родственниками могут оказаться. А вдруг тот немец, которому Васька на Ржавой горе голову проломил, был его дальний-предальний тринадесятиюродный брат?
В свободное время стал я польский язык учить и очень этим увлекся. В день до пятидесяти слов из словаря выучиваю. Как только местного жителя встречаю, стараюсь что-нибудь спросить или хотя бы приветственное слово сказать. Поляки обычно этим довольны бывают, отвечают. Пробовал газету польскую читать – пока не вышло, мало еще слов знаю. Но обязательно буду дальше учить. И делу нашему от этого тоже польза. Неизвестно только, как долго в Польше пробудем. Очень может быть, что через два месяца уже в Германии окажемся.
Дмитрий Всеволодович над моими упражнениями посмеивается:
– А в Германии что, немецкий учить будешь?
– Буду и немецкий учить, солнышко. Если случится туда попасть – обязательно выучу.
– Не противно тебе? Они же наши враги.
– Это ведь только игра, солнышко. Сегодня немцы в противниках, завтра французы, послезавтра поляки. Незачем из-за этого людей во враги записывать.
Дмитрий Всеволодович пронзительно на меня посмотрел, как только он один это умеет, и почему-то невесело усмехнулся.
– Точно, Прокофьев, в Университет тебе надо! На факультет иностранных языков. Если при штабе служить не останешься, я тебе с поступлением помогу. С моей рекомендацией тебя и без экзаменов возьмут.
– Сердечно благодарю, солнышко. Я уж тоже про иняз или дипломатический факультет подумывать начал. Хотя сначала на исторический настраивался. Древняя история мне интересна…
Сказал и замер. Впервые постороннему человеку о своей тайной страсти проговорился. И зря, видно. Князь нахмурился, на лице проступило разочарование и досада.
– Ах, вон оно что! Что же, можно было догадаться. Хотя ведь Ярыжкин тебя проверял…
Проверял? Как это проверял? Никакой проверки я не припомню.
Князь, кажется, понял, что тоже лишнего мне сказал.
– Ну, это обычная процедура. Кто родители, какое образование, кем раньше был. Не брать же кого попало на ответственные должности. Но я вот что тебе скажу; не лез бы ты, Прокофьев, в древнюю историю. Счастливее будешь. И целее, между нами говоря. Скоро древнюю историю вообще отменят. Об этом уже много лет международные переговоры ведутся. В некоторых странах она давно запрещена.
Запрещена! Вот оно как!
– В каких же странах, солнышко?
– В Греции, например. В Италии. Никакой древней истории там и в помине нет. И у нас скоро не будет.
– Как же это можно, солнышко? Зачем?
– Как-как… Обычным порядком. Старые книги все до одной сжечь, написать новые. Людей, слишком ученых, тоже… куда следует…
Князь осекся, поморщился.
– Ладно. Не нашего с тобой ума это дело. Только вот еще что. Мне давно надо было тебя предупредить – ты обо всех этих вещах не болтай, а при Ярыжкине особенно. Он ведь тренер по особым поручениям, все эти дела в его непосредственном ведении. Если уж он тебя, постороннего, до службы допустил, ты тем более тише воды должен быть. Он ведь титаноголовых людей и их приспешников разыскивает.
– Зачем?
Голос мой отчего-то охрип.
– Государственные преступники. Против государя замышляют, хотят людей обратно в дикое состояние вернуть.
Как обухом по голове князь меня оглоушил. Вот они, дела папашины! Не зря он от людей таится. Неужели какому-то титаноголовому чудищу папаша служит? Не может такого быть. Папаша добрый, отзывчивый, всегда готов помощь оказать. Во всем районе люди его уважают, а людей не обманешь. Знания хранит? Но ведь в знаниях сила. Зачем историю запрещать? Историю, наоборот, надо знать, со всеми ее зверствами и нелепостями, чтобы прежнего не повторилось. Не всем, может быть, знать надо. Простые люди, конечно, без всякой истории обойдутся, но уж государственные мужи во всеоружии должны быть.
