Текст книги "Отрицание отрицания"

Автор книги: Борис Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Забор проходил в аршине от стены. Надо было прыгать, но как? Если головой вперед, то не получится, в лучшем случае она повиснет на заборе. Значит, надо прыгать ногами вперед. Во что бы то ни стало, вперед ногами, сильно оттолкнувшись ими от стены.

Значит, надо вылезать так, чтобы оказаться спиною к забору. Потом повиснуть на руках, оттолкнуться ногами от стены и во что бы то ни стало упасть за оградой. Даже падая при этом на спину. Там – бурьян и какие-то низкие кусты, они спружинят, и удар будет смягчен.

Стоп. Свобода без денег – не свобода. Попрошайничать – не для нее, да и не даст никто. Россия озверела от крови и оглохла от расстрельных выстрелов надолго. В лучшем случае – задержат и донесут… Значит, сначала надо раздобыть денег. Хотя бы немного, на первое время.

Опять кинулась в кабинет. Поискала почему-то в шкафу, потом – на полках. Нигде ничего не было. Стала искать в столе, но в открытых ящиках хранились только какие-то бумажки, истории болезней, справки. Не то, не то… Кое-как взломала закрытый на замок ящик стола.

Там лежал браунинг и целых пять червонцев. Схватила, затолкала за пазуху вместе с браунингом, снова бросилась к окну. Вылезла из него, как было задумано: спиной к изгороди.

Вряд ли ей удалось бы проделать все это, если бы она с детства не занималась спортом. Скакала на лошадях, прыгала со скакалкой, лазала по деревьям. А самое главное, не боялась. Желание обрести свободу, вырваться из психушки было настолько сильным, что подавляло всякий страх в ее душе. Она сумела вылезти из окна спиною вперед, сумела уцепиться за нижнюю раму, сумела изо всех сил оттолкнуться ногами и …

И, перелетев забор, упала в бурьян, который и вправду ослабил удар. Вскочила на ноги, накинула юбку и, пригнувшись, бросилась к лесу. И остановилась только тогда, когда скрылась в кустах. Там отдышалась и достала справку, которую ей сунул в карман доктор.

Справка была выдана на имя беженки из Орловской губернии Агафьи Силантьевны Кузнецовой, прошедшей медицинское освидетельствование в психиатрической лечебнице.

24.

А штабс-капитан Вересковский все еще отращивал бороду в ожидании, когда появятся подходящие документы. Он твердо решил прорываться на казачий юг, мнения своего не менял, и Анечка только теряла время, убеждая его не поступать слишком опрометчиво.

Беда была в том, что ей не случалось влюбляться. Конечно, были увлечения, которые она по молодости принимала за любовь, но они проходили почти безболезненно, оставляя в душе лишь смутное желание любви, от которой теряют голову и себя самою. Но она всю жизнь прожила подле госпиталей, вдали от центра города, где вечерами гуляли по Блонью, а военный оркестр играл марши и задумчивые русские вальсы. Всего этого Анечка была лишена, а закончив Мариинскую гимназию на Большой Дворянской, вообще не бывала в городе. Не случалось бывать, как не случилось и влюбиться без памяти.

И вдруг – эта встреча с энергичным, безумно смелым капитаном Вересковским. Его отчаянная атака самой цитадели Смоленского большевизма, его яростное сопротивление, его презрение к уже победившим толпам вчерашних сермяжных солдат, внушали ей уважение, граничившее с восторгом. И даже его постоянная сдержанность и безулыбчивость волновали ее, помнившую капитана совсем иным во время их прогулки по древнему городу. Но сейчас он был весь в себе, скупо поддерживая застольную беседу, которую всегда с привычной неохватностью интересов вел Платон Несторович.

– Великие нации смертны, как смертны все живые образования. Это – некий бульон, в котором существует данный народ, вначале пожирая соседей и вообще более слабых, а потом, если сумел приспособиться – вырабатывает нечто, что можно менять у соседей. И все равно рано или поздно наступает коллапс и, как следствие, самоуничтожение.

