355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Ширяев » Ди-Пи в Италии » Текст книги (страница 14)
Ди-Пи в Италии
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 12:59

Текст книги "Ди-Пи в Италии"


Автор книги: Борис Ширяев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Но удивительно было то, что участник трех войн, много раз раненый, георгиевский кавалер, полковник стал вспоминать не о своих доблестных подвигах, а о ротном огороде, который он, будучи еще штабс-капитаном, развел со своей ротой экономическим порядком. Как и он, и солдаты любили и холили этот свой огород.

Мирный же колхозник Андрей Иванович, никогда на военной службе не служивший, вспомнил, как он, выползши ночью из своего подполья, перед приходом немцев, закатил через окно сельсовета полную горсть рубленых гвоздей из обреза в своего колхозного активиста.

– На прощанье ему, стервецу, – в пузо!

Ну, а я вспомнил рассказ А. П. Чехова «Крыжовник». Он теперь стоит в программе средней школы и его обычно весной, перед экзаменами, прорабатывают. Закончив проработку, учитель назидательно говорит:

– Вот, видите, каков капитализм! Человек всю жизнь на приобретение собственности истратил, и в результате пришлось ему кислым крыжовником наслаждаться.

Дети смотрят на учителя и про себя думают:

– Дурак ты, дурак! Не знаешь, что за вкусная вещь кислый крыжовник! Плохо только, что на базаре блюдечко рубль стоит, а украсть его негде…

Учитель тоже думает в это время:

– Как кончу уроки, надо бежать за город на наш коллективный огород, капусту поливать… Эх, был бы свой огородик!

Эх, думаю и я, жаль, что мне далеко до Чехова! Не смогу я вот этого продолжения к его «Крыжовнику» написать.

28. Мой друг «интеллидженто»

…Барак наш, куда я попал, выписавшись из госпиталя, как на подбор, весь русский и мало того, что русский – высококвалифицированный. Обитает в нем и доктор из Умани, и экономист гигантской новостройки в Средней Азии, и главный инженер Камчатских аэродромов, и изобретатель из Праги, говорящий на восьми языках… Это все народ семейный, а в холостяцком отделении три капитана и два полковника из Белграда. В этом городе, как известно, русских эмигрантов ниже капитанского чина не бывало. Над их помещением надпись: «Самцы». По-сербски это значит, кажется, – холостяки. Западно-славянских языков я не знаю, но судя по тому, что иноки этой обители редко ночуют в ней, думаю – надпись правильная.

Зато все семейные всегда ночуют дома. Это могу удостоверить под присягой. Знаю. Перекличка идет всю ночь. Лежу, слушаю: вот наследник экономиста Феличе-Вася подал свой зычный голос… Вас удивляет его странное имя? Очень просто: два раза крестили младенца, и по-православному в нашей лагерной церкви и по-католически у итальянцев. Для верности, а кроме того, в лагере новорожденным дают полное приданое от ИРО, а уж о наших южных итальянцах, более католиках чем сам Папа, и говорить нечего: позаботятся о спасенной душе. Хотели еще к баптистам снести, но оказалось, у них не крестят.

Так вот. В ответ на православно-католические возгласы тотчас изобретательская супруга отзовется:

– Марья Петровна, уймите свое чадо!

Но экономистиха – человек новый и славянизмов не одобряет:

– Это у вас, извиняюсь, может быть, чады, а у меня даже наоборот – дитю!

Другие-прочие в эту дискуссию вступят… Ну и пойдет на всю ночь… Народ, ведь, у нас в бараке высоко интеллигентный. Кроме того, по лагерям мы все уже пятый год циркулируем и вполне вросли в ировскую демократию, даже должности хорошие занимаем: изобретатель – переводчик при директоре, инженер киношку крутит, а экономист – куда выше: продуктовый кладовщик! Сами понимаете, что это значит! Не какой-нибудь подметайло, что за 12 долларов в месяц весь день с совком по лагерю фланирует. Это самцам-полковникам подстать или там какому-нибудь профессору философии… А мы все высококвалифицированные!

Вот и утро. Дивное, ясное, блещущее утро в Италии – стране красок и звуков. Ее славные традиции и нами восприняты.

