Текст книги "Мне есть что вам сказать"

Автор книги: Борис Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

С официального бланка министерства финансов убрали корону. Помню, я был удивлен, как при обсуждении какого-то полицейского закона мы с ходу приняли поправку, вычеркивающую из присяги, которую приносят констебли, упоминание королевы. Я пошел в кулуары палаты общин, нашел Криса Монкрифа из Press Association, высказал бурное порицание и больше об этом ничего не слышал.

Правительство вскоре будет согласовывать новую конституцию нашей страны. Конституцию сляпали в ходе непонятных переговоров с другими европейскими странами и даже не дадут нам проголосовать за нее. Абсурдность регионального управления продолжается в том смысле, что копать гравийный карьер или строить дома в южном Оксфордшире можно по разрешению некоего бюрократа из Гилдфорда. Сейчас у нас действует система передачи полномочий, согласно которой шотландские члены парламента могут навязывать решения Англии, тогда как я, член парламента от Англии, не могу высказываться по этим же вопросам в Шотландии и – как окончательный абсурд – парламентарии от Шотландии и сами этого не могут. Передача мест в парламенте по наследству или уже запрещена, или скоро будет. И все же культуркампф продолжается.

Если вы останавливаетесь в отеле Marriott Kampala и встречаетесь с кем-то в Windsor Suite, где менеджеры делают все, чтобы раздобыть и развесить на стенах эстампы в британском стиле, что вы видите? Ставлю десять центов против доллара, что на этих картинах, которые, по задумке глобализованного гостиничного бизнеса, должны напоминать Британию, изображены сцены охоты на лис. Тот вид охоты, который лейбористы собираются запретить не из-за его жестокости, а из-за мелочной классовой войны, а также потому, что от охоты на лис веет духом Старой Британии.

Только в прошлом месяце правительство объявило без всякой причины, из непонятного подросткового республиканизма, что собирается изъять слово «королевская» из названия службы уголовного преследования. Однако то же самое правительство сейчас просит новоприбывших принести клятву верности не только короне, но и Соединенному Королевству. Это правительство обиженных инфантильных лейбористов после шести лет злопыхательств и козней учредило церемонию, когда вывешивается «Юнион флаг» и все поют «Боже, храни королеву». Что происходит? Ответ – мы просто являемся свидетелями резкого и недостойного разворота на 180° по крайней мере одной части правительства.

Когда к нам приезжают иммигранты, они сразу видят суть символов, таких как флаги, гимны и королева, ДНК которой воплощает историю Британии таким образом, который понятен людям по всему миру. В течение 20 лет лейбористы были абсолютно не правы в основанных экономических аргументах. Теперь до них доходит, правда не совсем быстро, что они, скорее всего, ошибались и в культурных доводах и что их приверженность доктрине мультикультурализма была ошибкой, так как она приводит к сегрегированному рыночному государству, в котором люди заявляют о своих правах, но не обладают чувством обыкновенной лояльности или цели. Если нужно возродить лояльность, зачем взывать к НСЗ, Би-би-си или нашему желанию работать, как предлагает Гордон Браун. Следует обратиться к вещам, которые действительно находят отклик в сердцах людей. И пока консерваторы не обладают монополией на такие институты, именно консервативная интуиция подсказывает, что их не стоит так легко отбрасывать.

27 марта 2004 г., The Spectator

Это поворотный пункт: мы должны снова нести знамя британскости

Я достаточно наслушался того, какими нормальными и очаровательными ребятами были эти молодые парни. И как они любили помогать или отцу в магазинчике, торгующим горячей пищей, или старушке при переходе улицы, или играть в крикет в парке.

«Он просто хотел посмеяться, – сказал прошлым вечером кто-то из соседей об одном из четырех уродов, которые убили себя и по меньшей мере 52 человек в Лондоне. – Да, он был в полном здравии». Так-так, интересно… Если эти четыре молодых парня были абсолютно нормальными йоркширцами, тогда что за ерунда творится со страной? Из всех шокирующих откровений последних нескольких дней самым худшим было то, что все четверо были британцы.