– Скрывать мне нечего, – говорю я князю, а сам голос свой как через подушку слышу. – Я ко всему любопытство имею, и к истории в том числе. Ничего крамольного не замышляю.
Князь прошелся по палатке из угла в угол.
– История, говоришь? Игра – вот наша история! Как раньше играли, как сейчас играют, что за приемы для этого придуманы, какие книги об этом написаны – в этом история. Бой на Ржавой горке – вот она, история! Или ваш снежный марш героический. Вот чему юношей учить надо! А то, что до игры было, – это дикость, мрак, людоедство. Ты бы, к примеру, людоедство хотел изучать? Как человека убить, как его ножом или пилой разрезать, как человечину жарить или в котле варить, как правильно к столу подавать, как есть, кости обгладывать… А? Отвечай!
От Князевых слов у меня тошнота к горлу подступила.
– Нет, солнышко. Ни за что не хотел бы.
– Вот то-то же. И никто из нормальных людей не станет. А тех, кому это интересно, опасаться надо, изолировать от общества.
– Но неужели одно только людоедство там было?
– Почти одно. А что не людоедство, то самоубийство. Вымерло древнее племя, загнало само себя в ловушку. Если бы самые последние люди не спохватились и сами себе не укоротили руки, то сейчас вообще ничего живого на земле бы не осталось. Как волк, попав в капкан, отгрызает сам себе ногу и бежит на волю. Чтобы хоть как-то жить. Так и мы. Древние, конечно, больше нас знали, много разной техники и городов построили, достигли большого прогресса, только весь этот прогресс им боком вышел.
– Чем же их прогресс закончился?
Этого я точно не знаю. И знать не хочу. Тебе тоже узнавать не надо. Одно только помни: всей человеческой истории – двести пятьдесят лет. Все, что было до того, – хаос и мрак. Ты что думаешь, я сам всем этим не интересовался? Еще как по молодости интересовался! Книжки кое-какие прочел, с людишками из тех, прежних, говорил. Но теперь твердо знаю, что от прошлого нам только вред. Забыть его, из всех своих мозговых извилин вытравить. Только так. Но имей в виду – я тебе этого не говорил, а ты не слышал. Понял? Целее будешь.
– Понял, солнышко. Не выдам, будь спокоен.
– Ладно, ступай…
Иду к себе, а голова лопнуть готова от гудящих в ней мыслей. Что значит людоедство? Ни в чем таком отец мой не виновен, даже подозрения в этом не может быть никакого. Эх, перечесть бы еще раз его письмо, то, что я в выгребную яму со страху кинул. Многое по-новому бы мне открылось. Но ладно, скоро уже и сам с отцом встречусь. При первой же возможности в отпуск попрошусь. Дмитрий Всеволодович не вечно же будет по-походному дела вести, скоро обзаведется подобающим тренерским штатом, возьмет еще пару-тройку ассистентов, а мне отдых позволит. А может, наоборот, старшим делопроизводителем меня назначит? Да нет, рылом я не вышел. Двадцатилетнему деревенскому парню и без того немалая честь при князе служить. Но каков Ярыжкин! Вот, значит, какое у него особое поручение! А ведь и сам частенько со мной на всякие смутные темы заговаривал. Выпытать хотел, не иначе. Про родителя моего много выспрашивал. Не ляпнул ли я чего лишнего? Вроде бы нет. А потом, я же и сам ничего толком не знаю, так что и проговариваться мне не о чем. Ясно одно – надо с отцом капитально поговорить, еще раз все обдумать, а потом уже решать – идти мне в его секретную затею или жить, как все люди живут. А пока об игре надо думать.
Этой же ночью кошмар приснился. Огромный человек с железной головой, внутри головы огонь горит, из глазниц пламя с искрами пышет. Вокруг железноголового люди ниц лежат, взглянуть на него не смеют. А он страшным громовым голосом ревет: «Вы все должны мне служить! Вы все должны мне служить!..»
Проснулся в холодном поту. Губу во сне до крови прикусил.
Может, и прав Дмитрий Всеволодович, и лучше нам все свое прошлое забросить и сегодняшней жизнью жить. Тоже ведь ученый человек, к тому же еще и князь. В их семье наверняка и запрещенные книги водятся, князьям никто не указ. Опять же в Петербурге жил, с важными людьми общался. Не меньше папашиного знает…
13
В игре, судя по всему, дело идет к схватке. Немцы на нашем фланге подкрепление получили и остановились в районе города Либенлау. По данным нашей разведки, готовятся наши противники к генеральному сражению. Сзади на нас группа Хесслера наседает, вот-вот догонит. Мяч они, конечно, не отнимут, но сильно потрепать и отвлечь могут. Мы же продвигаемся вперед и тоже к бою готовимся. Каждый день тренировки проводятся. Игроки у нас хоть и решительные, и ореолом победы овеянные, но, по сути дела, малообученные. А в следующую схватку надо не нахрапом идти, а умело, со знанием тактики. От маршей и тренировок ребята уже заскучали, им тоже с немцем столкнуться охота. Прежнего страха перед противником нет совершенно.
Только Дмитрий Всеволодович с каждым днем все мрачнее делается. В разговоре стал краток, несколько раз за мелочные проступки сильно меня отчитал. От былого расположения ко мне мало что осталось. Так, глядишь, и с Университетом обманет. Ну и пусть, я и сам все экзамены сдам. Память у меня хорошая, все, что увидел или прочитал, навсегда запоминаю. Но от князевой строгости все равно неуютно, как будто виноват перед ним. Неужели за тот наш разговор милости меня лишил? Вряд ли: он и с другими тоже суров стал. Медведя однажды принародно обидел. Ярыжкина изругал, я из-за двери слышал, как он кричал: «Мне указывать не надо! Я князь и тренер главного отряда! Забыл, что ли, песий сын? Я сам себе указ!» Вот как! Что бы это значило? Неужели Ярыжкин такую тайную власть имеет, что над самим Дмитрием Всеволодовичем верх взять пытается? Вряд ли. Или немца князь опасается? Не может быть, отвагой и решительными действиями князь повсюду известен. Конечно, одно дело отрядом отборных нападающих командовать и совсем другое крупное соединение из нескольких отрядов с мячом вести, и притом на решающем направлении. Совсем другая ответственность.
Несколько раз приезжали к князю Баратынов и Шугаев, тренеры центральных отрядов. Один раз с ними еще несколько человек было, тоже, судя по всему, важных чинов. Мне даже показалось, что Владимир Стебельков, председатель Российского игрового союза, с ними был, но, может быть, я и обознался. Об этих приездах князь мне велел записей в журнал не делать. Сказал, что визиты частные и к игре никакого отношения не имеют. И действительно, обставлено все было скромно, едва ли не втайне. После этих частных визитов князь в особенно дурном настроении бывал, запирался на несколько часов в одиночестве или, наоборот, садился на коня и уезжал прочь. В последний раз при расставании с гостями бросил: «Я еще ничего не решил. Не надо раньше времени из меня Бонафорццо делать!»
А Бонафорццо – это не кто иной, как знаменитейший французский тренер, родом итальянец, который семьдесят лет тому назад несколько молниеносных побед над противниками одержал. В игре с нами до самой Москвы дошел и даже в город вступил, но потом был повержен и удален в отставку. Доживал свой век профессором в Парижской игровой академии и внес большой вклад в игровую науку. На его лекции со всего мира тренеры и игровые теоретики съезжались. А когда скончался, все игры натри дня остановлены были. Ни один тренер такой славы себе не стяжал.