– Addio la bella Napoli… – затягивает инженерша.

– Выходила на берег Катюша… – вторит ей экономистиха.

– Журавель, мой журавель, журавушка молодой! – подхватывает пара вернувшихся из ночного похода самцов-капитанов, а из запертой ушедшим хозяином-доктором клетушки потрясающий хрип радио сообщает о ходе футбольного матча в Милане.

– Ты бы садился работать, – пилит меня жена, в «Часовой» очередной очерк пора послать, да и в «Нашу Страну» тоже…

Умная у меня жена, всегда напомнит во-время. Сажусь и пишу.

– Тут у тебя не совсем ясно, – заглядывает она мне через плечо, – смотри: «Журавель в современном понимании служит катюшей в Наполи». Проще надо, популярнее…

– Да, конечно, надо проще… Умная у меня жена, деликатная и тонкий критик. Только я лучше почитаю. Кстати, Ариадна Владимировна Вилльямс свою чудную книгу о Пушкине прислала… Такая добрая…

– Широка страна моя родная…

– Санта Лючия, а дальше не знаю.

Как это у них складно получается. А вот Тыркова-Вилльямс чушь какую-то несет: «в Шикиневе Шупкин встрелил Теспеля»… Откуда она их взяла? Ах да! Пушкин – Пестеля… Пожалуй, я лучше погуляю…

– Лоллюшка, – спрашиваю я сына, – ты целый день бегаешь, скажи, где здесь поближе тихое место?

– Очень просто, – отвечает тот, – у соседа Джузеппе в его саду.

– Но он не пустит! Там его оранжи…

– Как это не пустит, – снисходительно улыбается сын, – я его Бенно вчера нос в кровь разбил. А ты – не пустит!

– Так вы же враги теперь…

– Ничего подобного – лучшие друзья! Завтра через горы в Сорренто вместе пойдем… Собирайся!

Пришли, и Бенно отпер нам ворота. Хотя на нем была только одна штанина и умывался он, вероятно, в последний раз лишь в день Всех Святых, при их общей помощи, т. е. месяцев пять назад, но его протекция стоила больше, чем письмо Леона Блюма о реквизированных липарийцах. После нескольких его слов, вернее, шипения с присвистом, именуемого неаполитанским наречием благородного языка Тассо, папа Джузеппе поставил на землю корзину со свежими синеватыми фигами и произнес почти по-итальянски:

– Пер пьячеге, синьор джорналисто, весь мой сад ваш! Вы можете отдыхать в нем, гулять, вдохновляться вашими высокими мыслями и писать… Жест, сопровождавший эти слова, был достоин Людовика XIV, показывающего Версаль инфанте Кастильской.

– Даже писать! Вы добрее, чем Сан Пьетро у райских дверей, расшаркиваюсь я, загребая ногой историческую пыль Везувия. В Италии, ведь, все историческое. Штаны падроне Джузеппе – на этот раз обе штанины – явное тому доказательство. Могу я поместиться в том углу, в тени ваших чудных оранжей?

– Всюду, куда ведет вас ваше сердце, но там Интеллидженто (Интеллидженто по-итальянски употребляется в значениях умный, мыслящий, сознающий.).

– А он, этот интеллигент, очень много поет? – спрашиваю я упавшим голосом.

– Синьор-иностранец, – снисходительно улыбается потомок Данте, – он не знает, что в Италии поют величайшие артисты мира, а ослы ревут… Мы назвали его Интеллидженто, т. к. он исключительный, гениальный осел, он знает все дороги в округе, свое место на базаре в Ночеро и ревет только тогда, когда хочет кушать… Ну, разве он не достоин этого имени?

– О, безусловно! – искренно восхищаюсь я, грацие, синьор! Бежим, Лоллик! После обеда мы здесь!

Обед в нашем бараке мало чем отличается от раута всей Ассамблеи ОН. Меню, правда, несколько короче, но зато политическая настроенность много полнее и напряженнее.

– Петр Семенович, слышали? – кричит со своего конца продуктовый экономист. – Папа Римский со Сталиным союз заключил!

– Не может быть!

– Достоверно! Мне один серб говорил, а он от итальянца узнал, тот по радио слышал. Даже соответствующую булку Папа выпустил.