Они были нашими – дальше некуда. Они были такими же типичными для Британии, как дождь в воскресенье. Британскими, как «Тайзер[155]155
  «Тайзер» – фирменное название газированного фруктового напитка одноименной компании.


[Закрыть]», как очереди, как футболки с у-образным вырезом, как смена караула королевских гвардейцев и чипсы, которые сделали из них то, чем они стали. Они родились в британских роддомах и получили от государства все, что оно могло им дать.

Они ходили в британские школы и узнавали о Британии от своих британских учителей. А когда они убили столько своих земляков-британцев, именно британская служба скорой помощи пыталась спасти как можно больше жизней.

Этот поразительный факт их британскости говорит нам нечто пугающее и о них, и о нас, ибо для террористов-смертников они необычны. Палестинские смертники, устраивающие теракт в Иерусалиме или Тель-Авиве, бывают выходцами из убогих кварталов Наблуса или Хеврона. Те 19 террористов-смертников, которые уничтожили небоскребы-близнецы, все без исключения были выходцами из арабского мира, в основном из Саудовской Аравии.

Похоже, нам удалось совершить невероятное и вывести породу террористов-смертников, готовых уничтожить то общество, которое их вырастило. И возникает вопрос «почему?». Почему Америка импортирует террористов-смертников, а мы производим своих собственных?

Прошлое лето мы провели в прекрасной поездке по Америке. Для циничного британца было удивительно видеть, как американцы вывешивают свой флаг. На каждой веранде, на каждом флагштоке, на каждом бампере гордо и независимо в изобилии висели звездно-полосатые флаги. Сравните с тем, как мы обращаемся с нашим «Юнион флагом», который постоянно упоминают в делах о расовом преследовании на том основании, например, что наклейка с флагом на шкафчике в раздевалке носит провокационный характер. Вспомните Боба Эйлинга, бизнесмена – сторонника лейбористов, сменившего великого лорда Кинга в компании British Airways, который решил, что «Юнион флаг» многих смущает, и дал указание удалить их с килей самолетов компании.

Наш подход к национальным символам американцев поставил бы в тупик. Для них флаг – это жизненно важный инструмент интеграции, способ подтвердить, что в этой огромной стране иммигрантов каждый человек не только американец, но и равноправный американец с равными шансами. Вот почему американские дети свой день в школе начинают с того, что дают клятву верности флагу, и вот почему американцы демонстрируют патриотизм и просто болеют за свою страну, тогда как наши пресыщенные соотечественники находят такие чувства детскими.

А если посмотреть, чему учат в британских школах, и вспомнить, что один из убийц был учителем начальных классов, то трудно отрицать: в своей оценке того, что нужно нации для единения, американцы правы, а мы, как ни печально, нет. И это не просто потому, что большая часть британских детей уже многого не знает об истории Британии (13 % молодежи от 16 до 24 лет думает, что Армаду[156]156
  «Непобедимая армада» – военный флот, направленный в 1588 г. испанским королем Филиппом II против Англии и потерпевший поражение.


[Закрыть] разбил Хорнблауэр[157]157
  Вымышленный персонаж, офицер Королевского британского флота в период наполеоновских войн, созданный писателем С. Форестером, впоследствии герой фильма и телесериала.


[Закрыть], а 6 % приписывают великую морскую победу Гэндальфу[158]158
  Один из центральных персонажей легендариума Джона Толкина.


[Закрыть]). Беда в том, что мы больше не требуем лояльности от иммигрантов или их детей. Виновников много, и в первую очередь это Инок Пауэлл. Как годами твердил Билл Дидс, проблема заключалась не столько в катастрофичной тираде Пауэлла в 1968 году против иммиграции, сколько в том, что это повлекло невозможность для любого серьезного политика обсуждать последствия иммиграции и то, как должно функционировать многонациональное общество.