Продолжаю свои дорожные записки. Один кусок отослал отцу, получил от него одобрительный отзыв. Попросил прислать остальное, обещал редактировать. На всякий случай спросил разрешения у Дмитрия Всеволодовича, можно ли мне писания мои продолжать, нет ли в том какого-нибудь нарушения? Князь только рукой махнул, пиши, говорит, что хочешь. Точно, какая-то черная дума князя нашего гнетет. Как выжатый ходит. Нехорошо это перед решающим столкновением, отрядам от этого сомнение делается. Кое-кто уже за его спиной о нерешительности и даже трусости шептаться начинает.
Пришел неожиданный приказ от Петра Леонидовича – всех нападающих откомандировать в распоряжение главного тренера. И больше никаких объяснений. Тут Дмитрий Всеволодович и взорвался. При самом посланнике резкие слова о Петьке произнес, но ослушаться не решился. На другой день отправил своих соколов, куда было велено. Видно, что-то задумал Петр Леонидович, но держит пока в секрете. А Дмитрию Всеволодовичу обидно, что его за равного не держат, совета не спрашивают. Подряд три запроса главному тренеру я под его диктовку написал. Просил князь посвятить в планы, разъяснить генеральную диспозицию, чтобы знать, к чему готовить людей. А ему в ответ – продвигаться с мячом по левому краю, быть в полной готовности прорываться с боем. И данные – перед нами отряд Ганса Фогеля, тысяча сто человек, справа и чуть сзади старый знакомец Хесслер с семью сотнями догоняет, в центре еще два отряда, тысяча триста и девятьсот человек. Остальные немцы позади нас остались, и при этом нельзя сказать, чтобы очень спешили к своим воротам. Два больших отряда фон Кройф вообще на нашей территории, в Смоленской и Новгородской областях, оставил. Стало быть, намеревается мяч отобрать и свою собственную атаку возобновить. Поэтому нам оплошать никак нельзя. А главный тренер в неведении держит. Непонятно все это.
А Дмитрий Всеволодович, через три дня после того, как отослал нападающих, сам почти на двое суток куда-то пропал. Вернулся весь в дорожной пыли, лошадь в мыле.
Но очень спокойный, будто в чем-то для себя определился. Мне при встрече ласковое слово сказал, чего я уже несколько недель от него не слыхал. На Ярыжкина даже не посмотрел. Но видно, что тот все равно доволен, чуть ли не руки потирает. И здесь какой-то поворот событий готовится. А мне толком ничего не понятно, будто в театре спиной к сцене сижу. Действия не вижу, только по репликам актеров догадки о ходе пьесы строю.
Получил письмо от Васьки. С ним большая беда – не берут обратно в игру.
Выздоровел, окреп, желтизна прошла полностью. Пошел было в комиссариат, а там комиссар с ним обращается так, словно в первый раз увидел. Как будто и в игре Васька не был, и сам главный тренер руку ему перед всеми камерами не жал, и как будто не отличился Васька в нашей знаменитой атаке. Требуют заполнить бумаги, отсылают на медкомиссию. Твердят что-то про отсутствие тренерских заявок, про то же самое треклятое плоскостопие, всякие другие препятствия чинят. Васька и в областной комиссариат ездил, но там, пока нового воеводу не назначили, вообще полное безвластие царит, никто ничего делать не желает. Написал два письма Петру Леонидовичу, но ответа пока нет, это и понятно, мяч сейчас от Калуги далеко, почта не поспевает. Петька с фланга на фланг мечется, да и некогда главному тренеру о судьбе каждого игрока помнить. Обращался Васька и к некоторым обозревателям, тем, которые к нему приезжали и чуть ли не книгу о нем писать собирались. Но и от обозревателей либо отговорки пришли, что не до того пока, дескать; либо вообще молчок. Совсем Васька отчаялся, еще бы: в считанные дни из героя игры превратился в изгоя, лишнего человека. Слезно просит меня обратиться за помощью к Дмитрию Всеволодовичу, согласен идти в любой отряд, хоть резервный, хоть даже формирующийся; или даже в школу полузащитников если надо, куда угодно, лишь бы в игру. И мне не как старому товарищу пишет, а как большому начальнику, Князеву ассистенту, с чествованием, уважительными оборотами.
Нехорошо мне от Васькиного письма стало. Столько тоски и отчаяния сквозь строчки просвечивает, что мне самому тошно сделалось. Почему такая несправедливость с ним произошла? Все ведь видели, как Петр Леонидович ему руку жал. Неужели районные и областные комиссары не боятся гнева главного тренера? А ну как достучится до него Васька, тот прискачет за игрока своего заступиться и всех с насиженных мест поснимает? Неужели плоскостопием оправдываться будут? Или теперь, когда непосредственной опасности для наших ворот нет, снова волокита и кумовство в игровом наборе возобновятся?
Выбрал я момент, заговорил о Ваське с князем. Тот от меня едва ли не отмахнулся – не до того, мол, к серьезной схватке готовимся. Пользуясь вернувшимся ко мне Князевым расположением, я осмелился просьбу повторить. Дмитрий Всеволодович смягчился, терпеливо пообещал дело рассмотреть, но не сейчас, а чуть позже. Тогда я к Ярыжкину пойти не постеснялся. Тот мне тоже отвечал уклончиво, с каким-то смешком, кивал на обычную волокиту в местных комиссариатах, обещал, что со временем во всем разберутся. Я даже решился было самому Петру Леонидовичу написать. Может быть, письмо княжьего ассистента до него дойдет быстрее, чем жалоба обиженного защитника. Мне, конечно, такое самоуправство запросто может места стоить, но Ваську выручать во что бы то ни стало надо. Он и раньше в игру всем сердцем стремился, а теперь, когда хоть ненадолго участие принял, дома и вовсе зачахнет.
Тут, правда, Анатолий, князев денщик, видя мои за Ваську мытарства, кое-что мне на ухо шепнул. Что, дескать, против главного тренера сильнейшая оппозиция составилась. И раньше князья завидовали его удаче и расторопности, а после предложения о найме английских нападающих и вовсе озлобились. Государь тоже пока явного виду не подает, но и ему англичан в своей команде видеть не хочется. Бояре день и ночь государю о величии и самобытности России в уши жужжат, на свою сторону склоняют. О новом назначении втайне поговаривают, кандидатуры перебирают. И все к тому идет, чтобы нашего Дмитрия Всеволодовича на самый верх вытолкнуть. Князь молодой, энергичный, в игре отличившийся и отечественным игровым традициям верный. Но, пока атака развивается, предпринять нельзя решительно ничего. И Дмитрий Всеволодович долго боярскому заговору противился, бесчестным для себя считал главного тренера подсиживать. Но вот с нападающими его сильно Петька обидел, он сгоряча и дал предварительное согласие. Вот такие слухи Анатолий мне поведал, а уж он к князю как никто близок, все его секреты знает! О чем-то подобном я и сам догадывался, но то, что от самого государя недружелюбство в Петькин адрес исходит, сильно меня расстроило. Выходит не только нашему Ваське хода не дают, но самому главному тренеру палки в колеса вставляют. И ради чего? Из зависти, честолюбия и княжьего высокомерия. Что же тогда Дмитрий Всеволодович так высокопарно об игре говорил, а сам ради общего результата гордыню свою умерить не пожелал, минутной обиде поддался? Несправедливо все это, ох как же несправедливо! Еще больше захотелось мне Петру Леонидовичу написать, предупредить его об, опасности. Но что-то мне подсказало, что бумаге такое дело доверять не стоит. Да и сам Петька не дурак, знает, наверное, о настроениях среди тренеров. Если гол забьем, тогда с ним ничего сделать не сумеют. Победителей с поля не гонят. Князья зубами будут скрипеть и кровавые слезы лить, но против Петькиных реформ выступить не посмеют. Вот и получается – чтобы Петру Леонидовичу помочь, надо всеми своими малыми силами нашу общую победу приближать. А что же заговорщикам? Им, тренерам главных отрядов, победа, получается, не нужна? Ну нет, этого не может быть. Заговоры заговорами, а победа в игре превыше всего.