– Может быть, буллу? – робко вставляю я.

– Много вы понимаете! Раз я говорю – верно. Сам от чеха слышал.

– Значит, ватиканские подарки кончились! – вздыхает мать православно-католического младенца. – Чтоб ему, Сталину, черт…

Непредвиденный инцидент нарушает порядок дня. Котенок камчатской инженерши нарушил территориальный суверенитет пражского изобретателя. Комиссия в составе доктора, экономиста и двух самцов подтвердила явные доказательства под его кроватью. Инженерша негодующе пронеслась с ведром и тряпкой, но обсуждение продолжается.

– Да, вытерла, но запах-то остался, – негодует изобретатель.

– Возьмите мятных капель в амбулатории, да и все тут! Прысните весь флакон, благо бесплатные…

– Дело не в бесплатности! Я сам тысячу лир дам! Дело в принципе…

– Есть о чем говорить!

– Нужно говорить! Можно еще многое сказать! Воздух-то один во всем бараке… заинтересована общественность! Русская свободная антисоветская общественность… Поймите!

Но я уже поел. Торопливо рассовываю по карманам карандаши, табак, очки… бегу, но на пороге меня перехватывает потягивающийся изобретатель-переводчик.

– Борис Николаевич, дайте «Нашу Страну» почитать от нечего делать после обеда. Вы сегодня получили.

– Сколько я вам уже говорил, Петр Семенович, я коммерческий представитель «Нашей Страны» и еще четырех газет… Подпишитесь – получите!

– Подпишитесь! Это 250 лир в месяц! Откуда у меня деньги!

– Да, ведь, вы 24 тысячи как переводчик получаете… на всем готовом!

– Мало ли что… Вы сами говорили, в Риме триста оседлых русских семей, а подписчика – два… Они там и сто тысяч получают, собственные магазины имеют… На газету тратиться, это, сами понимаете, непроизводительно… Дайте хоть «Часового»…

– И «Часового» не дам!

– Это называется русский человек, – презрительно бросает сбоку экономист, – русской идее служите, а русским людям помочь не хотите…

– Да какой-же вы русский, – начинаю злиться и я, – записаны вы украинцем, а жена – балтийкой… На нее и ашшуренс в США получили… Ну, и читайте свою ридну мову.

– А коли я на ней ни гу-гу! Записан, верно, это – тактика. Но в душе я руссее вас… Да-с. А вы Сталину служите, свободного русского слова нас лишаете…

– Лоллюшка, скорее!.. – ору я и вылетаю пулей. Позорное бегство сталинского клеврета…

…Но мы уже в саду. Сделать стол из старых ящиков – одна минута. Я сажусь и пишу… пишу…

О ты, Италия, подлинно благословенная Богом страна! Твои небеса всегда ясны! Не видишь, как окутывает землю твой тихий вечер… При свете этой огромной оранжевой луны, кажется, и читать можно.

Я блаженно вытягиваюсь… Единым духом – целый очерк! И никаких Шупкиных, журавливых Катюш или другой подобной экономики в нем не оказалось. Молодец ты, Алымов, поработал ты сегодня… на службе Сталину… Но кто же похвалит тебя за труд?

Мягкое теплое дыхание касается моей щеки. Я оглядываюсь.

– Это ты, мой новый друг Интеллидженто? Ты пришел пожелать «бона ноте» твоему русскому «амико»… Ты понимаешь меня? Твои длинные серые уши шевелятся, и я уверен, что понимаешь. Ты уже доказал это, милый, простой, обыкновенный неквалифицированный осел, знающий свое место на базаре, доказал тем, что целые долгие полдня не сказал ни одной глупости, ни одной пошлости, не сделал ни одной гадости, никого не обругал агентом Сталина, не попытался воровски воспользоваться самоотверженным трудом другого такого же изгнанника… извини, ошибся… осла. Ты был очень деликатным соседом, amico mio, ни разу не заревел… Я уверен, что ты не понес бы крестить в двух церквах своего осленка и не отказался бы от своего ослиного имени… Даже ради ашшуренса в США…

И ты достоин его, своего имени, мой Интеллидженто. Ты носишь его честно и по праву. Buona notte!

