355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Кремнев » Моцарт » Текст книги (страница 5)
Моцарт
  • Текст добавлен: 11 октября 2016, 23:24

Текст книги "Моцарт"


Автор книги: Борис Кремнев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

ПЕРВЫЕ ОПЕРЫ

Опасения Леопольда оказались напрасными. Князь-архиепископ встретил вернувшихся путешественников милостиво. Сигизмунд Шраттенбах наслышался об успехах своего маленького подданного и был чрезвычайно доволен ими. Завистливые зальцбуржцы, которые до этого при всяком удобном случае хулили Леопольда, теперь рассыпались в лести и медоточивых уверениях в любви и уважении. Они наперебой старались засвидетельствовать Вольфгангу свое почтение и порядком докучали пустыми разговорами и глупыми расспросами.

«Нас посещало много высокопоставленных особ, – пишет Наннерл. – Среди них был один очень важный господин. Он не знал, как титуловать маленького Моцарта: говорить ему ты – неудобно; вы – слишком большая честь. Потому, подумав, он решил: лучше всего избрать нечто среднее – мы. И он начал:

– Итак, мы попутешествовали, прославились и т. д.

Маленький Моцарт тотчас же ответил:

– Я вас нигде, кроме Зальцбурга, не встречал».

Среди этих «почитателей» было немало и таких, которые, излив свои восторги Вольфгангу и Леопольду, тут же отправлялись во дворец и нашептывали архиепископу, что, мол, слава маленького композитора дутая: за него все пишет отец. Все эти разговоры привели к тому, что архиепископ решил учинить Вольфгангу проверку. Он приказал запереть его на неделю в одной из комнат дворца, запретил с кем-либо общаться и повелел написать музыку на заданный текст. И это было проделано Сигизмундом Шраттенбахом – далеко не худшим из зальцбургских архиепископов, слывшим гуманным властелином, благоволившим к маленькому музыканту и более чем доброжелательно относившимся к его отцу.

Одиннадцатилетний Вольфганг пробыл неделю в дворцовом заточении. То, что он сочинил – первую часть оратории «Долг первой заповеди», – явилось лучшим ответом его врагам. Вторая часть оратории была написана Михаэлем Гайдном, третья – Каэтаном Адельгассером. Как видим, уже тогда Моцарта признавали достойным лучших зальцбургских композиторов, хотя сравнение его работы с работами взрослых коллег и обнаруживает техническую незрелость мальчика. Впрочем, отец и Михаэль Гайдн произвели в партитуре необходимые коррективы, и 12 марта 1767 года оратория «Долг первой заповеди» была с успехом исполнена при дворе.

Однако как ни был упоен Леопольд успехами сына, он ни на минуту не забывал о том, что Вольфгангу необходимо неустанно совершенствоваться. Потому зима, весна и лето 1767 года проходят в упорных занятиях. Отец настойчиво обучает сына сложному искусству полифонии – важнейшего средства многоголосой музыкальной композиции, когда в гармоническом сочетании и развитии одновременно, в хитроумном, точно рассчитанном сплетении звучит несколько самостоятельных мелодий-тем. Маленький Моцарт углубленно изучает также контрапункт. В этих занятиях мальчика ярко проявилась его могучая творческая натура. Он не просто овладевает трудной техникой контрапунктического письма, не только правильно решает сложные технические задачи, а выполняет все задания творчески: в большинстве упражнений видна мысль художника, ощущается трепетное дыхание мелодии.

Чем больше были успехи Вольфганга, тем неугомонней становился Леопольд. Не прошло и года, как его вновь потянуло из Зальцбурга. Он узнал, что в Вене состоится бракосочетание одной из принцесс с королем неаполитанским. Свадебные празднества всегда сопровождались зрелищами, музыкой, а значит, сулили немалые заработки. В том, что знаменитых Моцартов Вена встретит с радостью, Леопольд не сомневался.

Архиепископ легко согласился предоставить отпуск. И вот маленькая квартирка на Гетрейдегассе стала еще тесней от чемоданов, баулов, тюков, узлов и предотъездной суеты. 11 сентября 1767 года Моцарты выехали в Вену.