После расистской атаки Пауэлла никто не осмеливался говорить о британскости или о необходимости настаивать на лояльности иммигрантов к стране иммиграции, что успешно делают американцы.

Так мы и дрейфовали в течение всех этих десятилетий и создавали культурно многообразное общество, очень привлекательное и имеющее массу преимуществ, в котором, однако, слишком многие британцы абсолютно не обладают чувством привязанности к этой стране или ее институтам. Это культурная катастрофа, на устранение последствий которой уйдут десятилетия, а начинать следует с того, что я назвал в сегодняшнем утреннем выпуске The Spectator ребританификацией Британии.

Это означает отстаивание определенных ценностей, которые мы считаем британскими в доброжелательной и вежливой манере. Если это подразумевает конец ненависти, фонтанирующей в мечетях, и обращения с женщинами как с людьми второго сорта, пусть будет так. Нам необходимо приучить второе поколение мусульманских общин к нашему образу жизни и покончить с явным отчуждением, которое они ощущают.

Это значит, что имамам надо сменить тон. А Мусульманскому совету Великобритании прекратить бесконечные разговоры о том, что «проблема не в исламе». Ведь абсолютно ясно, что во многих мечетях можно услышать проповеди ненависти и найти литературу с прославлением 9/11 и оскорблением евреев.

Мы достигли поворотного пункта в отношениях между мусульманским сообществом и остальными. И для умеренных сейчас самое время показать себя лидерами. Вот почему я хочу закончить статью словами моего коллеги – лейбориста Шахида Малика, члена парламента от Дьюсбери, который вчера сказал: «Задача ясна – мы не должны больше терпеть тех речей, которые терпели до этого, будут ли они раздаваться на улицах, в школах, молодежных клубах, мечетях, закоулках, дома. Надо не просто порицать их. Надо противостоять».

Хорошо сказано, Шахид. Самое время имамам последовать этим словам.

14 июля 2005 г., The Daily Telegraph

Конец части Англии

Когда я увидел, как у нижних ворот Берта развернулась ко мне крупом, я подумал: тут какая-то ошибка. Мне обещали найти красивую спокойную кобылу с учетом того, что я никогда не ездил на лошадях. А на меня надвигался вздымающийся зад самой крупной гнедой, которую я когда-либо видел.

Ошеломленный, я взобрался на стул, приготовленный для меня Ди Гризеллем, совладельцем фермы, сунул ногу в стремя и попытался закинуть себя в седло. Берта в этот момент подалась назад, и я начал свой первый день охоты в последнюю, согласно древней традиции, неделю с медленного, как во сне, падения на бетонный пол фермы.

Так что оставим меня там, зависшим между стременем и землей, и рассмотрим причины этого отчаянного поступка. «Ты очень храбрый, – постоянно талдычат мне все, – если не сказать отчаянный». В действительности же к тому времени, когда я разобрался с Бертой, я стал – подозреваю, намеренно – трусливым. «Когда в 1997 году я решил вновь заняться охотой, – рассказал пригласивший меня Чарльз Мур, пока мы ехали на сбор охотников, – я уже не занимался ею 25 лет и в ночь перед выездом не сомкнул глаз». «Правда?» – сказал я, и тут до меня дошло, что я прошлую ночь проспал с невозмутимостью невежды.

Когда мы проезжали мимо одинокой сороки[159]159
  В Британии существует поверье, что одинокая сорока приносит неудачу.


[Закрыть], я не мог не заметить, что Чарльз забубнил длинную искупительную молитву: «Поздоровайся с миссис Мэгпай… передай ей мои лучшие пожелания… меня зовут Чарльз Мур» – и так далее, да так подробно, что я даже всерьез забеспокоился. Чарльз – ветеран, профи. Он имеет право носить красный с зеленым воротником камзол Восточного Суссекса и Ромни-Марша (графство Кент). Он счастлив, когда его выбрасывает из седла на какую-нибудь каменную стенку или куст с шипами. И если его настолько страшат предстоящие события, что он молится при виде сороки, то что ждет там меня?