29. Иван-Царевич

Мы живем в эпоху контрастов. Не только политических, социальных и экономических, но и бытовых, повседневных, глубоко личных, порою интимных. Обычное, безусловно возможное часто делается абсолютно недостижимым. Так, например, в первый же день войны с Финляндией по всему Советскому Союзу разом исчезли все спички, и купить хотя бы одну коробку этого общедоступного товара стало абсолютно невозможным. Простейший акт закуривания папиросы превратился в сложную проблему. В Ставрополе, где я жил тогда, мне приходилось, закрутив вертуна вечером, ждать с ним до утра или совершать ночные прогулки по сонным улицам в надежде встретить запоздавшего гуляку с папиросой.

Но и невозможное тоже становится порой возможным. Если бы двадцать пять лет тому назад, то есть 14-го ноября 1925 г. в снежную метель на Соловецкой каторге мне сказали бы, что через четверть века в городе Риме я буду представлен Главе Династии, Наследнику Престола Царства Российского, я рассмеялся бы над этой абсолютной невозможностью.

Это невозможное – теперь очевидность.

Я иду с А. Н. Саковым по одной из тенистых тихих улиц Вечного Города к старинному палаццо, в котором остановились приехавшие в Рим Великий Князь Владимир Кириллович и Его Августейшая Супруга.

Мне хочется ущипнуть себя:

– Не сон ли?

Нет. Не сон. Явь. Осуществленная невозможность.

***

До Сочельника 1942 г. я вообще не знал о существовании Великого Князя Владимира. Последнее, что промелькнуло о Династии в советских газетах было короткое сообщение о кончине его Августейшего отца. Потом все смолкло. Ничего не говорили о нем и немцы. Даже близко сошедшиеся со мной офицеры на вопрос об оставшихся русских великих князьях упорно отмалчивались.

– Да, кто-то из них жив… Кажется, живет в Америке… а может быть, во Франции. Не знаем точно.

Лишь в Рождественский Сочельник подвыпивший «русский немец» рассказал мне о браке великой княжны Киры Кирилловны с одним из внуков Вильгельма Второго и о том, что у нее есть брат. Больших подробностей я добился лишь через год, будучи уже в Берлине.

Немцы имели основание молчать об этом имени. Их осведомленность о настроениях масс России была далеко не так слаба, как это принято изображать теперь. Хромало не само осведомление, но использование его, подавляемое тенденциозной предвзятостью. Но в данном случае они ясно видели, что идея свободной суверенной России тесно связана в сознании масс с принципом Русской Монархии, что оба эти представления неразрывны, и одно имя живущего где-то Наследника Российского Престола, один звук этого имени разбудит стремление к свободе среди тех, кто, подавленный и обессиленный тридцатью годами беспросветного рабства, уже готов всунуть голову в немецкий хомут и видит в этом хомуте спасение от другого, во много раз более тяжкого ярма.

Ошибаться в этом случае немцам было бы трудно. Народ смутно, стихийно, часто неосознанно, но лишь эмоционально ждал появления своего Ивана-Царевича, связывая с его образом свои надежды и упования, свою судьбу; искал его имени и ждал от него, от этого неведомого, разрешения мучительного для него вопроса:

– А дальше что будет?

Девушки южно-русских пригородов, пересмеиваясь с немецкими солдатами, учили их петь растекшийся по всей Украине куплет:

 
Огурчики зеленые,
Редиска молодая.
Гоните, немцы, Сталина,
Давайте Николая…
 

По деревням снова заструились легенды о какой-то спасшейся царской дочери, вышедшей замуж за американского миллиардера, и «царском племяннике», якобы полковнике германской армии. Называли даже его полк, ссылались на очевидцев, с которыми он якобы разговаривал и обещал, что «придет время…»

Гестапо не ошибалось, угадывая под этими разрозненными признаками политического мышления народа его волю к сопротивлению поработителям.

Все это проносилось в моей голове, когда мы шли по тихой вечерней улице Рима. Перед моим мысленным взором вставали один за другим кадры разбросанного по прожитому тридцатилетию фильма.