– Полагаете в настоящем начало конечного забега России? – как-то уж очень безразлично спрашивал Верековский. – Этакого динозавра не сломит никакой коллапс, уважаемый профессор.

– При одном условии. Если динозавр приспособится и начнет поставлять на рынок не только солдат революции, а что-либо полезное, ему ничего не грозит. Но если поставки вдруг прекратятся, он начнет переваривать собственный хвост. Не согласны?

– Кто его знает. В России все возможно, кроме демократических реформ. Их не воспринимает наш менталитет.

– Вот их-то я и имею в виду. В чем, по-вашему мнению, заключена загадка, почему народные массы, не размышляя, ринулись за большевиками? Да в том, что их устраивал основополагающий лозунг обещанного царства социализма: от каждого по способностям, каждому по потребности. Вот это Россию устраивает полностью, землю она ковырять не очень-то любит, а перекуривать – с нашим полным удовольствием. Вы скажете, а как же с энтузиазмом масс? А никак, его нет, не существует он в природе в виде, так сказать, насущной потребности взрослого человека. Молодежь – да, она склонна слышать рев труб, гром литавр и цимбал, но взрослый человек жив семьей своей, в семейной тишине и спокойствии. То есть, в гармонии, а не в грохочущем энтузиазме. Детей исстари в гармонии воспитывают, и церковь эту гармонию всячески поддерживала. Храм Божий – особенно на селе – был спасением от громкого мира, от всяческих свершений, которые необходимы для будущего царства всеобщего равенства удовольствий, но отнюдь не равенства труда, потому что труд не может быть равным. Не может изначально, ибо в нем заключено творчество.

– Извините меня, но я утратил суть, – вздохнул Александр. – Может быть, не вовремя задумался.

– А суть в том, что при такой искусственной организации труда динозавр рано или поздно начнет пожирать себя. То есть, торговать собственными недрами, а не воспроизводимыми товарами, как то делают развитые страны.

Разговор шел вяло и неинтересно, и Анечка сердилась на отца. Не только потому, что он его начал, сколько из-за того, что Голубков задерживал Александра, тем самым отнимая его у нее. У Анечки весьма высоко проявлялось чисто женское чувство собственности, в особенности, если мужчина ей нравился. И отец не мог не знать, что он ей нравится, а поди ж ты, упрямо держал его, а время текло и текло…

– … Грубость для русского человека – акт самоутверждения. Утверждения за счет унижения другого…

Дальнейшим разглагольствованиям помешал звонок в дверь. Платон Несторович сразу замолчал, но не забеспокоился, а с удовлетворением сказал:

– Открой дверь, доченька. Видимо, это из милиции, так что вы, милостивый государь, временно удалитесь.

Анечка подождала, пока капитан скроется в коридорчике, который вел в морг. Там был запасной выход. А как только Александр вышел, тотчас же открыла дверь, искренне удивившись при этом:

– Вот уж кого не ждали!

Вместе с нею в гостиную вошел прапорщик Богославский, одетый почему-то в темную одежду дьячка.

– Выгнал меня дядюшка мой, – сказал он, поклонившись. – Изыди, говорит, и сам спасайся. Кругом одни красные, а я и на воротах храма собственного распятия не желаю. Справку, правда, дал, будто дьячок я его прихода.

– Это упрощает задуманное, – улыбнулся Платон Несторович. – Позови капитана, Аничка.

Александр очень обрадовался внезапному появлению боевого товарища. Однако радость свою привычно сдержал, лишь крепко пожав ему руку.

– Мне случайно удалось узнать, что на лесопилке будто бы готовят баржу с досками для сплава на Рославль, – сказал прапорщик. – Если бы ночью пробраться к ней и залезть…

– Ждать, – отрезал Платон Несторович. – Терпеливо ждать, вот в чем основная задача.

– Чего ждать? – сердито спросила Анечка. – Сейчас темно и, кажется, пока тихо.

– Ждать милиции, доченька. У капитана нет документов, а без них ныне и шагу не ступишь.

– А причем тут милиция? – Анечка недовольно дернула плечиком. – Она уже сплошь большевистская.

– Потому-то и процветает бандитизм, – вздохнул патологоанатом. – А трупы убиенных милиция доставляет для вскрытия, таков порядок. И я жду подходящий материал для капитана.

– В каком смысле? – усмехнулся Александр.

– В смысле подходящей фактуры и документов, капитан. Как правило, эта красная милиция документы не отбирает, чтобы поменьше было возни, что ли. Получают от меня справку о смерти, составляют акт и отряжают команду из содержащейся в тюрьме интеллигенции на похороны. Террор весьма упрощает жизнь, почему он и неизбежен при власти дилетантов.

В начале своей деятельности Советская власть официально именовала босяков, мелкое жулье, воров, хулиганов и прочее отребье «социально-близкими», взваливая на них всю работу по разгрому интеллигенции. Тогда и был брошен в массы лозунг «Грабь награбленное!», а когда городская и сельская босота с удовольствием исполнила призыв, с грабежами и разбоями стали бороться, но как-то вяло и не очень охотно. Милиция была нацелена на криминал организованный, угрожавший самой власти, а не каждому гражданину в отдельности. Да и прицел-то был какой-то странный, будто милиция все еще ожидала возврата к помощи «социально-близких», а потому и не решалась рубить под корень.

– Если засветло не придут, значит, до утра можно спать спокойно, – сказал Платон Несторович. – Не любят они Покровки.

– Почему? – вежливо поинтересовался Богославский.

– Говорят, бензина мало, а на лошадях – далеко. А на самом-то деле местных побаиваются. Оружия раздали всем, кто просил, центр далеко, а у нас на Покровке народ дружный.

– Может, нам тоже следует поберечь керосин? – вдруг спросила Анечка. – Прапорщик с документами переночует дома, а капитана я провожу на сеновал и завалю сеном.

– Откуда у нас сеновал? – удивленно спросил патологоанатом. – Уж чего-чего, а этого у нас доселе не было.

– Я… – Анечка смутилась, так и не научившись обманывать отца. – Я спросила разрешения у соседей, и они не возражают. У Квашниных, у которых корова.

– Лучше посумерничать перед пыхтящим самоваром, – мечтательно сказал Платон Несторович: ему хотелось немного повыступать перед столь редкой аудиторией. – Летними вечерами наши предки очень любили подолгу, до полной темноты сидеть без света. В сумерках все женщины казались прекрасными, а мужчины – идеальными. И непременно рассказывали ужасные истории про вампиров, вурдалаков, оборотней, кровавых разбойников. И это было совсем не страшно, потому что было, что защищать, и было, кому защищать. И мы, как в старые, добрые времена…

– Не было, а казалось, – сердито перебила Анечка. – Сейчас сумерки не в гостиной, а по всей России, и страшные сказки уже не нужны даже детям. Все и так живут, пригнувшись от страха. Даже доблестная красная милиция, так и не посетившая нас.

– Может, в городе вообще перестали убивать? – предположил прапорщик Богословский. – Хотя это слишком оптимистическое предположение для современных сумерек.

Анечке не нравилась эта никчемная сумеречная беседа, потому что она твердо решилась. Сегодня же, без всяких отсрочек, почему и возник некий сеновал, который принадлежал неизвестно кому, но уж никак не Квашниным. Отец прекрасно понял ее, но кроме дочери у него никого не было. Да, он понимал, что однажды его Анечка найдет своего мужчину, боялся этого, ревновал, а потому и выдумал это сумерничание. Все отцы ревнуют своих дочерей, но у Платона Несторовича эта ревность была болезненной до щемящего сердца. Уж слишком он был одинок.

– … Да, рецепта сейчас никому не пропишешь…

– Все! – собравшись с духом, решительно сказала Анечка. – Милиция не явится, а завтра господа офицеры могут отправиться в путь трудный и опасный. А потому я увожу капитана с собой, а прапорщик остается, как человек легальный.

– Был человек разумный, стал человек легальный. Кардинальное изменение общества при Советской власти, – вздохнул Голубков. – Видимо, Аничка права. Пора баиньки.