Если не считать часа, проведенного на верблюде в Египте и нескольких часов на слоне в Индии, я вообще никогда не ездил на крупном млекопитающем. И хотя я совершал храбрые поступки, может и сомнительные, например присутствовал при рождении четырех детей, гонял по автостраде М40 со скоростью 260 км/час, но верхом на лошади на скорости никогда не ездил. Знаю, что мой отец и дед охотились с шотландскими борзыми в Девоне и Сомерсете, но мне такая возможность не представилась.

А сейчас я собрался на охоту по одной причине: выказать свой гнев и поддержку, хотя я выступаю как человек, у которого никогда не было особого желания убивать животных. На самом деле, когда в нашей долине разрешили охоту на оленей и среди холмов стали разноситься крики, подобные воплям племени сиу, нас, детей, стало переполнять чувство сострадания к оленям. А когда охотники шли через двор с фальшивыми улыбками, которыми они одаривают простых обывателей, мы выбегали к ним и кричали: «Он туда ушел! Он туда ушел!», как французские крестьяне, которые пытались спасти летчика от гестаповцев. Но охотники продолжали фальшиво улыбаться и не обращали на нас никакого внимания. Все, кто сталкивался с этим, знают, нет ничего более страшного и душераздирающего, чем вид загнанного под лай собак оленя.

Утверждать, что заключительные фазы охоты в некотором смысле не жестоки, значит нести чушь, но не в этом суть. От запрета охоты масштаб британской жестокости к животным не уменьшится ни на йоту. Дело тут не в жестокости. Это марксистская атака на то, что лейбористы абсурдно принимают за классовый интерес. Это эгоистичная попытка премьер-министра вознаградить своих тупоголовых заднескамеечников за их поддержку войны в Ираке. Отвратительный способ управлять страной. Я, может, тайно помогал оленю скрыться от охотников, но все-таки я хочу, чтобы олени водились в нашей долине в Эксмуре. А если численность оленей уменьшится после отмены охоты (а все указывает на это) и фермеры перестреляют их всех до одного, вот тогда я буду бесконечно презирать это лейбористское правительство и всех его сторонников и преследовать их до самой смерти, ибо они уничтожат то, что являет собой часть Англии, просто из желания навредить.

Именно гнев заставляет меня натянуть на себя взятое напрокат охотничье снаряжение и снова взобраться на Берту. «Он так побледнел», – сочувствует женщина. «Вот, – говорит мужчина и протягивает бутыль с желтой жидкостью, – хлебни для храбрости». Чарльз представляет меня другому хозяину фермы, Тому Артуру, красному, как почтовый ящик. Он протянул для рукопожатия левую руку, так как правую ему на днях повредила лошадь. Я стараюсь не слететь с Берты, которая беспорядочно пятится назад, и замечаю, что лопнувшие капилляры на щеках моих друзей-охотников, оказывается, не столько пурпурные, сколько черные.

Я отмечаю, как прекрасно выглядят охотники в черных жакетах с белыми шарфами (педант Чарльз говорит, что их правильно называть «охотничьими галстуками»), но думаю о том, насколько крошечная наша группа. Раздражает обилие умелых детей в стиле Телвелла[160]160
  Норман Телвелл – английский карикатурист, известный своими юмористическими рисунками пони и лошадей. Рисовал для сатирического журнала Punch в 1950-х гг. и иллюстрировал Chicko в детском журнале комиксов Eagle.


[Закрыть], но в обществе охотников Восточного Суссекса и Ромни-Марша всего 50 действительных членов, и сдается мне, что уничтожить и это меньшинство для лейбористов – сплошной позор. Однако прежде, чем защитить их должным образом, я должен понять, чем они занимаются. И поэтому я сейчас беру ускоренный курс верховой езды у хорошенькой блондинки по имени Дженни.

Обычно Дженни Йо предпочитает целый день энергично скакать в седле и преодолевать пятиярусные ворота, но она согласилась помочь, и, откровенно говоря, мне ее помощь необходима. Я уже научился целовать Берту в ее ароматную шею и приговаривать: «Спокойно, спокойно, дорогуша, ты же не хочешь прикончить меня, правда?» Но прежде чем я успеваю овладеть элементарными навыками езды, звучит горн, и мы трогаем с места вдоль скотного двора, сквозь редкую толпу, чтобы приступить к охоте.

Первые несколько сот метров Берту ведет за поводья конюх по имени Зоя, но, когда мы достигаем конца первого поля, она настолько заляпана грязью, что кажется негуманным просить ее продолжать. Так что потом Дженни берет повод свободной рукой, и я с ужасом понимаю, что рано или поздно мне придется править лошадью самому. Но сейчас я следую за Дженни, словно потрепанный генерал времен Первой мировой войны, и пытаюсь понять, что происходит. Все довольно загадочно. Как на войне, в том смысле, что после длительного периода затишья следует период страшного напряжения и бездумной храбрости. Конные подразделения, кажется, застряли не на том поле и кружат, выделывая кульбиты на мокрой траве.

Мы с Дженни остановились отдохнуть у лесистого склона, откуда можно видеть, как в подлеске судорожно крутятся собаки. «Гончие исправно подают голос. Хорошо лают», – говорит Дженни. Гончие действительно шумят вовсю. Затем Дженни и миленькая леди по имени Полли заводят разговор о предстоящем успехе, и тут мы необъяснимо перемещаемся вперед через полузатопленную браунколь и брюссельскую капусту в другую часть того же леса.

«Так все дело в конкуре, да?» – спросил я у Чарльза, когда он вернулся весь заляпанный грязью, взяв очередное препятствие. «Нет, – ответил он. – Все дело в охоте». И боюсь, что это правда. Мы обманываем себя, если считаем, что радость охоты заключается только в прогулке по свежему воздуху вместе с друзьями или в пышности этой церемонии. В основе охоты – отстрел лисы. Хорошо провести время можно и просто покатавшись верхом на лошади, даже если поначалу это и больно.

На рыси, например, – как бы это сказать – возникают неприятные ощущения в яичках. И когда я, охнув, выдаю свою беду Дженни, она заразительно смеется и напоминает, что у нее яичек нет. Мы веселимся, так как находим это забавным. Тогда посторонний свидетель укорачивает стремена, и, не успев оглянуться, мы с Бертой трусим рысцой в унисон. А затем наступает славный момент, когда вся охотничья братия направляется вверх по холму в сторону отдаленного муниципального микрорайона. Ветряную мельницу освещает бледное солнце. Земля стонет под ускоряющимся топотом копыт. Гончие подают полный голос в соседней роще. Мы с Бертой мчимся на рыси как ненормальные. И каждую секунду я жду, когда мой зверь перейдет на кентер (укороченный полевой галоп. – Прим. пер.). Тут Дженни восклицает: «Ну вот!», и дело пошло.

Стараясь скрыть гримасу боли, я вцепился в уздечку, пока Берта набирала скорость, уф, километров 30 в час. Но казалось, все 150. И все под грохот, грохот, грохот на всем пути с одного конца поля на другой, в общем, под конец дня у меня сформировался собственный эстетический взгляд на охоту. Это как кататься на лыжах, в том смысле, что ты на скорости движешься, следуя рельефу ландшафта. Плюс к этому возникают странные полусексуальные отношения с лошадью, некая иллюзия понимания и контроля. Есть в этом какое-то армейское удовольствие командовать и при этом нести ответственность, состязательная радость военной игры.

По мере того как проходит день, я начинаю усваивать крупицы этикета, тонкости обхождения с воротами и необходимость при виде ямы кричать «Осторожно, яма!» («Ware hole!» или «Уорхол!», как это делает Чарли, возможно, в честь художника). Уголком глаза я постоянно слежу за солнцем и по мере того, как оно садится и золотит заболоченные поля Суссекса, я понимаю, что почти достиг своей цели – остаться в живых.

Но у всех остальных свое понимание целей, и они это постоянно подчеркивают. «Жаль, что вы не видели лису», – говорит Ди Гризелль, совладелец. «Боюсь, мы так и не показали вам настоящую охоту», – добавляет еще кто-то. «Скучноватый денек», – говорит Том, другой владелец, когда мы в сумерках возвращаемся в боксы. По словам Чарльза, охотники подстрелили четырех лис («две пары», быстренько поправляется он), но они умерли на руках хозяев терьеров. Лис неправильно загнали, и в этом, кажется, все разочарование.

Друзья, скажем прямо: вся эта история о том, как загоняют и убивают лис. Это нехорошо? Получилось так, что сегодня утром я уже видел мертвую лису на автостраде A20 недалеко от Сидкапа. Ее так посекли колеса автомашин, что она превратилась в мокрый серый лист картона. Лисиц на дорогах погибает в десять раз больше, чем их убивают на охоте. И в отличие от лисиц, подстреленных на охоте, лисицы на дорогах погибают мучительной и медленной смертью, истекая кровью от скользящих ударов. Собирается ли лейбористское правительство запретить автомобили?

Таким образом, получается, что лейбористов не устраивает душевное состояние охотников, факт жажды крови. Хорошо, оставим в стороне отвратительное бесстыдство правительства, которое выносит суждение относительно нашего душевного состояния и при этом просит всех нас проявлять терпимость к разного рода отклонениям. Запрещая такое тривиальное и ритуальное выражение жажды крови, они совершают в буквальном смысле что-то аморальное. Они идут против сути человеческой природы и с помощью законодательства подавляют инстинкт такой же древний, как и сам человек. И все же реальные причины запрета не имеют ничего общего с жестокостью или жаждой крови.

Этот запрет проистекает из ненависти, из той ненависти, которую лейбористы питают к тому, что они считают «Старой Британией». Это попытка уничтожить часть нашей культуры. Не просто охоту, а все то, что связано с ней: балы и ужины охотников, шум и неразбериху в духе романов Джилли Купер. Это попытка лишить заработка мужчин и женщин в зеленых твидовых костюмах с эмблемами, как у персонажей из «Властелина колец», которые присматривают за гончими, лисами и лошадьми и чье чувство собственного достоинства заключается в том, чтобы мы денек хорошо поохотились.

Это жестокое и бессмысленное уничтожение образа жизни. Они запрещают, потому что могут запретить; а люди, в которых я потерял веру, – это те идиоты, которые говорят, мол, «им что так, что этак, наплевать». Пять или шесть лет назад я встречался с Блэром и спросил его, почему он запрещает охоту. «О, я не из тех, кто охотится по субботам, но и протестовать я не пойду», – сказал он. И разве это не отвратительно вдвойне, что он принял эти тиранические меры и проголосовал за них сам?

Мне понравился день, который я провел вместе с охотниками, и надеюсь, у них хватит мужества и организованности не бросать охоту. В эту субботу они собираются поохотиться с собаками, и если гончие возьмут лису, то пусть так и будет. Как бедные полицейские будут доказывать mens rea (вину)? Не придется ли им представлять лису в качестве доказательства? Надеюсь, охотники поднимут запрет на смех, который он заслуживает, и бросят вызов полиции, магистратам и правительству, пока новое правительство не придет на спасение старой традиции и восстановит ее ради свободы, и только свободы.

19 февраля 2005 г., The Spectator