Вот сумрачная, строгая Соловецкая дебря, а по ней мерною поступью шествует такой же строгий и сумрачный богатырь с тяжким бременем ядреных бревен на могучем плече. Это Петр Алексеевич – «Уренский царь», истово «посаженный на царство всея Уреней» мужиками этой волости в смутном 1919 году, на защиту их, крестьян, от лихой, безбожной и грабительской советской власти. (Уренская волость Костромской губернии. Избрание ее царя – подлинный факт, описанный мною в повести «Уренский царь», «Возрождение», № 11. 12, 13.)

Думает свою державную мужицкую думу «царь» Петр Алексеевич и не ведает того, что привела его сюда, на остров страдания и подвига, вековечная русская сказка, неизбывная мечта о благодатном, благословенном Иване-Царевиче.

Фильм памяти крутится дальше, и сизые Соловецкие ели уступают место сочной зелени чинар и карагачей. Я сижу под одним из них на узорном ковре. Время действия – конец НЭП-а. Место – Ташкент, махаля Мерганчи, близ старой Шейхантаурской мечети. Мой хозяин, почтенный аксакал крупного базара, Молла-Агбар, в молодости джигит Скобелева. Мы большие друзья, и сегодня, 14-го мая, я приглашен им на особо торжественный дострахан. На ковре сласти и чеканный восточный чайник, но Молла-Агбар наливает на этот раз из него зеленый кок-чай не в обычную расписную пиалу, а в фаянсовую кружку и с низким восточным поклоном подает мне.

На кружке – двуглавый орел. Это коронационный подарок. Молла-Агбар раздвигает ворот халата и показывает серебряную медаль.

– Смотри! Сам Император, Ак-Падишах Николай дал мне ее! Смотри!

– Ты был на коронации, Молла-Агбар?

– Я был там, потому что… – из-за ворота почтенного муллы и аксакала появляется серебряный крестик на черно-желтой ленте, – потому что Скобелев мне его дал. Сам Скобелев. Генерал. – Ах-пах-пах! – причмокивает с восхищением мулла, – что там было! Все народы преклонились пред Ак-Падишахом! Все народы! Я видел.

– Да, так было, достойный мулла!

– И так будет. Я знаю, – уверенно отвечает Агбар.

– Откуда ты можешь знать?

– Один святой человек сказал. Очень святой и мудрый. Он все знает.

– Где он? – спрашиваю я.

– Ты не знаешь. Далеко. За Ошем, в горах. Очень святой челавек. Целый день Коран читает.

…И в далеком Тянь-Шане брезжит твой образ, Иван-Царевич…

А вот придонская степь под Воронежем, куда в году 1934-м завели меня тропы затравленного волка. Я в избе, уцелевшего от голода колхозника Семена Сергеевича, тоже моего друга. Пьем мы не чай, а принесенную мною водку и закусываем луком с огорода Семена Сергеевича. Хлеба у нас нет и хмелеем быстро. Семен Сергеевич роется под печкой и вытаскивает из тайничка что-то завернутое в тряпицу.

Развернул и показал мне серебряный рубль.

– Две оцвы за него дал! Две овцы, а он того стоит!

Ничего особенного в этом рубле нет. Он – юбилейный трехсотлетия Дома Романовых, с двойным профилем царя Михаила и Государя Николая Второго. Мало ли таких было выпущено.

Но Семен Сергеевич, колхозник, другого мнения об этом рубле.

– Две овцы за него отдал, а не жалею! Придет время, он знаешь что потянет? Он знаешь какой? Я его в Богучаре у знакомца выменял, а к нему он от пленного пришелся. От нашего, какой из французского плена ехал. Вот какое дело. Вышел к ним, то есть к нашим пленным в некоем городе Государь, значит, наш Царь Николай и говорит:

– Терпите. Придет время, и я к вам вернусь. А поколь этому времени наступить, вот вам по памятному рублю, как вы есть русские мои геройские солдаты. Тайно храните, и в свое время вам воздастся. Вот он какой, этот рубль! Стоит он пары овец? Как думаешь?

Спорить с колхозником Семеном Сергеевичем и доказывать ему обычность юбилейного рубля бесполезно: переубедить его невозможно. Да и не стоит. Зачем отнимать у этого вконец изголодавшегося и исстрадавшегося русского мужика его единственную радость мечты и надежды?

Фильм памяти крутится дальше. Не пересказать всех его быстро сменяющихся кадров. Он вступает уже и недавнее, пережитое, как кажется только вчера.

Совхоз Демина. Хутор под Ставрополем. Только что пришли немцы, и мы, служащие совхоза, сбросив маски, обсуждаем грядущее «завтра».

– Что будет?

Комбайнер, оказавшийся беглым из Колымы казаком, готов примириться с господством пришельцев.

Пусть властвуют они! Пусть берут хоть половину плодов его труда! Был бы лишь «порядок», уверенность в том, что другая половина все-же останется, уверенность в завтрашнем, хоть нищенском, но спокойном дне… Устал он, казак, ох, как устал!

А перед внутренним взором кладовщика, мужика-тамбовца, тоже раскулаченного и беглого, проносится дивный образ Царевича на его ковре-самолете…

– Ну, а такой власти, как при царском режиме была, своей, значит, русской, не установим? Нет? Чтобы для себя, а не для немца? Нет?

Ковер-самолет подхватывает и меня. Мы несемся над реками, полями и лесами…

Теперь фильм крутится в совсем уже близких днях, на берегу лазурного Неаполитанского залива.

– Смотрите вон на ту скалу, Александр Иванович, – указываю я своему собеседнику – шахтеру из Донбасса, – видите остатки старой башни?

– Там? Вижу. А что? Мало ли здесь развалок?

– Это для нас, русских, особенные. В них, то есть в замке этом, скрывался лет двести с лишним тому назад Царевич Алексей. Сын Петра Первого.

– С чего-ж он туда попал?

– Убежал от гнева царя-отца.

– Ну, а потом опять в Россию вернулся?

– Вернулся и погиб.

– Значит, тоже вроде как бы первый Ди-Пи был…

– Не первый, пожалуй, но вроде…

– Так-так… И с царскими сынами такое бывало. Мы замолкаем, и каждый думает свое, но оказывается, что наши мысли текут по одному и тому же руслу.

– Погиб, говорите. Значит, не смог царские обязанности сполнять, – рассуждает вслух Александр Иванович. – Трудно это. Верно. Тяжелая профессия и опасная. По истории выходит – из десяти императоров пятеро убиты. Хуже штурмового батальона профессия. Каким человеком нужно для нее быть? Каким? А? Можно сказать, сверхжертвенным?

– В этом-то и смысл царского служения, Александр Иванович.

– Ну, а вот теперешний-то великий князь пойдет на то? Как думаете?

– Раз принял на себя, – так пойдет.

– Это так вы говорите. Со слова. А для этого самого, чтобы понять, человека самому видеть надо, чтобы в личности убедиться.

– Бог даст, увидите.

– Вы, может, и увидите, а я нет. Я завтра в Австралию уезжаю. Оттуда не увижу. (Этот разговор с шахтером Александром Ивановичем я напечатал в очерке «Своя русская линия» в газете «Наша Страна» и через полгода получил из Мельбурна от самого Александра Ивановича письмо с благодарностью за ответ на волнующие его душу вопросы. Б. Ш.)

Последний кадр этого фильма о живущем в сознании русских людей грядущем Иване-Царевиче – не на экране памяти. Он здесь, в реальности, во мне и передо мной. И сам я в нем.

Мы стоим у входа в палаццо, где временно поместился Великий Князь Владимир Кириллович, Глава Династии.

Мне, соловецкому каторжнику, подсоветскому бродяге, истоптавшему тысячи верст волчьих троп российского безвременья, дано одному из многих миллионов жаждущих видеть воочию Ивана-Царевича, увидеть его подлинного, живого, из крови и плоти, а не тень, не отблеск его, не свою мечту о нем.

Бог безмерно милостив ко мне.

Мы входим в палаццо.

***

Говорят, что первое впечатление о человеке всегда самое верное. Так это или нет, я не знаю, но твердо уверился по опыту, что первое впечатление всегда бывает самым глубоким и ярким.

Первым, что я ощутил, взглянув на входящего в приемный зал Великого Князя, было осознание огромной спокойной силы, разлитой по всей Его фигуре, чувствующейся в Его уверенной, несколько медлительной поступи, струящейся в Его вдумчивом, испытующем взгляде.

Второй моей мыслью было:

– Как похож на Александра Третьего! Добавить лишь бороду и прямо портрет его, такого, каким он был еще Наследником во время Русско-Турецкой войны.

Пока Н. Э. Вуич представляет меня Великому Князю, мы оба внимательно осматриваем друг друга.

– Вот он какой, «человек оттуда», бывший концлагерник, – как мне кажется, думает Великий Князь.

– Вот он, тот реальный Иван-Царевич, о котором думают, не зная даже его имени, которого ждут миллионы, оставшихся «там» моих братьев, ждут и жаждут, не ведая даже, существует ли он в реальности, – думаю я.

Признаюсь моим читателям: мой опыт общения с высокопоставленными особами очень невелик. В далеком прошлом я был вольноопределяющимся в том гусарском полку, которым командовал великий князь Михаил Александрович. Раз даже он похвалил меня за лихую вольтижировку и я ответил:

– Рад стараться, Ваше Императорское Высочество!

Это все.

Но даже и тогда брат Государя был для меня прежде всего только командиром полка, только одним из членов Великой Фамилии, не несущим на себе какой-либо особой исторической миссии.

Теперь – иное. Я стоял перед человеком, которому рано или поздно предстоит взять в свои руки кормило моей измученной Родины, вероятно, в самый трудный, самый тяжелый момент ее жизни, когда сигналом, призывающим Его туда будет SOS, выкрикнутый сотнею миллионов до конца исстрадавшихся людей. Я стоял перед реальным, живым человеком, которому предстоит воплотить в себе вековую мечту народа о победившем злого Кощея светлом Иване-Царевиче.

Мудрено-ли, что я чувствовал себя несколько связанным?

Но это длилось лишь пару минут. Простота обращения Великого Князя, обаяние нежного бархатистого голоса Великой Княгини разом дали мне возможность быть самим собою, без какой-либо маски, какого-либо напряжения, принуждения себя.

Это была не аудиенция, не официальный прием, а простой, прямой и откровенный разговор двух разом ставших близкими и понятными друг другу людей. Но удивительно было то, что я, – старый газетный волк, проинтервьюировавший на своем веку множество лиц всех видов, рангов и состояний от Надир-Хана Афганского, проезжавшего через Ташкент по пути к Трону Эмиров, до Васьки Драгуна, бандита, соловецкого смертника, за час до его увода на казнь, я, считавший себя опытным интервьюером, тут оказался на положении интервьюируемого.

Разговором всецело управлял Великий Князь, порою задавая мне вопросы, порою наводя, наталкивая меня на выводы и сообщения. Я почувствовал это с первых же слов и чем дальше, тем все более и более убеждался в том, что каждый Его вопрос не случаен, что он звено в цепи, протянутой по ясному для спрашивающего плану.

Великий Князь то искал подтверждения уже известного Ему, то заполнял пробелы в своем представлении о том, что происходит «там» за непроницаемым железным занавесом.

Из этих вопросов было ясно видно, насколько Его осведомленность о современной России шире и глубже, чем представления о ней тех, кто, просидев четверть века в своей парижской или нью-йоркской квартирке, безапелляционно и «безошибочно» разрешает сложнейшие моменты жизни народов СССР.

Осторожность в выводах и решениях, крайняя осмотрительность и предельная вдумчивость – основные черты Великого Князя Владимира Кирилловича, определенно выявленные Им в полуторачасовой серьезной беседе.

Он много знает и хочет узнать еще больше. Он ясно видит огромные сдвиги, произошедшие в массах народов России за это, равное трем векам, тридцатилетие. Он знает, что эти народы уже не таковы, какими видел их Его почивший Родитель, не таковы, какими представляет их по привычке большинство «старой» эмиграции, не таковы, какими описывали их даже правдивые и чуткие писатели дней минувших…

Где же тот новый «аршин», с которым можно и нужно подойти к Новой Грядущей России? Кто даст его Главе славной, великой Российской Династии? Не на нас ли «новых» и «новейших» лежит долг ответа на эти вопросы Великого Князя?

Он обладает способностью «раскрывать человека». Я чувствую это на себе. Через десять минут от моего стеснения уже нет и следа. Мне тесно в рамках «этикета», как я его себе представляю.