Анечка увела Вересковского. Голубков помолчал, похмурился, повздыхал, подумал и принес колбу спирта и два стакана. Плеснул по половинке, придвинул графин с водой.

– Вот я и потерял дочь, – тихо сказал он и опрокинул спирт в рот. Поморщился, не запивая. – Впрочем, все естественное – разумно.

– Пью за то, что вы приобрели сына, – прапорщик тоже выпил, торопливо хлебнув воды из графина.

– Сына?.. Этот сын думает, где бы еще пострелять вдосталь. Это не сын – защитник, это сын – разрушитель, знаете ли. Каково время, таковы, естественно, и сыновья.

– Мы не выбираем время.

– Зато время выбирает вас, – Платон Несторович вздохнул, непроизвольно потер левую сторону груди. – Это вы, вы развязали эту проклятую гражданскую войну, вы…

– Успокойтесь, профессор, – недовольно поморщился Богославский. – Подумайте лучше, как счастлива сейчас ваша дочь, и с этим ощущением мы и завалимся спать.

Анечка действительно была счастлива. Счастлива всей душою, всем телом, исполнением самых тайных, самых заветных своих мечтаний, а потому и гнала из головы все мысли о конечности этого счастья. Все придет потом, потом, как легкая элегическая грусть о миновавших мгновениях полного счастья…

Собрались утром за чаем. Анечка сияла, отец хмурился, офицеры тактично вели общий разговор. А потом приехала расхрабрившаяся милиция с очередным трупом. Капитан спрятался в шкафу, а Голубков увел милицию в прозекторскую, где и подал требуемое заключение об убийстве. Проводил дорогих гостей, вернулся с великой радостью, скрывать которую и не пытался:

– Ну вот вам и документы, капитан. Отныне вы – старший унтер-офицер 219 полка Колосов Иван Матвеевич. Направляетесь по месту жительства в Курскую губернию для отдыха после ранения. Кстати, вы – Георгиевский кавалер.

– Кстати, я и в самом деле Георгиевский кавалер, – усмехнулся штабс-капитан Вересковский. – Знак Советской властью не отменен, а доверие вызывает. Так что нацеплю.

– Нацепите и – под доски…

– Зачем же под доски, папа? – пожала плечами Анечка. – С такими документами и на досках удобно. А то и на буксире, я договорюсь с командой.

– О прапорщике не забудь, – сказал Платон Несторович. – Пардон, то бишь, о дьячке.

Анечка ушла, мужчины остались одни. Капитан подправлял отпущенную бороду, прапорщик старательно подшивал длинный подол великоватой для него рясы. Это молчание очень не нравилось Платону Несторовичу, даже тревожило чем-то неопределенным. И поэтому он в конце концов нарушил его не самым лучшим способом:

– Гражданская война – самое страшное бедствие для России. Небывало страшное.

– Самое страшное бедствие для России – власть большевиков, – тотчас же отозвался Вересковский. – Система управления неминуемо рухнет, и у большевиков останется единственный выход. Террор. Впрочем, мы, кажется, уже обсуждали эту тему, профессор.

– Боже мой, – вздохнул Голубков. – Боже мой, неужели нет никакого иного выхода?

– Можно петь, – улыбнулся Богославский.

– Что петь?

– Лазаря, дорогой Платон Несторович.

– Глупые у вас шутки.

Некоторое время они так препирались, а потом пришла Анечка. И с порога объявила:

– Кричите «Ура!», господа. Я обо всем договорилась, и завтра утром вы вполне комфортабельно отправитесь в Рославль.

И была еще одна безумная ночь на чужом сеновале, в которую Анечка не сомкнула глаз. Капитан крепко спал, чуть похрапывая во сне, а она, склонившись над его заросшим лицом, молилась про себя, чтобы Бог позволил ей увидеть своего капитана хотя бы раз, хотя бы мельком, хотя бы издали…

На заре Анечка провела капитана и прапорщика на буксирный катер, где они и устроились на корме с относительными удобствами. Распрощались с грустно провожавшей их девушкой, катер загудел, и медленно поволок за собою цепочку плотов.

– Слава Богу, тронулись, – с облегчением вздохнул Богославский. – Даже документов не проверили.

– Сплюньте, прапорщик, – проворчал Вересковский. – Вот когда Рославль проскочим, тогда и Господа возблагодарим.

На плоты с лодок пересаживались то ли беженцы, то ли хлебушек на югах промышлявшие, то ли бежавшие от большевиков, куда глаза глядят. Кто-то из команды непременно посещал плоты, отбирая у плотовщиков мзду за проезд, но к офицерам на самом катере никто не подходил. Из этого вытекало, что Анечка сама оплатила их путешествие, и капитан с непривычной теплотой подумал о ней. Она сделала все возможное, чтобы офицеры проскочили большевистские заслоны и смогли бы пробраться к частям Белой Армии.

Слабосильный буксир даже по течению шел медленно. Плоты порою сталкивались, путались, тогда катер останавливался, ожидая, пока плотовщики вновь не выстроят их в линию. А как только стало темнеть, вообще причалил в укромном заливчике и заглушил мотор.

– Ночуем на берегу! – крикнули с мостика. – Кашевар, готовь кулеш понаваристей!

– Только этого нам и не хватало, – вздохнул прапорщик.

– Ремень потуже подтяните, и глядишь, доберемся, – посоветовал Вересковский.

Плотовщики тем временем сноровисто крепили плоты к корневищам поречных деревьев, чтобы не разметало бревна ветром или внезапно поднявшейся водой. Только после этого все сошли на берег, кроме караульщиков, и расположились у костра, над которым на рогатине висел котел с кулешом.

– Эй, служивые! – окликнули с буксира. – За все уже заплачено, пожалуйте к костру!

– Ай, да Анечка! – улыбнулся прапорщик. – Непременно женитесь на ней, капитан. Рекомендую.

– Благодарю, прапор. Это – мысль.

Так за две ночевки и добрались до Рославля без помех. Офицеры уже собирались сойти с буксирного катера, как вдруг на берегу появились вооруженные люди.

– Так, – вздохнул Богославский.

– Это охрана, – сказал Вересковский. – Спокойно, документы у нас в порядке.

И поправил на груди солдатский Георгий.

Вооруженных было трое, подчинявшихся, как сразу определили офицеры, мрачноватого вида мужчине в кожанке с маузером на длинном ремешке.

– Документы, – внимательно просмотрел справки. – За что Георгия получил, унтер?

– За взрыв моста.

– Такие люди нам нужны. Именем Советской власти мобилизую в Красную Армию. И назначаю тебя, кавалер, командиром роты.

– Да я же после ранения… – начал было капитан.

– Лечиться будем после победы мирового пролетариата. А сейчас проследуем в полк. И ты, дьячок, тоже, у нас людей не хватает.

Напрасно Вересковский пытался объяснить, что он еще не оправился после ранения, что давно не видел родных, что… На все его доводы следовал один и тот же ответ:

– После победы мирового пролетариата.

– Ну, до этого мы еще успеем перебежать к своим, – шепнул капитан Богославскому, следуя за кожаной спиной.

25.

К Просечной бронепоезд «Смерть империализму!» подходил спокойно, солидно и неторопливо. Не ожидавшая сопротивления команда, полагая, что поселок и станция признали Советскую власть, не хотела тревожить население агрессивным грохотом своего бронированного чудовища.

Такова была обычная практика захвата местечек с полустанками для последующего грабежа и разгрома. Сначала войти тихо, без выстрела, удобно расположиться напротив вокзала, высадить группы с алыми бантами для встречи с населением, а, главное, для разведки, как и что именно грабить. Посетить рынок, приглядеться к лавочкам и магазинчикам, осторожно намекнуть жителям, что не худо бы встретить революционных бойцов хлебом да солью, а потом неожиданно для них навалиться со всей возможной и невозможной жестокостью. Это всегда срабатывало безотказно, население доверчиво ничего не прятало и не перепрятывало, а радостно встречало освободителей, правда, неизвестно от кого. Поэтому подкрадывались осторожно.

И вот тут-то…

За бронепоездом неожиданно грохнул взрыв. Никто ничего не успел сообразить, как точно такой же взрыв раздался впереди.

– Выходная стрелка взорвана! – по внутренней связи доложил машинист товарищу Анне.

Если бы верный Кузьма не подобрал бы для своего командира именно этого паренька, события, вполне возможно, развивались бы по иному. Но уж очень хорош был паренек, нежен и ласков, покорен и настойчив, и товарищ Анна готова была проводить с ним все время. И как раз в этот момент была не в форме. Как внешней, так и внутренней.

– Полный назад!

– Есть полный назад!..

Тяжелый бронепоезд затормозил, остановился, начал сдавать назад, что потребовало времени. А команда не понимала, что же происходит, а товарищ Анна только-только начала лихорадочно приводить себя в порядок, когда по внутренней связи донесли:

– Входная стрелка взорвана!..

– Экипаж, к бою!.. – крикнула Анна, вырвавшись в коридор. – Боевая тревога!..

Команда бросилась к пулеметам и артиллерийским башням, теснясь и толкаясь в узких переходах. И это тратило время и вносило сумятицу, потому что никто пока их не обстреливал. Однако когда бронепоезд начал сдавать назад, последний броневагон дважды обстреляли из пушки, разворотив пулеметную башню.

– Вперед!.. – скомандовала товарищ Анна. – Огонь по вокзалу из всех пулеметов!

Медленно поползли вдоль одноэтажного каменного здания вокзала, щедро поливая его свинцом. Однако ни одного выстрела не раздалось в ответ, но как только подошли к взорванной выходной стрелке, отчетливо полоснула по броне очередь, словно предупреждая, что ремонтировать здесь не дадут.

– Откуда стреляли?

– А черт его знает! Разве в щели разглядишь?

– Прикроем пулеметами, – решила Анна. – Ремонтную бригаду выпустить через донные люки. Пулеметчикам прикрывать ремонт, не жалея патронов!

Как только ремонтники спустились на пути через донные люки, по ним началась ружейная стрельба. Да не залпами, а методически выбивая ремонтников. Они укрывались за колесами, расползались под днищем бронепоезда, но поднять головы, чтобы оглядеться, никто не решался.

– Взять вокзал, – распорядилась Анна. – Кузьма, прикажи ремонтникам выкатиться из-под колес и укрыться, пока мы не вернемся. Как только отряд возьмет вокзал, пусть бросают все силы на подавление огневых точек противника на входе и выходе станционных путей.

Бронепоезд вновь прополз мимо вокзального здания, вновь щедро обстреливая его из пулеметов. Ответного огня не было.

– Во дураки, – сказал кто-то. – Сейчас мы им покажем, как воюет экипаж «Смерть империализму!».

– Сначала открыть бронелюки, – распорядилась Анна. – Если не будут стрелять, быстро вперед!

Люки открыли. Выждали. Никто не стрелял, и никакого движения в окнах затаенного вокзала не замечалось.

– Вперед.

Двенадцать хорошо вооруженных для ближнего боя бойцов выкатились из люков на насыпь, тут же вскочили и со всех ног помчались к молчаливому вокзальному зданию.

И тотчас же из всех темных окон вокзала грохнул ружейный залп, а из чердачного окна застрочил пулемет.

– Назад!.. – срывая голос, закричала товарищ Анна. – Это ловушка, всем пулеметам – огонь!..

Из дюжины в бронепоезд вернулось семеро, причем двое были ранены. А вокзал опять замолчал, равнодушно глядя темными провалами окон на железнодорожные пути.

– Возвращаемся к ремонтникам. Помогать, чем можем, и охранять, пока последний из них не вернется в бронепоезд.

Бронепоезд отполз к взорванной выходной стрелке без выстрелов – все равно противника видно не было, он умело прятался и умело маскировался. Накрыв бронированным вагоном место, где прятались рабочие, пулеметчики открыли частую, но неприцельную стрельбу, прикрывая работу мастеровой команды.

А команда эта работала лежа, а развороченная взрывом стрелка требовала не просто подтяжки гаек, но и замены взорванных кусков рельсов и стыков. Но стоило ремонтнику приподняться, чтобы достать накладку или просто навалиться на гаечный ключ, как он тут же становился мишенью, отделываясь в лучшем случае ранением. Пули рикошетировали, отскакивая от броневых листов обшивки, и тут уж уберечься от них можно было, лишь уповая на везенье.

Первый знак этого везенья уловила Анна. Тактика боя не менялась, из орудий в лоб по застрявшему бронепоезду никто не бил, и она поняла, что у гарнизона никаких пушек больше нет. Что он ждет помощи, потому что расстрелять из винтовок и пулеметов бронированный состав никто не в состоянии.

Так оно и было. Получив сообщение о скором нападении бандитского бронепоезда на полустанок и местечко, местные власти запросили помощь соседних войсковых соединений, оттуда нехотя и с опозданием выслали роту с орудийной батареей, но она заблудилась скорее от нежелания ввязываться в бой, нежели из-за отсутствия карты местности. За потери командование взыскивало куда круче, чем за уклонение от боя по просьбе какого-то там богом забытого полустанка. Это было типично для гражданской войны, где все воевали прежде всего за себя.

Но товарищ Анна не исключала, что помощь в конце концов может подтянуться, а потому следовало как можно быстрее уходить из этой вдруг оскалившей зубы Просечной.

«Кстати, откуда они узнали о маршруте бронепоезда?..».

Эта мысль мелькнула и исчезла. Не растворилась, а просто осела в глубины памяти, потому что сейчас было не до нее.

– С ремонтом закончить в кратчайший срок. Прикрывать ремонтников огнем. Помогать им по мере возможности.

Защищали ремонтников и помогали им все, кроме нового адъютанта. Мальчишка с огромным удовольствием любовался боем сквозь смотровую щель и никому не мешал. Пока вдруг не отвалился от нее в узкий проход. Случайная пуля попала в глаз. Его оттащили в закуток, чтобы не мешал, сказали Кузьме.

– Паренек твой насмерть погиб, товарищ Анна, – сокрушенно вздохнул Кузьма.

– Что?.. – она глянула отсутствующими глазами. – Скорее с ремонтом, скорее, скорее!..

«Видать, считает, что плохи наши дела», – подумал Кузьма и пошел в носовую часть бронепоезда.

Через час, потеряв еще двоих ранеными, восстановили развороченную взрывом стрелку, прошли ее на малом ходу, и, набирая скорость, громыхая всеми разболтанными частями, ушли «от Просечной на юг», – как в письменном донесении наверх сообщили местные власти.

– Начальника штаба, – распорядилась Анна.

Вошел худощавый, с изрытой оспой лицом, еще молодой, но изможденный мужчина в морской офицерской форме без погон и нашивок. По офицерски резко наклонил голову и строго выпрямился у дверей.

– Проходите, капитан, присаживайтесь. – сказала Анна, разбираясь в подшивках тактических карт-двухверсток.

Капитан прошел, сел напротив. Он был сдержан, молчалив и необщителен, однако товарищ Анна ценила в нем стратегический расчет, уменье взвешивать возможные ходы противника и точность оценок сложившихся ситуаций.

– Вот наше место, – она ткнула карандашом в карту. – Наши потери как технического свойства, так и людские вы знаете. Что бы вы сделали на месте противника?

– Противник это уже сделал.

– Что именно сделал?

– Он передал по телеграфу о бое и указал наш маршрут. Мы пробились только потому, что красные командиры не умеют воевать. Однако не подошедшие к Просечной резервы могут нас ждать на следующем полустанке. А в принципе на любой версте. Достаточно выбрать дефиле и взорвать рельсы. Отсюда первая задача: во что бы то ни стало уйти с этого маршрута.

– На карте указана железнодорожная ветка вправо от нашего движения. Правда, обозначена всего лишь пунктиром, однако карта старая, могли и достроить. Ваше мнение?

– Выслать вперед разведку. Только из пехотинцев, а не моряков, которые этому не обучены. Медленно двигаться за ними. Если дорога вправо есть, уйти по ней. И там тоже выслать разведку, которая должна расследовать этот путь. До возвращения и отчета разведки срочно приступить к ремонту, выставив усиленные ручными пулеметами двойные охранения по обеим дорогам.

Бронепоезд, громыхая суставами, осторожно полз вослед за пешей разведкой. Все ленты были снаряжены, все патроны загнаны в патронники, пулеметчики не отрывали глаз от прицелов. Все было изготовлено к тому, чтобы драться в самом последнем бою.

Но их никто не преследовал, и если уходящая влево пунктиром обозначенная, как строящаяся, железная дорога в самом деле существовала, они получали шанс спрятаться, провести ремонт, а потом исчезнуть среди бесконечных и путаных железных путей юга России.

Дорога была, разведка дала отмашку. И бронепоезд, грохоча разбитыми сочленениями, переполз на нее и вновь поплелся за другими разведчиками по этой лесной дороге.

Спрятавшись за поворотом, все приступили к срочному ремонту. Все, весь экипаж, потому что дел было невпроворот. И только пулеметчики охранения заняли укрытые позиции у поворота, да разведка продолжала свой путь, исследуя, куда ведет эта ветка.

И тишина сразу нарушилась грохотом кувалд, дробным стуком молотков, шипеньем сварочных аппаратов. Необходимо было во что бы то ни стало вновь обрести подвижность, боевую мощь и уйти как можно дальше от стреляющих полустанков.

Только куда – «дальше»? Этот вопрос очень беспокоил Анну и ее начальника штаба. Судя по всему, их могли встретить на пути от Просечной к югу, подтянув достаточно сил, чтобы навсегда покончить с разбойным подвижным гнездом. И командиры ждали разведку.

Она вернулась уже под вечер, когда заканчивали работы. Путь впереди был. Ветка выходила на соседнюю солидную дорогу, и никакого охранения на выходе не существовало. Все вздохнули с огромным облегчением, а товарищ Анна приказала навсегда закрасить надпись «СМЕРТЬ ИМПЕРАИЛИЗМУ!», написав вместо этого «СМЕРТЬ БОЛЬШЕВИКАМ!». А пока закрашивали да писали, отозвала Кузьму в сторонку.

– Нового адъютанта тебе подобрать, товарищ Анна? – насмешливо поинтересовался Кузьма.

– О том, что мы идем на Просечную, знал только Павел, – жестко сказала она, проигнорировав его игривость.

– Это точно.

– Найди его и… – Анна запнулась. – И приведешь в отрицание.

– Чего? – не понял Кузьма.

– В отрицание, чтоб не топтал больше землю. И пока не найдешь, лучше не возвращайся.

– Погибших похороним, последний поклон отдам, а уж тогда и пойду твой приказ исполнять, товарищ Анна, – угрюмо сказал Кузьма. – Насчет этого твоего отрицания.

– В полное отрицание, полное! Сам, лично исполнишь и доложишь, когда нагонишь нас.

– Куда пойдете?

– На юг, там – свои по отрицанию. Граница большевистского царства – небольшая речка с топкими берегами и длинным мостом. Как только проскочим мост, считай, что ушли. Вот и ищи нас там, за этой речкой. Ты – балтиец, документы у тебя вроде в порядке. Даже справка есть, что под Нарвой будто бы за большевиков кровь проливал.

– Прощай, товарищ Анна.

На этом они и расстались, чтобы никогда более не увидеться. Не увидеться потому, что этого не хотел Кузьма.

Он шел и угрюмо думал о товарище Анне, снабдившей его такими неотразимыми документами. Отрицание, отрицание… Всех – в отрицание, всю Россию готова в отрицание списать, лишь бы грабить, грабить, грабить. Мостик, говоришь?.. Так не будет тебе того мостика, запомнил я его. Запомнил, товарищ Анна…