На этот раз город нельзя было узнать. Широкий Грабен – одна из самых бурливых улиц Вены – поражал унылым запустением. Лишь время от времени навстречу путникам попадались одинокие похоронные дроги. В Вене свирепствовала оспа.

Леопольд слишком поздно убедился в том, что привез детей в город, охваченный эпидемией. Она безжалостно косила людей. Принцесса – невеста, как выражались в те времена, «стала невестой небесного жениха» – умерла от оспы. Газеты пестрили извещениями о смертях. Особенно страдали дети. В довершение всех бед у знакомого ювелира, на квартире которого остановились Моцарты, старший сын захворал оспой.

Но Леопольд был из тех людей, которые, столкнувшись с опасностью, не опускают рук, а действуют. И он действует – быстро, решительно. Вывозит семью в Моравию, в Брно. Однако и здесь было небезопасно оставаться. Леопольд мчится дальше – в Оломоуц. Ему удается раздобыть комнату в гостинице «Черного орла». В скверной, сырой комнатенке было так зябко и неуютно, что пришлось растопить печь. И комната наполнилась густым, въедливым дымом. К ночи у Вольфганга разболелись глаза. Леопольд думал, это от дыма. Но мать, притронувшись губами ко лбу мальчика, поняла, что положение очень серьезно. Вольфганг был словно в огне, а руки холодны как льдышка. Пульс бился учащенно.

В эту ночь ни Леопольд, ни Анна Мария не сомкнули глаз. Их мучил один и тот же вопрос, который они боялись произнести вслух: «Неужели оспа?..»

Наутро мальчику не полегчало. Завернутый в шубу, покрытый одеялами и пледами, он лежал в кровати и дрожал, хотя жар был очень большой и с каждым часом температура становилась все выше и выше. К вечеру у Вольфганга начался бред.

Да, это была оспа. Мальчик боролся со смертью в комнате, где трудно было дышать от раскаленной чугунной печи и где стыли ноги от ветра, прорывавшегося сквозь щели в полу.

Леопольд ринулся спасать сына. Он разыскал в чужом городе хорошего, чуткого человека, согласившегося презреть опасность и приютить в своем доме больного ребенка. Этот отважный человек был граф Подстатский, декан кафедрального собора в Оломоуце. В присланной графом карете Вольфганга перевезли в графский дворец.

Прошло несколько дней. Угроза смерти миновала. Но поправлялся Вольфганг очень медленно. Девять дней он был словно слепой, ничего не видел, а затем, после выздоровления, несколько недель должен был беречь глаза. Страшная болезнь прошла, но метины ее остались на всю жизнь – лицо Вольфганга было изрыто оспой.

Следом за братом переболела оспой и Наннерл.

Пребывание маленького Моцарта в Моравии не прошло бесследно для его музыкального развития. Оно наложило глубокий отпечаток на всю его творческую биографию. Здесь, в Оломоуце, мальчик впервые приобщился к богатейшей сокровищнице чешского народного музыкального творчества. Лиричные, зажигательно-веселые песни и танцы чехов глубоко запали в душу ребенка. Уже в первых операх Вольфганга, написанных вскоре после возвращения из Моравии, звучат отголоски и даже прямые цитаты моравских народных песенно-танцевальных мелодий. И позже, в юные и зрелые годы, Моцарт не раз обращался к славянскому народному музыкальному творчеству.

В 1786 году, в пору расцвета своего гения, Моцарт написал до-мажорный фортепьянный концерт. В нем есть тема, настолько обаятельная и светлая, что П. И. Чайковский, сочиняя интермедию к «Пиковой даме», использовал ее. Как удалось установить советскому музыковеду И. Бэлзе, эта моцартовская тема, у Чайковского «Мой миленький дружок», является не чем иным, как мелодией чешской народной песни «У меня была голубка».

