Текст книги "Третья Мировая Игра"
Автор книги: Борис Гайдук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Ребята наши тоже друг на друга посматривают: идти? не идти? Еще двое ребят из Зябликова вызвались: Антон Горбунов и Валька Сырник; десятка полтора пошли из Вельяминова, у них деревня намного больше нашей, из Дубков семеро, из Гошки пара человек.
Домой пришел, а мои уже знают, что я в игроки записался. Мать вздыхает:
– Ну зачем, зачем? Куда ж вас гонят? Молодых, необученных. Побьет вас немец, покалечит…
Отец ее успокаивает:
– Танечка, я тебя умоляю, не беспокойся. До настоящей игры их, скорее всего, не допустят. Что они умеют? Ничего. Я так полагаю, что Петр Леонидович хочет просто толпу собрать и своего рода потемкинскую деревню перед носом у немцев выстроить. Вынудить их остановиться, предпринимать маневры, искать обход. За это время и подкрепление подойдет, или вообще мяч в центр передадут. А через год на замену все это добровольное воинство отправит, настоящих игроков в поле возьмет.
По правилам три тысячи игроков в год можно менять, не больше. Раньше две тысячи меняли, теперь, когда скорости в игре выросли, договорились на три, чтобы не доводить команды до изнеможения.
Потянулись к нам соседи: напутствуют, поздравляют. Очень все гордятся, что сразу столько односельчан в команду попадут. Обещают установить дежурство и каждый день в Калугу по очереди ездить, чтобы нас на экране невзначай не пропустить.
Устроили нам четверым на скорую руку проводы. Староста Петр Максимович приковылял, стал было говорить речь, но сбился и от полноты чувств заплакал. Долго сидеть не стали, разошлись по домам.
Полночи я не спал, ворочался, вообразить старался – как оно там будет, не подведу ли команду? Разные обрывки из виденных на экране игр перед глазами мелькали. Все это теперь и мне предстоит. Думал ли я еще неделю назад, что в игроки попаду? И самой задней мыслью не держал. А вот оно как повернулось. Потом постарался заснуть, стал считать баранов. До полутора тысяч досчитал, дальше не помню…
3
В шесть часов разбудил меня отец. Мама зажарила яичницы с салом, завернула мне на дорогу десяток пирогов. Не удержалась, всплакнула. Николка с завистью смотрит:
– Эх, кабы и мне в игру!
Отец вывел во двор коня, заложил сани.
– Ну, поехали, волонтер!
При матери он все балагурил, несерьезным мой призыв старался представить, а как от дома отъехали, посуровел.
– Ты, Миша, правильно сделал, что добровольцем в игру пошел. Бывают моменты, когда нужно все интеллигентские рефлексии в сторону отставить и быть вместе со своим народом. Не забывай только одного – это всего лишь игра. Тяжелая, грязная, частенько опасная, но только игра, не более того.
Тут меня будто за язык дернуло:
– Футбол?
Отец головой дернул, прищурился.
– Да, Миша. Футбол.
Вот, думаю, и настал мой момент вопросы задавать.
– Расскажи мне, папаша, про футбол. Про все остальное тоже расскажи. От кого предок наш, Игорь Сергеевич, в глуши схоронился? Что за сундучок кожаный ты в своем столе под замком держишь?
Отец пожевал губами.
– М-да… Так я и знал. Давно мне нужно было посвятить тебя в наши дела. А я, как положено, ждал до двадцати одного года, до совершеннолетия. И только тогда, как предписано инструкцией, собирался тебе вручить нашу семейную тайну. Да и не только семейную. Собственно говоря, совсем не семейную. Тайну, о которой на всей земле не более тысячи человек знают. Ту, которую Игорь Сергеевич, образно говоря, из Москвы в своем портфеле привез.
– В чем привез?
– В кожаном чемоданчике.
Чемоданчик я тоже в отцовом шкафу видел. В тот раз, когда он замок запереть забыл. Гладкий коричневый сундучок с золотистыми замками.
– О чем тайна, папаша? О… доисторических временах?