Будь, что будет! Я становлюсь окончательно самим собой, вскакиваю с кресла, жестикулирую, представляя в лицах тех, о ком рассказываю.

Исполняющий обязанности церемонимейстера Н. Э. Вуич знает меня давно и будет снисходителен. Но сам Князь? Но Его Августейшая Супруга?

Я с волнением взглядываю на них. Слава Богу! Во внимательном, вдумчивом взгляде Главы Династии я читаю, что именно этого полного «раскрытия» Он и хотел, а ласковая улыбка на прекрасном лице Великой Княгини ободряет меня еще больше.

Как быстро пролетают полтора часа! Сколько еще хотел бы и мог бы рассказать я о людях живущих «там»… но Великий Князь и так просрочил полчаса, предназначенных для другой встречи. Нужно откланиваться.

Тихий аристократический квартал Вечного Города, где не слышно ни авто, ни трамваев, снова принимает нас в свою лиловую полутьму.

Вот какой он, Иван-Царевич, – подвожу я итог своих впечатлений. – Итак… Сила? Есть. Большая внутренная духовная сила. Она видна. Любовь? Есть. Она чувствовалась в каждом вопросе. Глубокая, крепкая любовь. Знание тех, к кому Он призван притти? На это трудно ответить после всего одной лишь встречи, но стремление, явно выраженное движение к этому знанию высказано ясно и определенно. Раз так, придет и познание… «Аршин» будет найден тем, кто его ищет. Он – «перо Жар-Птицы», рассеивающее и побеждающее тьму.

Любовь и сила не могут не дать его Иван-Царевичу!

***

В лагере Пагани, куда я возвратился после двухдневной поездки в Рим, тайна органически не выживает. Да я и не делал тайны из цели своей поездки.

Тотчас же по приезде мой картонный параван подвергся штурму. В качестве передового отряда в него вступили оба мои коллеги, и экс-сербский конституционалист и экс-советский экс-марксист. Их сопровождала особа женского пола и мужской внешности, выполнявшая у нас в лагере функции цензора нравов и арбитра хорошего тона. Судя по ее рассказам, она была близка ко Двору во время оно, а там Бог знает…

– Ну-с… – атакует меня Барабанов, – каковы течения в звездных сферах? Доросли ли мы до конституции английского типа или все еще пребываем в первобытно-самодержавном состоянии?

– Великий Князь не обсуждал со мною столь глубоких вопросов, и я не смогу информировать вас.

– Жаль. При гарантии демократической конституции наша поддержка была бы обеспечена.

– Относительно английской конституции вы лучше с Селиверстычем поговорите. Каково его мнение и кого они поддержат!

– Кто это они?

– Колхозники.

– А, чернозем? Ну, он так черноземом и останется! Решать будем мы, интеллектуалы. История учит нас, что при всех переворотах роль эмиграции…

– Ну, и решайте себе на здоровье! – перебиваю я его трескучие сентенции.

– Спорить можете после, – прерывает нас некогда близкая ко Двору мужеподобная дама. – Я спешу. Скажите мне лучше, как была одета Великая Княгиня?

– В темном платье, а подробностей не помню.

– Самого интересного и не помните. Были на ней драгоценности?

– Может быть. Не заметил.

– Куда вы смотрели? – строго басит дама. – Ну, интересна она, по крайней мере?

– Очень. Больше того – обаятельна.

– У вас, мужчин, каждая юбка обаятельна…

– Меня вы в этом вряд-ли обвините, – оправдываюсь я. – Я во всем лагере ни одну женщину интересной не считаю.

Дернул же меня черт ляпнуть эту фразу! По лицу своей собеседницы я вижу, что у меня появился новый непримиримый враг…

– Ну, а вы о чем пришли меня спросить? – обращаюсь я к бакинскому коллеге, когда мы остаемся вдвоем. – Буржуазная английская форма правления вас не интересует. Об отношении Великого Князя к марксизму, что-ли?

– Бросьте шутить, – отмахивается экс-марксист, – Я же откровенно говорил вам: марксизм послал к черту еще в СССР, а другой догмы у меня нет. В голове кавардак какой-то…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю