Текст книги "Мне есть что вам сказать"

Автор книги: Борис Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Да, я вручил этой птице дар смерти, как говорит Хемингуэй: просто так вышло, если судить по реакции птицы, но лучше отдавать, чем получать. Затем Билл открутил колпачок фляжки, полной того, что он называл «заячьей кровью», смесью виски, драмбуи[140]140
  Драмбуи – шотландский ликер на основе виски, меда и трав.


[Закрыть] и вишневого ликера, и по жилам растеклось ощущение бурной радости.

Ну, и что теперь? Он подошел с фазаном в руке и пометил мне лоб кровью. «Не смывай, плохая примета», – сказал он. Так что день обошелся без позора, и после первого попадания мы пошли взглянуть на сумку, которая висела среди остальных на трейлере, прицепленном к старенькому трактору Massey-Ferguson 35X.

Печаль закрытых глаз, невидимые раны, переливающийся синим, красным, зеленым, черным воротник вокруг шеи. «Ты не рождена для смерти, птица вечности»[141]141
  Из стихотворения Джона Китса Ode to a Nightingale.


[Закрыть], – писал Китс. Но в этом случае, увы, я вынужден сделать исключение.

День продолжался. И когда мой счет достиг четырех, я распетушился, как один олигарх из Осаки, впервые оказавшийся в охотничьих угодьях. Хватит британских обычаев! Для такой охоты требуется оружие побольше и помощнее. Дайте мне базуку!

И что я уяснил? Когда Тедди Дерби говорил «птицы летят замечательно», он имел в виду не то, что их легко подстрелить, а то, что они высоко и попасть в них трудно. Это и есть охотничьи птицы. Нам рассказали о человеке по имени Каннингэм Райд, так он настолько меткий стрелок, что пользуется только заржавелым старым ружьишком. Наступило время ланча: после пирога с курятиной последовали пирожки из слоеного теста с черникой и яблоками, потом аккуратно разломанные кусочки Kit-kat и компот из фруктов. А после ланча в ход пошло вино, и начались доверительные разговоры.

«Ох, как ты мог упустить ее?» – спросил печально Билл, когда очередная птица прошмыгнула рядом с нами. «Ладно, – сказал Гарри под конец, – ты точно убил пять птиц». Так, стоп… Мы с Биллом посчитали, наш общий счет составил восемь. Восемь, почти девять. И все же ужасная правда состояла в том, что Гарри поставил меня на самое лучшее место, а я расстрелял кучу патронов.

Сам Гарри расстрелял 35 из 106. Для обеих девушек я перестал существовать. Леннокс-Бойд, мой ближайший сосед, после медленного старта обогнал меня. И пояснил: «Не могу же я бить по “колбасе” весь день», а затем все же вдарил – по колбасе!

Перед этим в Дэлмени, кажется, побывал косметический олигарх из Чехии. Он стрелял еще хуже. Но у него была деревянная нога, стеклянный глаз и куча других физических недостатков. В конце я спустился к шумному морю в состоянии эйфории после пропущенного стаканчика, стал размышлять как Фотерингтон-Томас[142]142
  Бейзил Фотерингтон-Томас – классический вымышленный персонаж серии книг, написанных Джеффри Уиллансом и Рональдом Сирли, об английском школьнике 1950-х гг.


[Закрыть] о мертвых птицах.

Последнее, что они видели, прежде чем сложили крылья перед смертью, – это замок Дэлбугл и Фёрт-оф-Форт. Лучше не придумаешь. Чувствую ли я вину? Нет, хотя и особой жажды крови я не испытывал. Эти фазаны ничего мне не сделали.

Это было просто соревнование. Тем вечером мы бражничали, праздновали, на лестнице играли волынки. И когда сомкнулись мои очи, я увидел, как из призрачного леса быстро летели птицы, одна за другой: высоко, свободно, – и никто не мог причинить им вреда.

6 февраля 1999 г., The Daily Telegraph

Держу пари, они голосовали за новых лейбористов.

«Ха, – подумал я. – Оба зарабатывают. Детей нет. Вот оно что. Подонки»

Самолет был полон британцев, представителей среднего класса, загорелых, стройных, насколько это позволяет питание в альпийской гостинице. Чартерная компания, как всегда, устроила неразбериху. Каждый раз, когда вы появляетесь с кучей детей, они решают почему-то разбросать вас как можно дальше друг от друга по всему самолету.

Так что когда моя жена с младенцем и еще одним ребенком устроилась в первом ряду, места A и B, я уселся вместе с остальными двумя в 20-м ряду и повернулся к своим соседям. Обычно в таких случаях обращаются к стюардессе, но я решил уладить дело с помощью своих чар. Самолет еще стоял. До конца посадки оставалось еще десять минут. «Не знаю, – начал я свое обращение к супружеской паре справа от меня, стараясь быть как можно сердечнее и обаятельнее, – могу ли я попросить вас…» А хотел я просить их о том, чтобы они поменялись местами с моей женой и двумя детьми.

Насколько я понимал, для счастливой пары ситуация, как и для нас, была выигрышной. Они освобождаются от меня и моих двух детей и пересаживаются в передний ряд: завидные места, откуда они первыми покинут самолет. Что касается нас, мы оказываемся все вместе и делим радости и горе, неизбежные при путешествии с четырьмя детьми на борту самолета. Как я сказал, этот тривиальный дипломатический прием я уже несколько раз успешно применял.

Так что можете представить мое удивление, когда мужчина, сидевший дальше от меня, у окна, даже не дал мне закончить предложение. «Нет! – рявкнул он. – Господи, полет длится всего час с четвертью. Куда вы смотрите?» Тут я понял, что, очевидно, тупо смотрю на него и шепчу что-то, вовсе не имея намерения таращиться на него. «Что вы уставились? – повторил он более воинственно. – Вы спросили, я ответил, что еще?» Я, очевидно, молча воззвал к его жене (у нее было обручальное кольцо), но она закатила глазки, отвернулась и сказала: «Трудный сегодня день».

Да, рискну согласиться – день был трудным. Мы все еле выбрались со слякотных перевалов, искали варежки под кроватями, ждали в машинах в бесконечных пробках в Бур-Сен-Морис и все такое. Но такую отъявленную злобу ничто не могло оправдать, как мне кажется. Как потом сказала мне жена, она бы показала этой парочке, где раки зимуют. Она бы сказала им пару ласковых, например: «Смотрю так, потому что за всю свою жизнь еще не сталкивалась с такими хамами».

Увы, мне не хватило храбрости. Я задрожал, словно щенок, который неожиданно получил пинок. У меня была небольшая возможность отомстить, когда один из детей пожаловался, что его сильно тошнит, и я достаточно громко, чтобы слышали несколько рядов, сказал: «Пойди сюда, пусть тебя вырвет на этого парня». Но в основном я сидел, мрачно размышлял, внутри у меня все кипело. Я вспомнил обрывок мокрой и мятой газеты, которую я нашел в шале. В ней было написано о неком епископе, который накидывался с руганью на тех, кто по той или иной причине решил не иметь детей.

«Ага», – презрительно усмехнулся я про себя, и украдкой кинул на парочку взгляд. Им было едва за тридцать, явно женаты и зажиточны. На нем часы Tag Heuer, модные очки. Он отвернулся к окну, стараясь не встречаться со мной взглядом. И хотя в моей памяти его образ, возможно, искажен омерзением, мне кажется, что он напоминал самодовольный, одутловатый, жалкий, мятый помидор. Она читала Tatler. К тому же, чтобы усугубить мои страдания, она внимательно читала статью нашего Тоби Янга. Одну из тех, в которых он описывает, как одеть девушку или завалиться в постель с супермоделью или что-то в таком духе. «Ха, – подумал я. – Оба зарабатывают. Детей нет. Вот оно что. Подонки».

Словно почувствовав мой взгляд, парочка отодвинулась от меня, съежилась и сцепилась руками. Он поглаживал ее по волосам, словно говоря: все будет хорошо, дорогая. «Тьфу», – подумал я и подкрепил свой гнев полузабытыми высказываниями епископа. «Эгоистично не иметь детей», – говорил епископ. Ага! Брак создается ради детей, и те, кто уклоняется, – предатели, утверждал он. Точно, брат. «Только люди, которые ничего не понимают в жизни, могут вести себя так», – сказал я себе. Во мне все бурлило до тех пор, пока, ну вот такое у нас воспитание, мой интеллект не потребовал смены позиции и я стал рассматривать противоположные аргументы.

«Минутку, – подумал я. – С какой стати бездетная пара должна считаться с нахальными чужими детишками, продуктом ничего иного, как эгоистического желания воспроизвести собственные гены? Бездетной матери и так несладко – и Бог ее знает, почему она бездетна, – чтобы еще и принуждать себя терпеть шумное, вонючее, неделикатное потомство других людей. Почему я считаю, что имею право помазанника Божьего рассовывать людей по самолету только потому, что мы сподобились завести семью?

Молодец, старина Tag Heuer, – начал я размышлять. – Может, в конечном счете он выказывал не что иное, как ту старомодную англосаксонскую несговорчивость, которой так восхищался Редьярд Киплинг. Может, отказываясь пересесть с 20-го ряда на первый, он проявлял то упрямство, которое погубило Гитлера…»

Думаю, я полностью ушел в мысли, потому что в этот момент один из детей разлил воду и надо было вытереть ее, а другой захотел в туалет. Тут я пролил кофе и подумал, как все было бы удобнее и веселее, будь мы все вместе. И мой гнев опять обратился против Tag Heuer и его жены.

Запомните это, господин и госпожа Tag Heuer, если вы проявите благоразумие, то отбросите Tatler и начнете читать The Spectator. Таким образом, вы сможете поучаствовать в выплате абсурдных детских пособий, которые перечисляются на банковские счета наших детей. Ибо, когда вы станете старыми и немощными и вам потребуются финансируемый государством уход и медицина, именно наши дети будут оплачивать из своих заработков ваше содержание.

Так что в следующий раз, когда услышите робкую застенчивую просьбу поменяться местами ради детей, советую вам прислушаться. Иначе пройдет немного времени, и какая-нибудь сметливая политическая партия пообещает в рамках программы борьбы за семью запретить ленивым чартерным компаниям разделять детей и родителей в самолетах, а тех, кто будет этому препятствовать, будут высаживать в аэропорту Женевы.

18 марта 2000 г., The Spectator

Джек Стро предлагает слабое средство для выполнения невыполнимого.

Единая нация

На днях Джека Стро осенила идея, и футбольный мир был потрясен. «Я понял, – сказал он, – давайте создадим британскую футбольную команду. Англия, Шотландия, Уэльс, Северная Ирландия объединятся и создадут команду суперзвезд». Его предложение не встретило радостного приветствия на трибунах, а мужчины в дубленках тихо ржали. Несчастный Стро вынужден был пойти на телевидение и сделать опровержение. И все же в его мысли была логика, которой многие из нас симпатизируют. Министр внутренних дел вынужден иметь дело с преступностью в городских районах, примером которой является дикое убийство Дамилола Тейлора, десятилетнего нигерийского иммигранта.

Вдумчивые лейбористские деятели уже несколько лет размышляют о том, почему Пекэм и другие подобные районы более опасны, чем, скажем, сельская местность в Нигерии, откуда родом Дамилола. Ответ, полагают они, заключается в аномии (потере социальных связей) жителей, в отсутствии заинтересованности в своем обществе. Они получают пособия от государства, но особой лояльностью не отвечают. Там, где продолжается активная первичная иммиграция, слабо развито чувство принадлежности. Чему они принадлежат? Афро-карибскому сообществу? Вьетнамской диаспоре? Ответ часто неясен, и это имеет психологические последствия. Нет, кажется, никаких причин вести себя уважительно к маленькой пожилой женщине, выходящей с почты, если вы считаете, что она принадлежит культуре, чуждой вашей. Такое чувство отчужденности еще сильнее, если вы подозреваете, что она, со своей стороны, смотрит на вас свысока. Почему бы не пописать на стену, если вы считаете, что эта стена не ваша, а часть другой страны?

Один из ответов на эту проблему – призыв сжечь мосты. Но это бесперспективно, и не в последнюю очередь потому, что существуют убедительные моральные и экономические аргументы в пользу ограниченной иммиграции для тех, кто хочет работать, а не будет просто обузой для государства. Решение Джека Стро – другое и подразумевает заимствование (да, снова) старой идеи тори. Министры-лейбористы надеются создать столь важное чувство принадлежности пропагандой «британскости» и добродетелей Британии как страны, с которой могут себя идентифицировать все ее жители. Гордон Браун и другие министры изучили опыт Америки и сильное гражданское чувство, привитое иммигрантам. Всех американских детей учат клясться в верности флагу. Все граждане должны иметь базовые знания конституции. Люди иммигрируют в Америку, потому что хотят стать американцами, и когда им это удается, их распирает гордость. Может ли кто-то, положа руку на сердце, сказать, посмотрев на жителей иммигрантских трущоб, что они приехали сюда потому, что хотят славы во имя британцев?

Министры-лейбористы отчаянно ищут символы британскости, которые создадут ощущение принадлежности и которые в свою очередь создадут ответственность. Ирония, конечно, заключается в том, что, пока Стро толкует о британских футбольных командах, существует множество институтов, которые уже сотни лет служат задаче объединения совершенно разных людей. От их перечисления чувствительная душа нового лейбориста вздрогнет, а именно: корона, флаг, верховенство закона; британская армия и парламентская демократия, изображение Биг-Бена, с которым все еще идентифицируется Британия по всему миру. Как это странно, как противоестественно, что г-н Стро должен требовать лояльности к британской футбольной команде, если лейбористы сделали больше, чем любое другое правительство для раскола Британии. Просто абсурдно, что лейбористы призывают всех нас вспомнить полезность этого всеобъемлющего слова «британский», когда именно программа ограниченной автономии собственного правительства спровоцировала зарождение чувства шотландскости и английскости.

Что касается других символов британскости, можно понять, почему правительству трудно обратиться к ним. Корона, флаг, армия – все это так или иначе жертвы Cool Britannia. Лейбористам в конечном счете трудно просить людей объединяться вокруг нашего национального наследия парламентской демократии, если на этой неделе правительство занято тем, что подрывает парламент в Ницце и медленно превращает самоуправление в абсурд. Если оно хочет, чтобы мы все чувствовали лояльность к британским институтам, пусть перестанет разрушать их.

8 декабря 2000 г., The Spectator

У тори раньше был хороший лозунг. «Лейбористы говорят: он – черный. Мы говорим, он – британец». Можно быть антирасистом и выступать против индустрии расовых отношений.

«Я виноват в расовых предрассудках? Мы все виноваты»

Я – расист? Да ни в коем случае. Посмотрите, как я живу. Дом в «медиаприиске» Ислингтона[143]143
  Район Лондона, среди жителей которого можно встретить представителей самых разных профессий и выходцев из разных стран.


[Закрыть]. Детишки шумно играют в минималистическом полуподвале. Парочка белоголовых арийцев, один с кожей оливкового цвета и еще один – что-то среднее. Они – потомство четырех поколений, выходцев из Индии, Турции, Франции, Германии, России, международного еврейства, Уэльса и Англии.

В действительности мне нравится думать, что мои инстинкты в этом отношении такие же безупречные, как у среднего читателя The Guardian. И тем не менее я виновен. Но не в расизме, надеюсь, а в приступах некорректности, которые быстро проходят и сразу же вызывают сожаление. Когда я прогуливаюсь по парку в тренировочном костюме и наталкиваюсь на стайку черных пацанов, которые орут в зловещем закоулке у заброшенного мужского туалета, я предпочитаю делать вид, что и в ус не дую.

Можете назвать меня рохлей. Можете сказать, что в данном случае риска не больше, чем при столкновении с любой пьяной компанией. И тем не менее у меня в мозгу что-то тихо щелкает. Отчего не знаю (то ли из-за рассказов сэра Пола Кондона[144]144
  Глава столичной полиции в 1993–2000 гг.


[Закрыть], то ли из-за статей в The Evening Standard), но я, как жалкий трус, прибавляю скорости. Можете сказать, что в ответ на их выкрики мне следовало бы улыбнуться им и помахать ручкой. Но, знаете ли, такой изнеженный слабак, как я, способен рвануть и от банды белых пацанов.

Вполне возможно. Беда в том, что я не уверен. Я не могу исключить, что страдаю некоторой предвзятостью. Наверное, на основании сообщений в газетах правого толка о большей вероятности быть избитыми молодыми черными парнями, чем другими, я предубежден в отношении этой группы. И если это расистское предубеждение, то я виноват.

И ты тоже, детка. И мы все. Если кто-то из читающих эти строки не испытывал подобного позорного чувства, ну, тогда – я просто не верю вам. И правые, и левые политики сходятся в одном, расизм – это «естественно», и он возникает органически во всех цивилизациях. Так же естественно, как сточные воды. Все согласны, что это отвратительный, побочный продукт несовершенной эволюции человека. Вопрос в том, что делать со стоками? Мне кажется, что современные решения почти так же неверны, как и решения Инока Пауэлла[145]145
  Инок Пауэлл – английский политик, консерватор. Известен своей речью «Реки крови» (1968 г.), в которой критиковал иммиграционную политику Британского Содружества.


[Закрыть] 30 лет назад.

Один из лицемерных приемов консерваторов – утверждение, что «Инок по убеждениям не расист». «О нет, – говорят мои друзья-пауэллиты. – Он просто обращал внимание на то, что нельзя ожидать от других людей – невежественных жителей Вулвергемптона – такой же сдержанности». Это либералам Хампстеда[146]146
  Хампстед – фешенебельный район на севере Лондона.


[Закрыть] легко проявлять толерантность; а как насчет городской бедноты, тех, кому приходится нелегко? Сам Пауэлл не расист, утверждают пауэллиты, но он говорил от имени тех, чьи не слишком благородные чувства были вызваны поведением их соседей. Он не был расистом; он просто предрекал расизм. Хорошо, если даже принять это отличие, следует признать, что как пророк Пауэлл страшно ошибался.

Где река, пенящаяся кровью? Можете считать меня чересчур осмотрительным журналистом, но я не вижу расовой войны. Я вижу бесчисленные примеры взаимопомощи без расовых предубеждений. По расовым вопросам надо слушать не Инока Пауэлла, а У.Ф. Дидса[147]147
  Уильям Дидс – один из наиболее влиятельных британских журналистов XX в., главный редактор The Telegraph (1974–1986), депутат парламента от консервативной партии.


[Закрыть], который работал в том же кабинете консерваторов и который полагает, что наша страна в этом плане не хуже других. Пауэлл все понял неправильно, так как недооценил толерантность британцев и вообразил дух расизма, который оказался не таким страшным, как представлялось. Ту же ошибку, безусловно, совершает сейчас индустрия межрасовых отношений.

Бог его знает, почему Макферсон дал странную рекомендацию изменить закон так, чтобы разрешить судебное преследование за расистские высказывания или поведение «не только в общественном месте». Я не могу понять, что заставило этого рассудительного старикана заявить, что можно так определять инцидент расизма в отношении пострадавшего или «любого другого лица». Ну, чисто по Оруэллу.

Даже по законам Румынии времен Чаушеску нельзя было подать в суд на человека за его высказывания на собственной кухне. Неудивительно, что полиция жалуется на то, что не может никого арестовать в Лондоне. Неудивительно, что служба уголовного преследования стонет вместе с подразделениями по борьбе с дискриминацией из-за неразберихи во многих делах.

Предположим, расистская фраза или инцидент действительно зафиксирован в полном соответствии с пониманием некой третьей стороны. Вот что писал Гэри Янг в Guardian по делу Али Г. «Представьте, роли поменялись и чернокожий комик создал образ белого еврея, который откалывает шутки о том, какой он прижимистый и амбициозный маменькин сынок».

Конечно, г-н Янг использовал этот уродливый стереотип, чтобы показать: некоторых людей может оскорбить то, что комик изображает чернокожих как «глупых бездельников, ненавидящих женщин и подсевших на наркотики», но разве не может кто-то обидеться на слова самого Гэри?

Если бы идеи доклада Макферсона реализовали полностью, то вам бы, Гэри, досталось на орехи. И это было бы сумасшествием, не так ли? В чем левые, The Guardian, Макферсон и вся полицейская бригада ошибаются, как и Пауэлл, так это в том, что мы, по их разумению, должны бесконечно гоняться за свидетельствами одной из отвратительных черт человека, запрещать ее в законодательном порядке, все время твердить о ней и создавать тысячи рабочих мест, финансово зависимых от ее раскрытия.

В действительности при наличии разумной правовой структуры для минимизации проблемы, схожей со службой канализации, можно будет, наверное, достичь таких же результатов, если даже не лучших. Но при условии, что мы сильно сократим антирасистскую индустрию, прекратим напрягать стольких людей угрозой правовых действий и будем бороться с расизмом посредством толерантности и хороших манер.

21 февраля 2000 г., The Guardian

Это сокращенная версия доклада, прочитанного в Центре политических исследований 25 марта 2004 года в память Кита Джозефа[148]148
  Кит Джозеф (1918–1994) – британский барристер и политик. Считается одним из отцов тэтчеризма.


[Закрыть].

Королева наносит ответный удар

Отец отца моего отца был романтичным турецким политиком. У него был небольшой, но известный консервативный журнал. И его карьера закончилась рядом решений, романтичных и, конечно, консервативных, но неумных и иногда опрометчивых.

Наиболее опрометчивым из всех было решение моего предка как министра внутренних дел в правительстве последнего султана подписать ордер на арест Ататюрка, которого теперь считают отцом современной Турции и чье лицо украшает почти каждое муниципальное здание в этой стране. Некоторое время спустя мой прадед брился в городке под названием Измит, где его забили до смерти и повесили на дереве. Вот почему мой дед по отцу, урожденный Осман Али, приехал в Англию в поисках того, что сейчас называют убежищем.

Я рассказываю все это, чтобы показать, что хотя я, конечно, британец и во мне течет английской крови гораздо больше, чем турецкой, но я склонен проявлять симпатию к тем, кто приезжает в эту страну из-за страха за свою жизнь или по другим причинам, но с намерением начать новую жизнь.

Масштаб и темпы иммиграции нас беспокоят сегодня потому, что, грубо говоря, современные иммигранты, кажется, не ассимилируются так, как это было с их предшественниками. Согласно Эндрю Грину из организации по контролю над миграцией (Migrationwatch), чистый приток иммигрантов в Британию сейчас составляет примерно 170 000 в год. Эта цифра не учитывает тех, кто не получил право на убежище, но страну не покинул, а также других нелегалов. В каждом десятилетии нас, по-видимому, ждет приток еще 2 млн иммигрантов из стран, не входящих в ЕС, и, хотя я на стороне иммигрантов, эта цифра заслуживает политической дискуссии. Правые никогда не упускали своего шанса, и Дэвид Бланкетт уже предупреждает, что народ просто задыхается от этого потока. Но более важно, и в левых кругах согласились с этим, привлечь внимание к угрозе, которую представляет иммиграция для британского образа жизни.

Два гарвардских экономиста, Альберто Алесина и Эдвард Глезер, предложили прекрасное объяснение тому, насколько по-разному в Европе и Америке проявляется желание забрать деньги у богатых и потратить на бедных. Государственные расходы в Америке составляют примерно 30 % от ВВП, а в Европе примерно 45 % от ВВП, и одно из важных объяснений отличия, говорят эти экономисты, – расовое. Похоже, что люди более склонны поддерживать благотворительность, если они живут бок о бок с получателями помощи своей расы, и настроены против, если живут рядом с представителями другой расы. За такой вывод ухватились левые. В результате в Prospect появилась статья Дэвида Гудхарта под названием «Слишком разные?». В ней он пишет, что если мы живем в слишком многообразном, слишком мультикультуральном, слишком раздробленном на иммигрантские группы обществе, то мы теряем чувство взаимности, обоюдности и общности, которое нам необходимо для поддержания в людях чувства причастности к государству всеобщего благоденствия.

Так что в начале XXI века среди общей паранойи по поводу глобализации и иммиграции к национализму призывают левые ради спасения социализма в одной стране. Теперь вы или я можем думать, что было множество других веских причин для желания сохранить дух взаимности и общности, помимо стремления Гудхарта защитить первозданную целостность нашего соглашения о социальном обеспечении 1948 года. Но в рассуждениях Гудхарта, Бланкетта и Грина есть одно основополагающее допущение, и это реальность расизма. Левые теперь, кажется, согласны, хотя до этого и отрицали, что расизм присущ человеку как виду.

Я не хочу, чтобы мои налоги тратились на халявщиков, независимо от цвета их кожи. Но вроде считается общепринятым, что возмущение сильнее, если люди чувствуют, что их деньги тратят на иностранцев, и особенно на иностранцев с другим цветом кожи. Это, конечно, печально, но, вероятно, неизбежно. И в этом смысле расизм схож с нечистотами: цивилизованное общество умеет с этим справляться и канализировать. Вопрос – как.

Наиболее очевидный ответ – предупредить наплыв огромного количества неассимилированных людей в случае, если это возмущает коренное население. А если вы не против иммиграции, как я, то вам следует приветствовать тех, кто приезжает в эту страну, чтобы работать. И система предоставления им убежища должна действовать так, чтобы сотни тысяч нелегалов не оказались забытыми. Их нельзя лишать возможности проявлять экономическую активность, отсутствие которой раздражает налогоплательщика. Но с учетом масштаба и темпов уже идущей иммиграции этого недостаточно. И тут наступает вторая и самая удивительная трансформация взглядов левых.

Через семь лет после того, как новые лейбористы пришли к власти и поклялись разделаться со Старой Британией, они вновь открыли жизненность старых символов довольно забавным и трогательным образом. В этом году 26 февраля члены клана Хаттержи стали британскими гражданами в ходе церемонии, описанной Фердинандом Маунтом в последнем номере The Spectator. Их приветствовали под звуки национального гимна, и они обменялись рукопожатием с принцем Уэльским. И все эти люди, тысячами в месяц, не только клянутся или подтверждают свою верность королеве, ее наследникам и преемникам. Появился новый обет, который можно назвать формулой «Типтон Талибан»[149]149
  Типтон – город в Центральной Англии. «Талибан» – исламское движение, зародившееся в Афганистане в 1994 г.


[Закрыть]. «Я буду верен Великобритании и уважать ее права и свободу, – говорится в обете. – Я буду защищать ее демократические ценности. Я буду честно соблюдать ее законы и выполнять свои обязанности и обязательства как британский гражданин».

Обратите внимание на удивительный подтекст этих слов – так как для этой страны удивительно требование клятвы: «Я буду верен Великобритании». Десять лет назад Норман Теббит[150]150
  Норман Теббит – британский политик, консерватор, соратник Маргарет Тэтчер.


[Закрыть] заявил, что иммигранты должны сдавать тест на игру в крикет: чтобы третье или четвертое поколение граждан Великобритании, сидя на трибунах крикетного стадиона «Лордз» и поддерживая Англию одобрительными возгласами, отрабатывали привилегии, получаемые ими в этой стране.

На тот момент политики всех мастей осудили это коварное заявление как безответственное и провокационное. А сейчас лейбористское правительство недвусмысленно требует лояльности к Великобритании. Если согласиться с тем, что верность Великобритании логически неотделима от спортивной лояльности, что вполне разумно, то получается, что Дэвид Бланкетт придал крикетному тесту Нормана Теббита церемониальную форму. Первые сообщения наводят на мысль, что натурализованным иммигрантам эти церемонии нравятся. Им нравится «Юнион флаг»[151]151
  Государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.


[Закрыть] – тот самый флаг, который запрещено изображать на шкафчиках на рабочих местах, так как это проявление устрашающего национализма. И правительству нравятся подобные церемонии. И все потому, что уже давно признали: Британия не будет работать, если станет тем, что Филипп Боббит[152]152
  Филипп Боббит – американский ученый, историк и юрист, писатель и государственный служащий.


[Закрыть] назвал рыночным государством.

Теоретически можно создать государство, в котором ни у кого не будет особой романтической привязанности к нации. И мы все сможем проживать в любом месте в одинаковом состоянии эмоциональной безучастности, платить налоги, а взамен получать определенные услуги и защиту. Такое место, конечно, было бы довольно мрачным, и практически это неосуществимо. Потому что ключевой признак национальных государств состоит в том, что они действительно требуют от своих граждан готовности приносить жертвы ради всеобщего блага. В целом люди могут пойти на такие жертвы, только если они чувствуют элементарную верность нации. Похоже, что правительство пришло в ужас от нарушения целостности, вызванного мультикультурализмом, и внезапно стало искать клей.

Вот в чем смысл этих церемоний предоставления гражданства. Левые наконец уяснили, что, если страна хочет добиться успеха и остаться сплоченной, у нас должно быть основополагающее и единое понимание того, что значит быть британцем. Надо отдать справедливость лейбористам: в 2004 году они пришли совсем к иному пониманию того, что значит быть британцем, в сравнении с их начальным представлением в 1997 году.

Большую часть своего семилетнего пребывания во власти лейбористы вели наступление на то, что они считали институтами Старой Британии. Вспомните Cool Britannia, дебильный и антиисторический Купол, отказ Шерри делать реверанс, нелепое и коммерчески глупое решение Боба Эйлинга[153]153
  Роберт Эйлинг – британский бизнесмен. Возглавлял авиакомпанию British Airways с 1996 по 2000 г.


[Закрыть] убрать флаг с хвостового оперения самолетов British Airways. И это было только началом проекта новых лейбористов по пересмотру того, что считать «британским». План решения задачи озвучил Гордон Браун в своей речи в апреле 1999 года, всего лишь четыре года назад. «Старая Британия уходит», – объявил Гордон, который все еще любит выказывать презрение традициям и появляется в костюме на банкете у лорд-мэра Лондона. – Старый порядок нереформированных институтов уходит в историю».

Понятно, что под этими институтами он понимал союз между Англией и Шотландией, доктрину парламентского суверенитета и, sotto voce (про себя), монархию. Он с восторгом цитировал опрос, который показал, что общественность невысокого мнения о палате общин как эмблеме британскости. «Старомодно думать, что власть должна быть сосредоточена в Лондоне», – говорил он и превозносил талант и динамизм новых региональных правительств. Он цитировал профессора Линду Колли касательно того, что институты объединенной Британии в действительности были творением империи и внешней угрозы; а с их исчезновением старые изношенные институты Британии можно демонтировать и реформировать, а суверенитет можно объединить с Европой. Нет, сказал он, нацию в действительности объединяет не парламент, а национальная система здравоохранения (НСЗ), которая, согласно 71 % опрошенных, лучше всего представляет Британию.

Можно понять, почему это так привлекательно для политика-лейбориста, который существенно расширил государственный сектор и укрепил положение НСЗ как самого крупного государственного работодателя по эту сторону Урала. Но когда вы торчите за границей в какой-нибудь забытой богом дыре и ностальгируете по родине, разве вы думаете о НСЗ со всем ее прелестями и преимуществами? Разве вы тоскуете, как Руперт Брук[154]154
  Руперт Брук – английский поэт, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны.


[Закрыть] в Первую мировую войну, и желаете оказаться в палате в больнице НСЗ? Вряд ли.

А если нацию объединяла не НСЗ, сказал Гордон Браун, то ее объединит Би-би-си. И опять понятно, почему идея о 20 000 журналистов в основном левых взглядов, которые кормятся за счет налогоплательщиков, привлекла Гордона тогда, если не сейчас. Тогда он сказал нам: британскость означает, что все, кто может работать, имеют на это право и обязаны делать это. По-моему, это по меньшей мере несерьезно. Нет ничего небританского в том, что жена сидит дома и смотрит за детьми или телевизор. То же относится и к новоиспеченному графу, который не заработал за свою жизнь и трудодня. Но именно НСЗ, Би-би-си и одержимость Гордона Брауна работой лейбористы посчитали британскими проявлениями и принялись их превозносить. А другие изношенные старые символы британскости они решили умалить или уничтожить.