– Верно. Точнее говоря, и о них тоже. Почти сто лет тому назад в нашем государстве стирали последние следы о той эпохе. Многие из тех, кто хоть что-то знал или помнил, пропадали безвестно. Один коллега Игоря Сергеевича, очень ученый и влиятельный человек, над которым нависла опасность, попросил нашего пращура взять на хранение свой архив. Ну а потом ему и самому пришлось с этим архивом бежать. Звали, кстати, нашего прапрадеда вовсе не Игорь Сергеевич. И фамилия у него другая была, не Прокофьев. Вот такие пироги, Миша. История это долгая, сейчас времени на нее у нас нет. Да и не стоит о таких вещах на ходу говорить. Отыграешь, вернешься домой, и я все тебе расскажу. Ты, главное, береги себя. И что бы ни случилось, помни – это всего лишь игра.
Понятно, что игра.
– А что в портфеле?
– Разное. Результаты наблюдений, экспериментов. Документы прошлых лет, в том числе и доисторических. Магнитные диски. Много фотографий, между прочим.
– Чего?
– Типографских картинок. Ко всему этому требуются комментарии, непосвященному почти все покажется непонятным.
– А как же Университет? Там ведь тоже древней истории учат.
– Жалкие крохи. И то по большей части ложь и профанация. Настоящая правда так глубоко запрятана, что сейчас уже далеко не все князья ее знают. Я боюсь, что и государь нынешний почти ничего не знает, а самое главное – знать не желает. А бояре ему в том потворствуют.
– Да что ты такое говоришь, папаша! Государю все известно! Если не государь, кто же тогда правду знает?
– Кто, кто… Подпольные наблюдатели. Посвященные, вроде нас с тобой. Кое-кто из князей нам сочувствует, помогает знание хранить. В некоторых странах и на государственных постах есть наши люди. В других, наоборот, вырубили всех под корень.
– Ох, папаша…
Подъехали к военкомату, а мне из саней вылезать не хочется. Так бы говорил с отцом и говорил. Вот уж удивление так удивление! Посвящен мой папаша в такое тайное знание, которое не всем князьям доступно! Чудеса.
Но надо идти. Назвался грибом, полезай в корзину. Черт меня дернул вслед за Васькой в игру идти! Теперь целый год в поле грязь месить придется. Но уж на следующий год, как только срок выйдет, сразу попрошусь на замену, пусть хоть у самых Боровицких ворот мяч плясать будет. Или раньше выйти, больным сказаться? Нет, негоже. Честно свой срок отыграю и вернусь.
Высадил меня отец, быстро обнял, сказал прощальные слова и сани назад повернул.
– Погоди, папаша! – кинулся я к нему. – Самое главное мне скажи: правда ли, что древние люди друг дружку просто так убивали?
Отец сначала усмехнулся, а потом погрустнел и даже на секунду глаза рукой прикрыл, будто от недоброго видения загораживаясь.
– Правда, – говорит. – Ты даже не можешь себе представить, в каком количестве. И друг друга, и сами себя. А самое главное – не такие уж они и древние. Поэтому и в университетах всей правды нет, и мы свои архивы в секрете держим. Иногда в трудную минуту я думаю – не лучше ли мне утопить этот портфель в озере, а тебе ничего не рассказывать? Счастливее ты без этого будешь, дольше проживешь.
– Нет, папаша, ты уж будь добр, меня дождись. А топить или не топить, это мы с тобой вместе решим.
Засмеялся.
– Слова не мальчика, но мужа! Ладно – прощай! Удачи тебе в игре!
Хлопнул по плечу, сел в сани, хлестнул коня и уехал.
А у меня в голове будто улей разворошили. Вот она, тайна-то где! Не в Университете, за семью замками, а рядом, под носом! Из самих древних времен послание в кожаном сундучке отец под замком держит. А мне вместо тайны – в игру, будь она неладна!
Ладно, потерпим годик. А то и меньше, если гол забьют. Может, пусть уж и забьют поскорее? Это ведь только игра.
Потянулись к комиссариату новобранцы. С одними семейство и друзья, другие в одиночестве. Видно, что многие с сильного похмелья после проводов. Здешние пешком идут, из других сел на санях или верхами. На лицах решимость пополам с растерянностью и гордостью. Счастливый и трудный случай выпал простым парням – в решительный момент в команду вступить, без тренировок, без канцелярской и медицинской канители. Как в омут головой на игру идем.
Вышел районный комиссар, посмотрел на часы. Прочистил горло, строевой командой приглушил сдержанный полусонный гомон.
– В две шеренги становись!
Кое-как построились. Комиссар покривился, сплюнул на сторону.
– Значит, так! Место сбора объявлено у нас. К часу дня прибудет замена из Калуги и других районов. Все вы пойдете в защитники. Тогда же, если по дороге не застрянет, будет и Петька… то есть, тьфу, Петр, как его… в общем, да, сам Петр Леонидович, главный тренер. Он вам устроит смотр, распорядится насчет учений и даст диспозицию. Если успеет, конечно…
Едва выговорил комиссар эти слова, как во двор снежным галопом влетели четверо всадников. Разгоряченные кони прошлись по двору, гулкими копытами взбили морозную пыль, встали, пританцовывая. Комиссар нахмурился и рот было открыл, чтобы гаркнуть на нежданных пришельцев, как он это умеет, да вдруг побледнел и струной вытянулся.
– Здравствуйте, Петр Леонидович, – сдавленно говорит.
«Петька! – пошел по рядам восторженный шепот. – Петька приехал!»
– Здорово, комиссар! – натянул поводья, остановился перед строем. – Здорово, ребята!
А мы воздуха для ответа набираем, а сами друг на дружку глазами косим – как отвечать-то знаем, на экране не раз видели, а тут самим надо. Ну, кто первый?
– Здравия желаем, господин главный тренер! – вразнобой прогорланили.
Петька осклабился, спрыгнул с коня. Петькин конь, Цезарь, не менее своего хозяина знаменит. Гнедой масти скакун, без единой капли жира. Петька, пока в стороне от игровых дел был, несколько раз с Цезарем в международных скачках участвовал и всякий раз призы брал.
– Молодцы! – Петька весело отвечает и – к комиссару: – Сколько людей?
– Сто восемьдесят два человека, – лепечет бледный комиссар.
– Где остальные?
– На подходе, Петр Леонидович. К часу должны быть.
Петька поморщился, потянулся суставы размять, но удержал себя. Всю ночь, поди, в седле протрясся.
– Где ребята сейчас? Есть сведения?
– Никак нет, Петр Леонидович.
– Почему? Вы ведь отвечаете за сбор допризывников в этой точке, правильно? Ну, и я вас спрашиваю: где они? Может быть, с пути сбились? Заблудились? Может быть, им помощь нужна? Из Калуги и райцентров вовремя вышли?
– Н-не знаю, Петр Леонидович. Должны были вовремя. Гонцов с просьбой о помощи не было. И не я за сбор отвечаю, а воевода, Соломон Ярославич, он вместе с калужскими призывниками идет…
Петька крякнул и на наш строй покосился. Ясно, не хочет перед людьми начальство распекать.
– В общем, так, комиссар! Немедленно шлите гонцов навстречу каждому отряду. Если к часу людей не будет – напишете мне объяснительный рапорт. Если не будет к трем – прощайтесь со своим местом. Все понятно?
– Так точно, Петр Леонидович!
– Мне на два часа приготовьте постель. Если возникнут серьезные вопросы – будите незамедлительно.
– Слушаюсь.
Петька повернул к комиссариату, обернулся.
– Да, кстати. Ребят тоже на ногах не держите, – через плечо бросил. – Устройте посидеть или прилечь куда-нибудь под крышу. Скоро им на долго про теплый отдых забыть придется.
Вот таким он оказался, Петька Мостовой, новый российский главный тренер.
4
К часу, понятное дело, полностью все не собрались.
Комиссар наш засуетился, разослал гонцов, ежеминутно докладывал Петьке о продвижении замены, сетовал на бездорожье и неожиданный характер мероприятия. Собравшихся комиссар направил отдыхать в вельяминовский клуб, но, кроме самых похмельных, никто не пошел. Остались во дворе, встречали новых прибывающих, говорили об игре, что-нибудь важное боялись пропустить. Ожидание близкого столкновения с противником волновало, будоражило кровь.
Приехали судейские, те, что нашу замену в игру вводить будут. Судят нынешнюю игру португальцы. Люди южные, к нашим холодам непривычны. Одеты в грузные меховые шубы, шапки с опущенными ушами, судейская форма кое-как сверху напялена. Главный судья, Диаш Гоэньо, со свитой расположился в центре, под Москвой, там мяча ждет. А у нас третий боковой, Альберту Суни. С ним помощники, наблюдатели от Игрового союза, секретари, гонцы – всего человек двадцать. Спросили у Петьки насчет времени замены и в трактир обедать пошли. За ними – целая толпа вельяминовских повалила: и мальчишки, и бабы, и взрослые мужики. Шутка ли: иностранцы-судейские по селу ходят?
Трактирщик расстарался, велел колоть свинью, самолично кинулся чинить колбасы: кровяные, печеночные, мясные, перечные с салом, а пока колбасы не сготовились, приказал подать на стол холодцы, закуски и водки-наливки разные. Альберту Суни отогрелся, снял шубу и шапку, отложил свисток. Откушал, говорят, с большим удовольствием, выпил рюмку хлебной перед едой и рюмку малиновой сладкой к десерту, сказал, что сегодня больше нельзя. Свита его тоже угощением довольна осталась. И хозяин не внакладе, подал счет чиновнику из Игрового союза и тут же на полную сумму чек Международного игрового банка получил, а Альберту Суни ему от себя еще и серебром пару монет добавил. Да и в счет трактирщик наверняка лишнего приписал, эта шельма своего не упустит.
Дальше – больше.
Вслед за судейскими понаехали операторы с камерами, обозреватели, всякий экранный и пишущий народец. Санные фургоны с передающими устройствами расставили, протянули через весь двор провода. Одни камеры на треноги поставили, другие, поменьше, на плечах носят. Такая суматоха поднялась, что только успевай оглядываться.
Петька устроил пресс-конференцию, всех обозревателей у себя принял, стал на их вопросы по порядку отвечать. Камер штук двадцать на него наставили, и больших, и маленьких, а ему хоть бы хны. За границей, видать, выучился от операторов и камер не шарахаться. Наши тренеры обычно обозревателей не жалуют, на пресс-конференциях быстро по бумажке читают и скрыться спешат. Главные тренеры и вовсе для себя зазорным полагают с обозревательским братом разговаривать; ассистентов и младших тренеров вместо себя высылают.
А вот Петька не таков оказался, сам все обстоятельно говорит, нос не воротит.
Те из наших, кто поближе оказался, тоже слушают, шеи вытягивают, остальным Петькины слова передают: мол, не считаем положение безнадежным… рассчитываем на новых игроков… хотим связать противника на левом фланге обороны… дождаться подхода свежих сил из глубины…
Потом Петька операторов отпустил, и они по двору разбрелись, к нам полезли. Камеры прямо в лоб наводят, спрашивают все сразу: как настроение, какова готовность, боимся ли немцев. Тут и наши, и иностранцы с акцентом или чужеземным выговором. Мы, конечно, в камеру говорить не приучены, отворачиваемся, прячемся друг за дружку. Антоха Горбунов одного оператора даже оттолкнул слегка, чтобы тот не приставал. Один Васька наш не заробел, прямо в камеру твердо говорит:
– Будем драться насмерть. Остановим немца. Не пройдут они нас.
Другие операторы это услышали и тоже к Ваське камеры разворачивают. Рады, что хоть одного человека для своего интервью среди нас нашли. А он их вопросов и не слышит, знай, свое твердит:
– Остановим немца! Не пустим в Москву!
И так несколько раз подряд. Чуть ли не криком кричит.
Сам Петька это услыхал. Ухо навострил, отошел от судейских, с которыми свои дела переговаривал, и к нам быстрым шагом направился. Мы, понятно, расступились, дали место, а он положил Ваське на плечо руку и вслед за ним громким голосом повторяет:
– Верно говоришь, защитник! Остановим немца!
Тут уж и все остальные операторы, как бабочки на свет, к ним обоим слетелись. Чуть не потоптали друг друга. Васька зарделся, но глаз не опускает.
– Остановим, – говорит, – Петр Леонидович, не сомневайтесь!
А Мостовой даже усмехается слегка и Ваську нашего вперед выставляет, будто всему миру показывает: вот, мол, видали, каких орлов на замену вводим? В Москву захотели? А выкусить не хошь?
Операторы вскоре отхлынули. Судейских, ассистентов, обозревателей и сами себя пошли снимать. Тут и там обрывки речи как весенний ручей бурлят.
– The Russian chiefcoach Peter Mostovoy makes an unexpectable change…
– …прямо со двора районного комиссариата молодые игроки войдут в игру. Главный тренер российской команды рассчитывает этим маневром смутить противника и замедлить продвижение мяча к Москве…
– Einberufene sehen nicht besonders eingespielt aus, einige zeigen aber einen hochen.
Spielgeist…
А Васька, от которого уже и операторы отвернулись, и Петр Леонидович отошел, все стоит на месте, в одну точку смотрит и твердит:
– Не пустим немца. Остановим…
Я даже по щекам слегка потрепал его, чтобы привести в чувство. А он словно от дурного сна опомнился: стоит, оглядывается, глазами хлопает.
Вот, думаю, и прославился наш Васька – на все камеры его сняли, по всему миру теперь покажут. Эх, если бы только нашим в деревню дать знать, чтобы бросали все дела и мигом летели в Калугу! Может, увидели бы Ваську на экране рядом с самим главным тренером. На всю жизнь теперь Васька самый знаменитый в Зябликове и во всем районе человек. Что там старый Максимыч со своими рассказами времен Очакова и Измаила! Тут сам главный тренер прилюдно руку жал. Вот это сила.
К трем часам наконец собралась вся наша замена. Соломон Ярославич, калужский воевода, повинился перед Петькой за промедление, но людей представил полностью, целую тысячу; и народ весь рослый, крепкий, не под забором найденный. Распределили нас на десятки и сотни. Мы, зябликовские, все вместе оказались. Десятником над нами Ваську поставили. Подшучиваем:
– Ты, Василий Петрович, далеко пойдешь. Еще форму надеть не успел, а уже в начальство выбился.
– Да ну вас…
Петька дал команду строиться. Всех операторов со двора выгнал.
Молча, заглядывая в лица, прошелся вдоль строя. Каждому в глаза посмотрел. Потом отступил назад, взлетел на коня.
– Ребята! Вы все меня знаете: я Петр Мостовой! Я играл в игру почти двадцать лет, за Россию и за пять заграничных стран. Я сам, своими руками закатывал два гола англичанам и бельгийцам, это вы тоже знаете. Для ваших отцов не было игрока более знаменитого, чем я. И вот теперь я вам говорю: всю свою жизнь я прожил ради одного дня!
Петька сделал паузу, обвел глазами строй. Эхо его голоса отскакивает от окрестных домов.
– Ради дня завтрашнего! Завтра вы встретите немца, и от этого решится судьба игры и судьба нашего отечества! И только вам ее решать, больше некому. Вы пока еще не до конца это поняли, но вышло так, что и вся ваша тысяча, и Соломон Ярославич, ваш воевода, и Дмитрий Всеволодович, который скоро здесь со своим отрядом будет, – вы все тоже прожили свои жизни ради завтрашнего дня. На вас вся моя надежда! Отступать некуда – позади Москва! Пропустим немца – значит, проиграем игру и на долгие годы умоемся позором. А коли остановим и повернем вспять – навеки покроем себя и народ свой славой…
От Петькиных слов во мне поднялась какая-то волна, глаза наполнились слезой, а зубы стиснулись намертво, будто сию же минуту готов ими немца грызть.
– Завтра придет час, когда вам придется все в жизни забыть, самих себя забыть ради одной задачи: выстоять. Не испугаться, не терять головы! Не дать себя провести. Вот в этот самый час помните главное: вы последние защитники. За вами – Москва…
Петька подал знак, ассистенты вынесли форму.
– Вот и форма! В этой форме было совершено много славных подвигов! Не посрамите и вы цветов отечества!
По рядам вздох прошел – вот оно. Игровой оркестр заиграл в трубы, строевым треском ударили барабаны. Ассистенты поднесли к строю разноцветные стопки одежды. Петька взмахнул рукой:
– Облачайся, ребята!
Вся форма: белые фуфайки, синие трусы и красные гетры – больших размеров, под зиму сделана, чтобы на теплую одежду натянуть можно было. Оделись, подтянулись. Смотрим друг на друга – и не узнаем, будто другими людьми стали. Да и вправду мы теперь другие. Игроки.
Петька судью к себе жестом подзывает:
– Прошу произвести замену, господин арбитр!
То в холод, то в жар меня кидает. По всему телу мурашки.
Судья подъехал ближе, помощники его быстро нас по головам пересчитали.
– Господин арбитр, согласно имеющейся в моей команде вакансии, прошу вас выпустить в поле тысячу игроков!
Альберту Суни молча кивнул, взял в губы свисток, и – длинная переливчатая трель на весь мир свиристит дробным гороховым эхом.
Вот и случилось! Мы в игре!
От этого свиста тотчас как будто не стало здания комиссариата, двора, домов, улиц, людей вокруг. А есть теперь только немец где-то там, в снежном поле, в тридцати километрах отсюда. И нам завтра немца встречать.
– Вот вы и в поле, братцы! – крикнул Петька. – Все будете защитниками. Тренировать вас некогда, да вы ребята крепкие, справитесь. Играйте по правилам, друг друга в беде не бросайте. Выступаем немедленно. Ну, удачи вам!
Немедленно выступаем! Ни тренировок, ни разминок. Ну и ну. Просто голова кругом. Соломон Ярославич наш вперед выехал.
– За мной, детушки!
Повернулись мы направо, потянулись со двора. За ворота вышли, а там – батюшки мои! – все Вельяминово, от мала до велика вдоль улиц стоит! И приезжих великое множество, не умещаются на обочинах, теснят друг дружку. Бабы плачут, машут платками, ребятишки с визгом в снегу копошатся. На каждом зрителе – одежда в наши цвета, если не вся, то хотя бы шарф или шапка вязаная. Все кричат, размахивают руками и флагами, песню зрительскую поют – а мне ничего не слышно, словно в тумане мимо проплывает.
– Ра-си-я! Ра-си-я!
Попали в такт, кричат хором. Стайка галок в испуге слетела с березы.
– Ра-си-я! Ра-си-я!
И мы под этот счет невольно шаг подлаживаем. Секунда, другая – и уже вся наша тысяча в ногу идет, дружным топотом зрительский крик усиливает. Точь-в-точь как на знаменитой картине художника Волосова «Зрители провожают команду в поле».
– Не отставай! Держи строй! – Соломон Ярославич добродушно покрикивает. Развернул плечи наш воевода, молодость игровую вспомнил.
Операторы, судьи и все прочие игровые людишки вслед за нами вереницей повалили. Потом, чуть поодаль – большой санный обоз с припасами, инструментом, палатками для ночлега и разной игровой прислугой.
Только нам теперь на сани или на коня даже присесть нельзя, игрокам только пешком по полю бегать положено. Тренерам или врачам – пожалуйста, а нам ни-ни, судейские сразу из игры выгонят. В дом или трактир тоже войти нельзя, ночуют игроки только в специальных палатках, летом у костра на подстилке спать можно. Надо беречь силы, настраивать себя на долгое испытание. Игра – штука суровая, за год обычно десятая часть состава из-за болезни или ранений уходит, а в специальных учебных лагерях заранее готовятся замены. Защитника обычно полгода готовят, в защите сила и рост больше всего ценятся. Полузащитника от года до двух учат, а нападающего – и того больше – от двух до пяти лет. Такие замены, как наша, в современной игре большая редкость.
Выбрались мы из Вельяминова, двинулись по Горбылинской дороге к юго-западу. Хорошо, что морозец еще держится, а ведь скоро и в распутицу играть придется, вот где мука-то будет. Но и немцу тоже помеха. Мы хотя бы привычны к нашим грязям, у них в Германии такого нет.
Соломон Ярославич чуть поотстал, чтобы очутиться в середине колонны.
– Значит, так, ребята! Я, как Петр Леонидович, зажигательные речи говорить не умею! Поэтому скажу вам просто – дело наше трудное, но посильное. Диспозиция такова: пройдем километров восемь и будем ждать соединения с отрядом Дмитрия Всеволодовича. С ним я стану держать совет и строить стратегию на завтрашний день. На нашей стороне внезапность – никак не ждал нас немец так скоро в игре увидеть. Видано ли, чтобы замену из добровольцев за один день собрали и на другой же день к мячу бросили? Небывалое это дело. А мы уже в игре! Значит, полдела сделано. А завтра вторая, главная половина придет. Но вы не робейте, бивали мы и немцев! Помните, как в старину говорили – кто с мячом к нам придет, тот сам его и получит!
А я топаю, валенками по снегу скриплю и сам своим чувствам не верю: будто не я это в передовом отряде игроков на немца иду, а со стороны за кем-то наблюдаю. Отцово «это только игра» сначала пришло на ум, а потом речь Мостового про то, что вся жизнь – и его, и наша – ради одного завтрашнего дня прожита была. Все смешалось, непонятно, кого слушать.
Прошло еще некоторое время – впереди показались люди.
На миг дрогнуло сердце – неужели немцы? Да нет, впереди наш дозор идет, дали бы знать.
Это Дмитрий Всеволодович со своими нападающими оказался, раньше нас к месту встречи успел. Вот и славно, теперь не одни мы в поле, настоящие игроки рядом.
Приблизились.
Дмитрий Всеволодович выехал вперед, нашего воеводу со всем должным уважением приветствует. На нас почти внимания не обращает, взглядом по головам скользнул и все. Игроки его тоже свысока себя держат. Не здороваются, на сторону сплевывают, смотрят насмешливо, чуть ли не враждебно. Всем известно, что старые игроки, особенно полузащитники и нападающие, к новичкам относятся презрительно, задирают, но чтобы в такой час не смягчились – этого я никак не ожидал увидеть. Ну и пусть деревенские мы, игры не знаем, в подготовительных лагерях не были, учебных маневров не совершали. Так ведь мы сами в игру и не набивались, главный тренер самолично пригласил и своей главной надеждой назвал.
Но уж нападающие действительно один краше другого! Видно, что бойцы старые, опытные, в разных переделках бывавшие. Лица у них обветренные, задубелые – еще бы, третий месяц люди под снегом и ветром по полям мотаются. Валенки у них особые, с железными коготками, чтобы ноги по льду не скользили; круглые шапки толстой вязки, такую и кулаком с головы не собьешь, короткие тулупчики, ватные штаны с кожаными заплатками на локтях и коленях. Форма выцветшая, потрепанная, у многих порвана и зашита. Только мало их: из Питера три сотни вышло, а к нынешнему дню из-за быстрых передвижений десятка полтора от усталости и болезней выбыли. А нападающих на замену выставить не так-то просто, хорошего нападающего очень долго готовят. Учат силы в поле беречь, чтобы в решающий момент на быструю передачу мяча выложить все без остатка. Нападающие – элита любой команды, без хороших нападающих никогда в жизни гол не забьешь.
Васька мой во все глаза глядит, меня локтем в бок пихает.
– Гляди, гляди – сам Медведь!
Рядом с Дмитрием Всеволодовичем – сотник Медведь, здоровенный детина, правая рука князя.
Такой богатырь, наверное, и в одиночку мяч катить сумеет.
– А вон там, слева – Мортира!
Ух ты! Точно, Петр Мортира, а рядом с ним Скороход, Жучила и Игорь Маленький. Великие игроки часто не по именам, а по особым игровым прозвищам известны. Вон еще Карпуха стоит, семечки грызет, на снег поплевывает. За семечками с товарищем разговаривает, смеется, совсем как обычный человек. Васька всех по именам знает, кому сколько лет, кто в каких делах отличился.
Мы для них, конечно, мелюзга, молодняк бестолковый. Ладно, тоже пригодимся.
– Что за людей привел, воевода? – Дмитрий Всеволодович вполголоса спрашивает. – Умеют хоть что-нибудь? Или побегут, как только немца увидят?
Я, хоть и не очень близко стою, все отчетливо слышу. Слух у меня с детства острый. На всякий случай еще и шапку невзначай снял, как будто голову остужаю.
Соломон Ярославич насупился, покряхтел, почесал бороду.
– Ребята, конечно, совсем нетренированные. Но не побегут, это точно. Народ крепкий и нетрусливый. И Петр Леонидович им сейчас такое воодушевление сделал, что, будь я помоложе, и сам бы тотчас в игру кинулся. А потом, мы люди местные, нам здесь негоже трусить или плохо играть. Мы на своей земле, а дома и деревья помогают. Вот такие дела, князь.
– На своей земле, говоришь? Ну-ну. Петр Леонидович, я чувствую, быстро нам моду на все народное и патриотическое введет. Да только в игру не патриотизмом играют, а ногами да головой.
– Чем богаты, князь.
– Ладно. Тренерское задание ты знаешь: продвинуться еще немного вперед, переночевать, а завтра расставить дозоры и ждать немца. Потом маневрами и мелкими стычками связывать его, изматывать, замедлять движение. Если противник попрет в лоб – не уклоняться, давать сражение.
– Все верно.
– Верно-то оно верно. Да только не удержит, Ярославич, твое воинство немца, ты уж извини. Не удержит, как ни крути. Тактики не знают, зоны защитные быстро занять не сумеют. Так и будут всей толпой попусту бегать, а немец всерьез и биться, скорее всего, не станет. Пойдет как будто напролом, чтобы мы все свои силы сплотили, а сам закинет мяч за спину и дальше побежит. А их защита всю твою тысячу малой силой надолго удержит. Так оно все и произойдет.
Соломон Ярославич крякнул, помолчал.
– Что задумал-то, князь? Что на уме держишь? Выкладывай.
Дмитрий Всеволодович оглянулся, приблизил голову к Соломону Ярославичу, зашептал. У того, вижу, брови на лоб полезли.
– Ох, и дерзок ты, Дмитрий Всеволодович! А ну, как не угадаем? Под суд пойдем!
– Соломон Ярославич! Это наша единственная надежда! Всю ответственность беру на себя. Ты мне верь, я игру нутром чую! Надо сегодня же всех в кулак собрать и в лоб немцу врезать! Пока народ горячий, свежий! Пока в уныние от первой полевой ночевки не впали. А я немца обойду и как только ты ударишь – нападу с другой стороны. Они, едва схватка начнется, поскорее мяч назад отвести постараются. И тут – мы! А? Если вы хоть немного немца задержать сумеете, мы мяч захватим и откатим, сколько сможем. А дальше видно будет.
– Надо бы с главным тренером согласовать.
– Когда? Петька сейчас к Москве скачет. На наш фланг только к завтрашнему утру от него сообщение получим. Самим надо действовать! Петр Леонидыч за это не укорит, я знаю! Он и сам так играл!
Сегодня! У меня прямо дрожь по спине пробежала. С утра еще дома мирным зрителем был, а уже к вечеру – в схватку. Никогда про такое даже в книгах не читал. Чудеса да и только.
Тренеры еще немного посовещались, и по всему видно было, что Дмитрий Всеволодович воеводу нашего убедил.