Глубокая, нерасторжимая связь Моцарта (как, впрочем, и всех венских музыкальных классиков) не только с австрийской, но и со славянской музыкальной культурой характерна для всего творчества великого австрийского композитора. Это не случайно, ибо одной из существенных особенностей австрийского музыкального искусства является плодотворное усвоение культурных богатств славянских народов, живших в то время на территории Австрии.

Лишь в январе 1768 года Моцарты вернулись из Моравии в Вену. Надежды Леопольда не оправдались. Австрийская столица встретила их довольно равнодушно. Дать концерт при дворе не удалось. Недавно овдовевшая Мария Терезия в знак скорби чуралась светской музыки. Чем меньше она была верна супругу живому, тем больше афишировала верность покойному.

Не удалось выступить и в аристократических домах. Венская знать, смертельно перепуганная только что пронесшейся эпидемией, пуще всего страшилась людей со свежими следами оспы на лице. Личико же Вольфганга было испещрено красными пятнами. К тому же венцы уже успели забыть чудо-ребенка, когда-то вскружившего им головы. Пять лет – срок немалый, особенно для аристократической Вены, о духовных интересах которой можно судить по этому перечню наиболее любимых и наиболее посещаемых зрелищ:

«Бой собак-догов с диким венгерским быком посреди огня, то есть с огнем, подвязанным под хвостом, и с петардами за ушами и на рогах; бой дикой свиньи с догами; бой большого медведя с догами; бой дикого волка с гончими; бой дикого венгерского быка и диких голодных собак; травля медведя охотничьими собаками; бой дикого кабана с догами в железных панцирях; бой тигра с догами и т. п. и, наконец, бой взбешенного медведя, не кормленного в течение восьми дней, с молодым диким быком, которого он съест живьем на месте один или вместе с волком».

Ромэн Роллан, приведя этот перечень, со справедливой горечью восклицает: «Две или три тысячи человек, в том числе дамы из общества, присутствовали на этих боях, часто дававшихся в цирке в Вене. Таковы были зрелища, пленявшие слушателей Гайдна и Моцарта!»

Леопольд, хотя и желчно, но в общем правильно характеризует художественные вкусы венской знати. Он пишет Хагенауэру:

«Венцы, если говорить без обиняков, не падки до серьезных и благоразумных вещей. Они немного или вообще ничего в них не смыслят и, кроме всякой чепухи – танцев, чертей, привидений, волшебств, гансвурстов, касперлей, бернадонов [8]8
  Шутовские персонажи немецкой и австрийской народной комедии.


[Закрыть]
и ведьм, – ничего другого смотреть не желают. Их театр каждодневно подтверждает это. Высокопоставленный господин с орденской лентой через плечо будет хохотать до упаду и бить в ладоши, услышав непристойность или дурацкую шутку. И он же, напротив, во время серьезной сцены с трогательным, прекрасным содержанием и умнейшим диалогом будет так громко болтать со своей дамой, что порядочные люди ни слова не поймут в происходящем на сцене».

Оттого великому преобразователю оперы Глюку так и не удалось осуществить свою смелую оперную реформу в косной, рутинно-реакционной Вене. И лишь в Париже, где уже чувствовалось горячее дыхание революционной бури, он сумел утвердить свои прогрессивные, новаторские идеи.

Леопольд со свойственной ему быстротой ориентировки очень скоро понял, что Вену надо «завоевывать» во второй раз. Чтобы проломить лед равнодушия, требовалось придумать что-то особенное, что по-настоящему проняло бы господ венцев. И он придумал – Вольфганг напишет оперу. Двенадцатилетний мальчик – автор оперы. Да, о таком мир еще не слыхивал!

Деяние никогда не отставало у Леопольда от мысли. Он тут же принялся за осуществление задуманного: добился себе и сыну аудиенции у императора Иосифа II, правившего совместно со своей матерью Марией Терезией, и в разговоре с ним как бы невзначай намекнул, что мальчик может написать оперу. Эта мысль показалась императору занятной, и он спросил Вольфганга, действительно ли тот хочет написать оперу и продирижировать ею. Заранее подготовленный отцом, мальчик, не моргнув глазом, ответил: «Да, безусловно». И хотя разговор на этом закончился, Леопольду удалось в дальнейшем так его обернуть, что получалось, будто сам император предложил Вольфгангу сочинить оперу. Леопольд не пожалел сил и энергии, чтобы раструбить о заказе императора на всю Вену. Ему поверили. Арендатор придворного оперного театра Афлиджо подписал контракт на сочинение Вольфгангом итальянской комической оперы.

Фигура этого Афлиджо настолько колоритна и характерна для нравов венского двора, где сонмом роились всякие чужеземные проходимцы, что о нем стоит сказать несколько слов. Пройдоха и шулер, он жульнически получил офицерский патент и стал подполковником. Однако военная профессия показалась ему малоприбыльной. Он переехал из Италии в Вену, чтобы взяться за более доходную профессию – театрального предпринимателя. Император, двор, высшая знать с легким сердцем отдали венский оперный театр на откуп воинствующему невежде, ненавидящему искусство. Достаточно сказать, что однажды, наблюдая в цирке, как два разъяренных пса вцепились в затравленного ими быка, он заявил своему приятелю:

– Поглядите-ка, эти собаки мне куда милей, чем Офрен и Невиль [9]9
  Офрен и Невильвеликолепные актеры своего времени.


[Закрыть]
.

Конец этого театрального «деятеля» был достоин его жизни: он кончил дни свои каторжником на галерах, куда угодил за мошенничество.

Когда знакомишься с объемистой, в пятьсот с лишним страниц, партитурой «Притворной простушки» – так называлась опера Вольфганга – и вспоминаешь, что она написана двенадцатилетним мальчиком, испытываешь изумление. Неужели и вправду это создал ребенок?!

«Притворная простушка» сочинена в легкой, живой манере, присущей итальянским комическим операм, так называемым опера-буффа. В опере много движения, юмора, музыка ее мелодична, красива, галантно-грациозна. Местами кажется, что слушаешь оперы Иоганна Христиана Баха.

Порой маленький композитор поражает острой наблюдательностью, удивительной способностью ярко передать внутреннее состояние человека. Правда, это удается мальчику лишь тогда, когда дело касается несложных жизненных явлений. Так, например, Вольфганг сумел очень ярко и пластично набросать в арии одного из героев оперы портрет пьяного человека. Эта чудесная ария отмечена чисто моцартовским остроумием, она полна искрометного юмора, брызжущего через край веселья. Нежными, акварельными красками нарисован образ героини оперы Розины. В ее партии встречаются эпизоды редкостной мелодической красоты.

И вместе с тем, вслушиваясь в «Притворную простушку», ясно ощущаешь, что это лишь первый ученический опыт, первые шаги – правда, шаги гения. Ясно видно, что мальчик, сочиняя оперу, часто использовал свои театральные впечатления, а не свои жизненные наблюдения. Это и естественно: жизненный опыт двенадцатилетнего ребенка, пусть и гениального, очень незначителен. К тому же и либретто, написанное придворным венским поэтом Кольтеллини по произведению Гольдони, очень далеко от жизненной правды и очень близко к условным, прочно устоявшимся канонам оперы-буффа. Здесь налицо трафаретные, поверхностно и бегло очерченные образы, избитые ситуации – бесконечные путаницы и неузнавания. Чтобы в такую схему вдохнуть жизнь, надо было хорошо знать жизнь. А двенадцатилетний мальчуган мог изображать страсть, любовное томление, ревность, только подражая тому, что до этого слышал.

И все же, несмотря на явную подражательность, в партитуре «Притворной простушки», как уже говорилось, встречаются оригинальные страницы, отмеченные яркими вспышками таланта, – отдаленные предтечи великого Моцарта. Да и вся в целом опера технически ничуть не ниже, а кое в чем неизмеримо выше многих итальянских комических опер, шедших в то время на сцене венского театра. И не вина Вольфганга, что «Притворная простушка» не увидела света рампы в Вене.

Куда проще оказалось написать оперу, чем поставить ее. Вот что пишет Леопольд о той огромной борьбе, которую ему пришлось вести:

«Композиторы… предприняли все возможное, чтобы помешать успеху оперы. Подговорили певцов, натравили оркестр – словом, использовали все средства, чтобы сорвать постановку оперы. Певцы, среди которых многие не знают нот и все целиком учат по слуху, будто бы заявили: «Мы не можем петь свои арии». А ведь до того они слушали их у нас на квартире, остались довольны, аплодировали и говорили, что все подходит. Будто бы оркестр не желает играть под управлением мальчика и т. д.

Между тем одни распустили слух, что музыка ни черта не стоит, другие – что музыка написана не на слова и противоречит размеру, ибо мальчик недостаточно знает итальянский язык.

Едва лишь я услыхал об этом, как тут же объявил во всех почтенных домах, что музыкальный папа Гассе и великий Метастазио вызывают к себе клеветников, распускающих подобные слухи, – пусть явятся и из их собственных уст услышат, что из 30 опер, поставленных в Вене, ни одна даже не может быть сопоставлена с оперой этого мальчика, которой они оба в высшей степени восхищены.

Тогда пошли разговоры, что ее написал не мальчик, а отец. Но и на сей раз клеветники просчитались. Они, впав из одной крайности в другую, сели в лужу. Я предложил взять последний, лучший том сочинений Метастазио, раскрыть книгу и дать Вольфгангу первую же попавшуюся на глаза арию. Он, долго не размышляя, схватил перо и в присутствии многих знаменитых особ с поразительной быстротой принялся писать музыку к этой арии и аккомпанемент для многих инструментов…

Вот так и приходится пробиваться в жизни. Нет у человека таланта – он несчастен. А есть талант, так чем он больше, тем злее преследует человека зависть».

Тревожили и вести из Зальцбурга.

Уже год истек с того дня, когда Моцарты покинули родной город. Архиепископ начал выражать недовольство столь долгой самовольной отлучкой своего вице-капельмейстера. Но уехать из Вены, не добившись постановки оперы сына, Леопольд не мог.

Вместе с тем дела становились все хуже и хуже. «Относительно оперы Вольфганга, – в крайнем волнении пишет Леопольд, – могу лишь сказать – весь музыкальный ад всполошился, стараясь воспрепятствовать ребенку показать свое искусство. Я даже не могу настаивать на постановке, ибо если опера и увидит свет, то будет загублена: они поклялись поставить ее самым жалким образом». Это намек на Афлиджо, который, видимо разгадав тактику Леопольда и убедившись в непричастности императора к заказу на оперу, перешел в решительное наступление.

Леопольду ничего другого не оставалось, как пожаловаться Иосифу II. Характерно, что в пространной, очень искусно составленной жалобе, лично поданной им 21 сентября 1768 года императору, ни слова не говорится о том, что арендатор театра отказался выполнить прямой приказ императора. Леопольд пишет обо всем, кроме главного, того, что могло бы сразу привлечь на его сторону всесильного монарха. Если бы Иосиф II действительно пожелал, чтобы Вольфганг написал оперу и продирижировал ею, Леопольд не преминул бы упомянуть об этом.

В своей жалобе Леопольд очень правдиво и ярко нарисовал печальную историю мытарств мальчика с его первой оперой.

«Жалоба

Заграничные сообщения, а также предпринятые личные исследования и опыты убедили многих здешних аристократов в необыкновенном таланте моего сына, а потому всеми было признано: если двенадцатилетний мальчик напишет оперу и сам продирижирует ею – это будет одним из самых поразительных событий современности и прошлого. Сие мнение было подкреплено в письме одного ученого из Парижа. В нем после подробного описания гениальности моего сына утверждается следующее: нет сомнения, этот ребенок в двенадцать лет напишет оперу для одного из театров Италии.

Всякий считает – немец обязан предоставить подобную честь только своей родине. Единодушное поощрение ободрило меня, и я последовал всеобщим советам. Голландский посол граф Дегенфельд, познавший способности мальчика еще в Голландии, был первым, кто сделал предложение антрепренеру Афлиджо. Певец Каратоли был вторым человеком, сказавшим Афлиджо о том же самом. Лейб-медик д'Ожье договорился обо всем с антрепренером в присутствии молодого барона ван Свитена и двух певцов – Каратоли и Карибальди. Все, особенно двое певцов, подчеркивали: если даже музыка окажется весьма посредственной, народ все равно валом повалит в театр, только бы посмотреть на необыкновенное, чудесное зрелище – ребенка, сидящего в оркестре за клавиром и дирижирующего своим произведением. Итак, я велел своему сыну писать.

Лишь только первый акт был закончен, я пригласил Каратоли прослушать его и высказать свое мнение. Он пришел в такой восторг, что на другой же день привел ко мне Карибальди. Карибальди, не менее восхищенный, через пару дней привел ко мне Поджи. Все они были настолько восхищены, что на мои неоднократные вопросы, действительно ли они считают музыку хорошей, стоит ли по их мнению продолжать работу, – рассердились на мою недоверчивость и, оживленно жестикулируя, закричали: «Cosa? Come? Questo é un portento! Questa opera andrà alle stelle. È una meraviglia! Non dubiti, che serivi avanti!» [10]10
  Как? Что? Это чудо! Оперу вознесут до небес. Это диво! Несомненно, он должен писать дальше!


[Закрыть]
– и употребили множество других лестных выражений. То же самое Каратоли высказал мне у себя на квартире. Восхищение певцов уверило меня в предстоящем успехе, и я велел сыну продолжать работу, а также попросил лейб-медика д'Ожье договориться с антрепренером об оплате. Это произошло, Афлиджо пообещал 100 дукатов. Чтобы укоротить свое дорогостоящее пребывание в Вене, я предложил поставить оперу еще до отъезда вашего величества в Венгрию. Но некоторые переделки текста поэтом затормозили сочинение музыки, и Афлиджо заявил, что поставит ее к возвращению вашего величества.

Несколько недель опера пролежала в готовом виде. Наконец начали переписку, и первый акт, а за ним второй были розданы певцам. Между тем мой сын от случая к случаю проигрывал в разных аристократических домах отдельные арии и даже финал первого акта. Все было встречено с единодушным восхищением. Сам Афлиджо у князя Кауница был свидетелем этого.

Должны были начаться репетиции, но, как я и предполагал, начались преследования моего сына.

Очень редко случается, чтобы опера сразу же, с первой репетиции удалась. Поэтому принято, пока певцы хорошенько не разучат партии и особенно ансамблевые финалы, репетировать под клавир, а не с оркестром. Однако на сей раз произошло обратное. Роли еще не были достаточно разучены, не было ни одной спевки под клавир, финалы не были срепетированы, и тем не менее репетицию первого акта устроили со всем оркестром. Это нужно было для того, чтобы с самого начала, с первого же раза придать всему делу видимость беспорядочной неразберихи. Никто из присутствовавших, не покраснев, не назовет это репетицией.

После репетиции Афлиджо заявил мне, что нужны некоторые переделки – кое-где чересчур высоко, неплохо бы поговорить с певцами и т. д.; его величество вернется уже через двенадцать дней, а он, Афлиджо, хочет поставить оперу через четыре, самое большее через шесть недель, дабы иметь время все привести в порядок; мне нечего возмущаться, он – человек слова и сдержит свое обещание; во всем этом нет ничего особенного – переделки бывают и в других операх.

Все, что потребовали певцы, было переделано, для первого акта написаны две новые арии. Между тем театр поставил «La Cecchina» [11]11
  «La Cecchina ossia la buona figliuola» – «Слепая или добрая дочка» – опера Никола Пиччини.


[Закрыть]
.

Назначенный срок истек, и я узнал, что Афлиджо опять дал в переписку другую оперу. Пошли разговоры, что оперу Вольфганга Афлиджо не поставит; он сказал, что певцы не могут ее петь. А до того они не то что хвалили, а превозносили ее до небес.

Чтобы оградить себя от подобных сплетен, мой сын исполнил на клавире свою оперу у молодого барона ван Свитена в присутствии графа Шпорка, герцога Браганцского и других знатоков музыки. Все были поражены поведением Афлиджо, певцов и единодушно заявили, что осуждают нехристианские, лживые, злокозненные поступки и предпочитают сию оперу иным итальянским… Я отправился к антрепренеру осведомиться о положении дел. Он ответил, что никогда не был против постановки оперы, однако я не должен осуждать его за то, что он печется о своих интересах. Ему внушили сомнение в успехе оперы. Он имеет «Cecchina» и хочет приступить к репетициям «Buona figliuola» [12]12
  Вторая часть «Cecchina» «La buona figliuola maritata» («Замужняя добрая дочка»).


[Закрыть]
, а затем сразу же поставить оперу мальчика. На случай неуспеха он по крайней мере будет иметь про запас две другие оперы, Я возразил, что эта проволочка еще больше затянет мое пребывание в Вене. В ответ он проговорил:

– Э, что там! Больше или меньше на восемь дней! Я тут же прикажу приняться за нее.

На этом мы и расстались. Арии Каратоли были переработаны, с Карибальди все улажено, также с Поджи и Лаши. Каждый из них в отдельности заверил меня в том, что не имеет никаких возражений, что все зависит исключительно от Афлиджо.

Между тем прошло больше четырех недель. Переписчик сказал мне, что все еще не получил приказа переписать переработанные арии. На репетиции «Buona figliuola» я узнал, что Афлиджо опять хочет приняться за постановку еще одной оперы. Я тут же завел с ним разговор, после чего он при мне и поэте Кольтеллини отдал приказ за два дня все переписать и раздать певцам. Не позднее чем через четырнадцать дней должны были начаться репетиции с оркестром.

Но враги бедного ребенка – те, которые постоянно ему вредят, – воспрепятствовали этому. В тот же день переписчик получил приказ приостановить переписку. А через пару дней я узнал, что Афлиджо решил оперу мальчика вовсе не ставить. Чтобы удостовериться в этом, я поспешил к нему и получил ответ: он созвал всех певцов, и они заявили, что опера, хоть и написана неподражаемо, не театральна, а потому не может быть поставлена.

Подобные заявления мне непонятны. Неужели певцы действительно посмели бы, не побагровев от стыда, охаять то, что прежде возносили до небес, что было создано мальчиком по их же наущению, что они сами расхвалили Афлиджо?

Я ответил ему, что невозможно согласиться с тем, чтобы труд мальчика был затрачен понапрасну. Напомнил о нашем соглашении, дал понять, что он четыре месяца водил нас за нос и втравил в убытки больше чем на 160 гульденов. Я напомнил о потерянном мною времени и заверил его в том, что отнесу на его счет и 100 гульденов, о которых он договорился с лейб-медиком д'Ожье, и все прочие убытки.

На все это последовал невразумительный ответ, выдавший его затруднение и желание хоть как-нибудь выпутаться из неприятного положения. Наконец он ушел от меня, предварительно с бесстыдной жестокостью заявив:

– Если хотите опозорить мальчика, я добьюсь, чтобы оперу высмеяли и освистали!

Кольтеллини все это слышал.

Так вот какой награды был удостоен мой сын за великий труд по сочинению оперы, оригинал которой содержит 558 страниц, за потерянное время, за все издержки! А что станется с тем, что больше всего волнует меня, – с честью и славой моего сына? Ведь после того, как мне достаточно ясно дали понять, что приложат все усилия к тому, чтобы опера была поставлена отвратительно, я больше не осмеливаюсь настаивать на ее постановке. То заявляют, музыку нельзя петь, то говорят, не театральна, то будто бы не соответствует тексту, то якобы он не способен написать такую музыку. Вся эта противоречивая и вздорная болтовня, подобно дыму, развеется при тщательной проверке музыкальных способностей моего ребенка. Именно об этой проверке, призванной восстановить его честь, я всепокорнейше и всеподданнейше прошу. Она опозорит завистливых похитителей чести и клеветников и убедит каждого, что все козни направлены исключительно к тому, чтобы в столице нашей немецкой родины подавить и сделать несчастным невинное создание, которое бог наградил необыкновенным талантом, приводившим в восхищение другие нации».

Жалоба Леопольда ничего утешительного не принесла: все осталось без изменения. Одно несколько утешило сына и отца: постановка в домашнем театре одного из венских друзей Леопольда – доктора Месмера – другой оперы Вольфганга – «Бастиен и Бастиенна», написанной в это же время в Вене.

Одноактная опера «Бастиен и Бастиенна», в отличие от «Притворной простушки», – гораздо самостоятельней и оригинальней. В ней мальчик не подражает итальянской опере-буффа, а творчески следует образцам немецкой музыкальной комедии – зингшпиля, в котором щедро используется музыкальный фольклор, музыкальные номера перемежаются не речитативами, а разговорными диалогами.

Сюжет этой маленькой оперы чрезвычайно прост. Это незамысловатая история о том, как сметливый Кола, слывущий деревенским чародеем, ловко устраняет любовные недоразумения между пастушкой Бастиенной и пастушком Бастиеном и соединяет влюбленных к их обоюдному счастью.

Здесь нет больших страстей, сложных переживаний и запутанных отношений. Это веселая и легкая игра, потому ребенку было много легче писать музыку.

«Бастиен и Бастиенна» – очаровательная вещица, изящная, красивая, обаятельная. В музыке ощутимо дыхание народной песни и танца, что придает опере необычайную свежесть. Скупо, но выразительно разработана оркестровая партия. В ней много гениальных находок. Чудесна маленькая увертюра. Любопытно, что она начинается темой, которая впоследствии будет почти дословно повторена Бетховеном в его «Героической симфонии» (это, разумеется, случайное, но далеко не безынтересное совпадение, Бетховен партитуры «Бастиена и Бастиенны» не знал). Очень удачно и выразительно подражает оркестр наигрышу пастушьих свирелей. Метки музыкальные характеристики всех трех действующих лиц оперы – продувного, смекалистого «деревенского колдуна» Кола, робкой, нежной, грустной вначале и радостно-оживленной в конце Бастиенны, наивно-милого и легковерного Бастиена. Прелестны по своей ясности и прозрачности ансамбли.

«Бастиен и Бастиенна» явилась первой оперой юного композитора, поставленной на сцене.

За всеми венскими невзгодами и треволнениями незаметно подкрался новый, 1769 год. Четырнадцатый день рождения Вольфганга решено было встречать дома, в Зальцбурге.

И вот, медленно, скользя и спотыкаясь, с натугой берут лошади крутой подъем. В сыроватой мгле скрылась неприветливая Вена.

В карете холодно и сыро. Чтобы согреться, Вольфганг еще плотней прижался к матери. Карету трясло, она то вздрагивала, то оседала и при каждом толчке жалобно скрипела. Скрип этот, сливаясь с тонким посвистом похрапывавшей в углу Наннерл, еще сильней бередил грусть. Вольфгангу было грустно вспоминать свою первую оперу, театр, полумрак сцены, тускло освещенной парой-другой свечей; таинственный в своей пустоте зрительный зал, где гулко отдается каждый шаг, каждое громко сказанное слово; певцов, вполголоса, маркируя, репетирующих свои партии и в знак высокой ноты лишь поднимающих кверху руку; музыкантов, вразнобой настраивающих инструменты и мгновенно, как только капельмейстер садится за клавир, прекращающих шумную разноголосицу… Теперь Вольфганг знал, что там, в театре, навеки оставил часть своего сердца, что отныне так же, как без музыки, он не сможет жить и без театра.

Подъем становился все круче. Чтобы облегчить карету, Леопольд вышел. Вольфганг, глядя на понуро бредущего по лужам отца, вдруг заметил, как сильно тот постарел. И мальчика поразила мысль: раз отец постарел – значит, и он, Вольфганг, незаметно для себя стал взрослее, старше. Где-то там, внизу, осталось детство, а впереди – впереди была дальнейшая жизнь, большая, радостная, интересная.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю