Текст книги "Лего"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Что-то такое Фелиция и говорила Свофу, когда пыталась объяснить, почему решила стать кондуктором.

Он сказал (то есть собственно, проэмитировал – на Кротоне коммуницируют через излучение мысли):

– Понятно. У тебя тоже Со-Струг.

Этим термином – буквально он означает «Коррозия [струг] души [со]», в приблизительном переводе «Угрызения совести» – называлась вся многокомпонентная программа спасения человечества, больных братьев, когда-то брошенных в беде анэтичными предками кротонцев. Некоторые из тогдашних эмигрантов, тот же Своф, еще не переместились в «облако», их со-струг был личным, выстраданным.

Глава 5

Эвакуатор

– Со-Струг? – повторила Фелиция, решив, что ослышалась. Крылов не мог знать этого слова!

Держателя второй половинки энергизатора она нашла легко.

Первую – ту, что излучала статичный сигнал, Фелиция добыла в первый же земной день. Доехала до столицы на электричке, локатор привел к старому дому на Сретенке, потом в коридор коммунальной квартиры, к двери, опечатанной полоской бумаги с фиолетовым штампом. В квартире было пусто: дневное время, все на работе. Но когда Фелиция осторожно отклеила печать и стала открывать дверь универсальным ключом, с помощью которого проникла и в коммуналку, вдруг вошла старуха с авоськой, перепугалась. «Спокойно, гражданка, я из органов», – сказала ей Фелиция и вынула из кармана удостоверение, заготовленное институтским отделом техобеспечения. Последние полтора месяца все кондукторы, командированные в СССР, бывшую Российскую империю, обязательно снабжались этим магическим мандатом, очень удобным.

Соседка сразу стала разговорчива. Сообщила, что давно подозревала: Ритка не наш человек и даже сигнализировала куда следует. Разговаривала Ритка не по-советски, людьми, которые к ней со всей душой, брезговала, глядела на них скрозь, а когда собралась помирать, вызвала попа, ей-богу – вот с такой бородищей, и безобразие, что комната целый год пустая стоит, когда у соседей четыре человека на восемнадцати метрах и все права на увеличение жилплощади.

– Разберемся, – сказала Фелиция, входя. – Вы, гражданка тут побудьте.

– Спохватилися, – проворчала вслед старуха.

Локатор пищал часто и настойчиво, вел к тумбочке около допотопной кровати с ажурной спинкой. В комнате вообще всё было, как в фильмах про старую жизнь: мебель, шкаф и в нем книги с кожаными корешками, древний патефон.

Половинка серебряной монеты, прикрепленная к цепочке, лежала в деревянной шкатулке. Там еще была фотокарточка тонколицего мужчины и пожелтевшая бумажка – путевка в какой-то дом отдыха, а больше ничего. Шарада о прожитой жизни, никто уже не разгадает, подумала Фелиция, но мимолетом. Обрадовалась, что задание частично выполнено. Повезло, что держательница одной половинки умерла.

Всё упростилось.

Вставленная в локатор половинка немедленно установила связь с недостающим фрагментом. Он находился в полутора тысячах километров к югу, на берегу Черного моря, около Тамани.

– …Душа не деревяшка. Она дерево. Живое. Его состругивать нельзя. От соструга оно кровью сочится, – сбивчиво, непонятно заговорил держатель второй половинки. Его длинное, нервное, понизу заросшее клочковатой бородкой лицо дергалось, глаза смотрели так, как на Фелицию никто никогда еще не смотрел. Разве так бывает, чтобы во взгляде одновременно были ужас и надежда? Но больше ужас. – Зачем вы появились? Зачем я вам? – жалобно спросил Крылов. – Вы молодая, вы космос любите, а я… Я навсегда порченый. Я не здесь, я там. – Он махнул куда-то вдаль. – Я с теми. И останусь с ними пока жив.

Фелиция напряженно слушала.

С энергизатором вот какая штука. Это ведь не просто технический прибор, это эмиттер динь-излучения. Оно, подобно радиации, подвергает того, кто находится совсем рядом, например носит энергизатор в кармане, излучению, которое не убивает, не разрушает здоровье, но сливается с собственным излучением держателя, и через некоторое время они становятся неразрывны. После возвращения из командировки кондуктор проходит сеанс дезинфекции, чтобы восстановить прежнюю ауру. Но для этого нужно провести некоторое время в специальной камере. На земле такой возможности нет.

Полугенератор стал частью крыловской атмы. С первой половинкой повезло, она была ничья. Фелиция просто взяла ее, и всё. Но уже в поезде, который вез ее на юг, ощутила странное, едва уловимое… как бы это назвать… щекотание в груди – там, где на цепочке висел серебряный кулон. Это энергизатор подбирал отмычку к ее атме. Крылов же, судя по его рассказу, носил половинку при себе – а иногда и внутри себя – больше тридцати лет.

Энергизатор нельзя просто взять и отобрать у давнего держателя. Во-первых, человек погибнет, что запрещено Уставом. Во-вторых, энергизатор от такой насильственной операции трансформируется из динь-генератора в генератор разрушительной тот-энергии, а это чревато нешуточными последствиями. Единственная возможность – если держатель отдает прибор по доброй воле. Но как сделать так, чтобы Крылов сам, без сопротивления и даже охотно расстался с реликвией, имеющей для него такое значение?

– Что ты на меня смотришь, девочка? – перешел на «ты» держатель, глядя на нее с мукой. – Да, ты для меня девочка. Я на двадцать с лишним лет старше и на сто лет старее. Чего тебе от меня нужно? У меня этого нет. Может, когда-то и было, но теперь нет.

И Фелиция решила, что с этим человеком надо быть честной.

– У вас есть то, что мне нужно. Ваше кольцо.

– Что?

Выцветшие глаза недоуменно заморгали.

– Дайте руку.

Она взяла его левую ладонь, приложила к своей груди, вытянув кулон из выреза блузки. Серебро тихонько звякнуло о серебро.

В тот же миг динь-энергия, восстановив контакт с утраченной половиной, пронзила всё существо Фелиции своей звенящей силой. Лицо Крылова перестало быть просто лицом. Оно стало единственным лицом на свете – таков эффект сфокусированного динь-излучения. Без дезинфекционной камеры его не снять.

У Крылова запрыгали губы, наполнились дрожащим блеском глаза. Он-то не мог знать, чтó с ним происходит, и должен был испытывать мистический страх.

– Чувствуете? – сказала Фелиция. – Это не наваждение, это физика.

И объяснила – как могла коротко и доступно – про Кротон, про утраченный прибор, про свое задание.

Думала, он не поверит, придется долго убеждать, доказывать, может быть демонстрировать работу какого-нибудь из приборов, содержащихся в походном наборе кондуктора, а потом отвечать на тысячу вопросов.

Но Крылов поверил сразу. У него рукопись, он писатель. Писатели устроены иначе, чем обыкновенные люди, они знают, что существуют другие миры.

– И всё? – спросил он, как показалось Фелиции, с облегчением. – Тебе нужен только мой перстень? Так на, забирай, если он ваш.

И снял с пальца половинку, протянул ей. Она медлила.

Задание вроде бы было выполнено. Энергизатор возвращен без принуждения, добровольно, однако Фелиция знала, что этого недостаточно. Теперь, лишившись генератора, который стал частью его атмы, держатель заболеет душой, и если она хрупкая, может погибнуть. Это не нарушение Устава, Устав запрещает только убийство, но Фелиция и сама была инфицирована контактом. Мысль о том, что Крылову будет плохо, что он заболеет и может быть погибнет, показалась ей невыносимой.

– Я возьму вас с собой, – сказала она. – Вы покинете эту дикую планету. Она была жестока к вам. Она еще долго будет непригодна для нормальной жизни. Идемте. Сегодня же… По нашему счету сегодня, – поправилась она, – вы окажетесь совсем в другом мире. Там всё иначе. О Земле вы и вспоминать не захотите… Наверно, – добавила она.

– А как же моя книга? – спросил Крылов. – А как же они?

– Кто «они»?

Он не ответил, но Фелиция поняла.

Крылов затряс головой.

– Я им должен. Я им нужен. А у вас я зачем? Надо быть там, где ты нужнее всего, это единственное, что я усвоил. И еще что нет ничего хуже предательства.

Он вскочил со скамейки.

– Берите ваш прибор. И не искушайте меня. Ничем. Ни собой, ни вашей прекрасной планетой. Пожалуйста, прошу вас!

В его глазах стояли слезы.

Фелиция опустила руку в сумочку, нащупала пудреницу. Это был девизуализатор. Нажала клавишу. Исчезла.

Она по-прежнему была рядом, просто Крылов ее больше не видел.

Он вскрикнул, тронул рукой пустоту. В свете фонаря блеснул перстень.

Потер глаза, ущипнул кисть. Пробормотал: «Я схожу с ума…».

И пошел по аллее прочь, держась за голову, шатаясь.

У Фелиции ныло сердце, но наверное в тысячу раз слабее. Она ведь носила на себе половинку всего два дня.

Уныло и потерянно – задание было провалено – она нажала кнопку вызова, отправила сигнал об эвакуации. Тут же получила инструкцию.

Медленно двинулась в сторону моря. Где-то грохотала дерганая музыка, донесся пьяный вопль – под фонарем кто-то с кем-то дрался, на почтовом отделении помигивал лампочками лозунг «Слава КПСС!». Скучная, беспросветная недожизнь среди непроснувшихся душ, вот что такое Земля, думала Фелиция. Они тут боятся ада и не знают, что живут в нем.

На темном пустом пляже она разделась догола, захватив только сумочку с походным набором. Влаги он не боялся. Поплыла, рассекая фосфоресцирующую воду широкими саженками, наверху сияли звезды. Нет, это не ад. Это котлован в самом начале стройки, сказала себе Фелиция, но веселей от этого не стало.

Далеко за буйками на плавных волнах покачивался эллипсоид.

Эвакуатор, коренастый вир в маске, фильтрующей земной воздух, спросил, когда Фелиция оказалась внутри космолета:

– Ну что? Добыла второй фрагмент?

– Нет. Не получилось. И первый тоже там оставила. Бросила на гальку. Подберет кто-нибудь.

Увозить половину энергизатора было нельзя, на межпланетной дистанции разделенные фрагменты аннигилируются, а это нарушит баланс динь-энергии во Вселенной.

– Ну ничего. Прилетишь снова через неделю. Может, тогда получится, – утешил Фелицию эвакуатор, с любопытством разглядывая ее анатомию. Наверное, никогда не видел, как устроены земляне. – Что это у тебя за круглые штуковины? В чем их функция?

Часть шестая

ПЕСО

ДА-ФАК

Свое главное экзистенциальное открытие Александр Пушкер, тогда еще Сашуня, сделал в возрасте шести лет на даче. Смотрел, встав на коленки, как муравей трудно волочит сосновую иголку, как на муравья ложится его, Сашунина, тень, и вдруг тень исчезла. Маленький Пушкер задрал кудрявую головенку к небу, увидел сизое облако, формой похожее на лысую башку, даже с ухообразными отростками по краям, и тут же представил, как кто-то совсем великанский, находящийся еще выше башки, наблюдает за облаком, а на великана тоже сверху глядит некто больше самого неба. Так в детский мозг, проходящий стадию синаптического прунинга, сама собой, безо всякого интеллектуального усилия, навечно, впечаталась концепция Бесконечной Матрешки – Вселенной, простирающейся в обе стороны, бесконечно большую и бесконечно маленькую, потому что муравей, конечно, тоже рассматривал под собой кого-то крохотулечного, а тот, в свою очередь, пялился на некий совсем уж невидимый глазу микрокосм. При этом, заметьте, не то что слова «микрокосм», но и слова «вселенная» маленький засранец еще не знал. Но у него была лаковая матрешка, которую внуку подарила бабушка Арина Абрамовна в надежде привить ребенку любовь ко всему истинно русскому, и проекция мироздания выстроилась зримой, наглядной моделью. Вот матрешулечка, вот матрешечка, вот матрешка, вот матреша, вот матреха, вот матрешища.

Дальнейшая жизнь Сашуни, Сашки, Александра, Александра Юрьевича Пушкера представляла собой перемещение из одной оболочки в другую. Перемещение не было линейным, подобно тому как нелинейна история земной цивилизации. После раннего расцвета античности, первого своего миллиона, Пушкер откатился назад, в темное средневековье первого банкротства, но потом научился успешно кататься не только на быке, но и на медведе, выгребать мед из разоренных ульев, и к порогу свежего, зожного сорокалетия приготовился к прорыву, вернее сказать к проклюву в большие матрехи.

Старинные русские сакральные артефакты, неразрывно связанные с исконностью, как известно, нестаринны, неисконны и вообще нерусские. Патент на балалайку зарегистрирован в конце XIX века в Германии, тальянка-тальяночка – итальянская гармоника, а матрешку привезли из Японии матросы. В этой мглистой, болотной обманности, в извечной неточемкажущести подлинная сила Русского Дао, его облакоподобная неуязвимость, его Божья Роса, однако любящие скучную точность мудрецы Востока на три тысячи лет раньше Сашуни Пушкера открыли, что Вселенная – бесконечнослойное яйцемножество: одно яйцо спрятано в другом, другое в третьем, третье в четвертом, миллионное в миллион первом, и для того, чтобы перейти из меньшего яйца в большее, нужно пробить скорлупу, а для этого необходим крепкий клюв, и каждая следующая скорлупа толще, так что клюв должен становиться крепче. Проклюнуть матрешку нельзя, а скорлупу можно и даже нужно, поэтому от детской метафоры Александр Пушкер, любивший, чтобы его называли бодро и упруго: «Сандр», давно отошел, оставил только названия. Дома у него был подарок самому себе к 35-летию: фарфоровый набор а-ля Фаберже в виде пузатых полуматрешек-полуяиц. Проклюнув очередную скорлупу, Пушкер разбивал отжившую яйцекуклу ритуальным ударом золоченого молоточка «Тиффани».

И клюв Сандра Пушкера окреп настолько, чтоб продолбиться в матрехи, что по всемирно принятой финансовой терминологии соответствует категории UHNWI (Ultra-High Networth Individuals), она же «золотая квота», к которой принадлежит одна пятидесятитысячная человечества.

Секрет успешного проклюва так прост, что это, в общем, никакой не секрет, а элементарная физика. Чтобы пробить скорлупу, нужно бить в точку, где слой тоньше всего. А вот раньше других цыплят учуять, где слой протоньшился – это уже талант, и он у Сандра был.

Именно поэтому, по зову таланта, уже 9 октября 2022 года, на следующий день после того как то ли украинские диверсанты, то ли совсем неукраинские совсем недиверсанты взорвали Крымский мост, Пушкер оказался неподалеку от восточного окончания шедевра мостостроительного искусства, в единственном более или менее приличном населенном пункте Таманского полуострова, курортном поселке Ак-Сол. Перелет Москва-Ростов, шесть часов по автостраде – и Сандр выдвинулся на исходную позицию, застыл в небе, расправив крылья, готовый рухнуть вниз мощноклювым орлом, как только заметит внизу шевеление.

Шевеления пока не было, движение по мосту еще не восстановилось. Как только ремонтники закончат работу, Пушкер ринется на полуостров один из первых.

У Сандра была гипотеза, даже не гипотеза, а твердая уверенность, основанная на знании четвертого закона термодинамики cherchez qui prodest, который в переводе на поэтичный русский язык звучит так: бабло с инсайдом правят миром.

Инсайд состоял в том, что мост херакнули очень серьезные люди из очень серьезной структуры. Херакнули несильно – чтоб не расхерачить вчистую (зачем расхерачивать хорошую вещь, которая пригодится?), а чтоб уронить рынок крымской недвижки и скупить ее по малому прайсу, то есть провести классическую «медвежью» операцию на понижение, а по этой части Сандр Пушкер был не мишка косолапый (рост на задних лапах 2 метра), а четырехметровый гризли.

Так оно и вышло. Со вчерашнего дня крымский риэл-истейт был в панике, выкидывал на рынок сладкие активы по смешным ценам, да никто не брал, потому что дураков нет, а умные еще не подключились, давали товару просесть до дна. Мост починят, когда медведи соберут всю малину. Паника пройдет, цены восстановятся. Кто-то станет на трюль-другой рубликов жирнее.

Тут главное было не зарваться, не попасть под радары серьезных людей. Легким воробьишкой, который уволакивает хлебную крошку в четыре своих веса, перешустрить пузатых голубей и не попасться им на глаза. Цапнуть быстро, по-голубиным меркам немного – и фьюить.

Сандр закредитовался кэшем подзавязку, в четыре своих веса, загрузил на эскроу-аккаунты ярд юаней, и стал приглядывать крошки правильного размера. Кое с кем уже вел переписку по мейлу, а с двумя объектами (сто пятьдесят соток под Евпаторией и рыбоконсервный заводик в Феодосии) даже успел позумиться и предварительно договориться, то есть штанов в этом долбаном Ак-Соле зря не просиживал. План был такой: надрафтить контрактов с запасом, ярдов на пять, но пока не подписывать; как только мост задвигается, осмотреть на месте, потому что свой глазок – смотрок, и выбрать самую мякотку.

Вечером, на исходе высокорезультативного трудового дня Сандр вышел прогуляться по эспланаде, подышать морским воздухом. Мысли его были приятны, освеженную гостиничным барбером стрижку «фейд-адеркат» пошевеливал легкий бриз, в кармане потренькивала мобила – это юротдел подгонял из Москвы экспертизу (проглядеть потом, в номере).

И вдруг Пушкер ощутил зуд. Тот самый.

Как всякий адекватный, твердо ступающий по земле гражданин Российской Федерации, Сандр был подвержен здоровой паранойе: подозревал, что за ним секут, и в большинстве случаев не ошибался. Сечь за Сандром могли конкуренты, менты, вольные охотники и – самое шухерное – серьезные люди. За годы, проведенные между матрешечьими боками и яичными скорлупками Пушкер выработал шестое чувство, наподобие эхолокации у летучей мыши. Чуть повыше холки, где нежные волоски, у него размещался гиперсенситивный участок кожи, реагировавший на слежку особенным тревожным зудом.

И вот, посередине ак-сольской эспланады, на подходе к отелю, локатор включился, но в неожиданном месте. Зазудела не шея, зазудел безымянный палец левой руки, чего никогда прежде не случалось. Ощущение при этом было безошибочное, не спутаешь.

Сандр с удивлением поднес к глазам руку. Зудело вокруг перстня. Что за хрень?

Перстень этот у него был лет пятнадцать. Поглядеть – жуть голимая, кривая серебряная полоска. На пальце у солидного человека такой дешевке вроде бы делать нечего. На важных переговорах Пушкер вроде как в рассеянности покручивал кольцо, поворачивал широкой стороной кверху. Люди пялились. Иногда спрашивали. Для того перстень и был – чтоб пялились и спрашивали.

Пятнадцать лет назад, в блаженную эпоху вторичного накопления капитала, двадцатипятилетний Сандр вместе со всем российским бизнесс-классом начинал софистикеть, переходить от нуворишеских понтов к стилю «Силикон-вэлли». Пересел из простодушного «гелендвагена» на велик, сменил блейзер на майку, «ролекс» на «микки-мауса», а пятикаратный «пинки» на мусорного вида серебряшку. Время варварской пышности закончилось, настала эпоха эллинизма: красоты в глазах разбирающегося. Серенький, невзрачный Pinarello стоил сорок штук баксов, потрепанная майка была с автографом Ëко Оно, часы когда-то принадлежали Стингу, а перстень – покупаем отечественное – был приобретен на правильном аукционе. По случаю семидесятилетия Большого Террора собирали средства на памятник жертвам сталинизма, и Пушкер увел недорого, всего за полтос, классный лот, выставленный фондом «Мемориал», кольцо нобелевского лауреата писателя Ильи Крылова. Так что на вопрос о странном перстне Сандру было что рассказать.

Памятник не построили, потому что поменялся тренд, но к кольцу Пушкер привык. Только немножко его подтюнинговал. Там была черненая надпись TODO O NADA, так он оставил только TODO, безо всяких «или», а остальное велел засеребрить.

Сандр снял перстень, почесал палец, и тот зудеть перестал, но тут же щекотнуло холку, теперь уже совершенно знакомым манером. Значит, не показалось. Секут!

Остановившись и присев, будто бы завязать шнурок на «найк эр-джордане», Пушкер поглядел туда-сюда.

Откуда? Вон из того «мондея» с тонированными стеклами? Сечь за ним здесь, в Ак-Соле, могли только серьезные люди. Унюхали? Перехватили мейлы? Но серьезные люди трэшевыми тачками не пользуются.

Напротив светился всеми окнами четырехзвездочный «Лермонтов-палас». Оттуда, из окна? Номеров в Ак-Соле было не достать, из-за моста тут застряли многие. Сандр вышиб средненький супериор в соседней «Толстой-плазе», только сунув администратору сотку евро.

Да какая разница, откуда они мониторят – из окна гостиницы или из машины? Главное правильно себя вести. Самое глупое – прятаться. Прячется тот, кому есть что прятать.

Здесь одно из двух. Или понюхают и уйдут – или захотят поговорить. Закон жизни в РФ гуманен и прост: будь переговоро– и договороспособен, и получишь место в русском элизиуме, где волки сыты и овцы целы. Объяснить свою полезность (а она есть – это они поймут), обкашлять пределы возможного. Может еще и лучше выйдет, под крышей-то.

Пушкер поднялся к себе в номер. Стал ждать, не вступят ли серьезные люди в контакт. Одно лишь было удивительно: чего это сначала раззуделся палец? Он и теперь почесывался.

Сидел в кресле, потягивал виски «White Horse» (в баре из-за санкций ничего лучше не было), уговаривал себя не волноваться, и сам не заметил, как закемарил. Проснулся оттого, что лицо обдало холодком – окно что ли приоткрылось. Встал. И увидел под дверью, на полу, что-то маленькое, белое.

Подошел.

Визитная карточка. Просунул кто-то.

Может, это и есть контакт? Если так – необычно. По-нормальному должен быть звонок с неопределяемого номера. «Александр Юрьевич? Есть тема для разговора», как-нибудь так.

Нет, не то. Фигня. «CALL-GIRL БАБА-ЯГА» и логотип: ведьма в ступе, с метлой.

Ишь ты, какие декадансы в сельской местности, подумал Сандр в первую минуту, но потом сдвинул брови. Телефона на карточке не было. Только веб-адрес: www.babayaga.ru. Как-то оно чудновато для девушки по вызову. А что если все-таки контакт?

Он сел к лэптопу, набил адрес. Хоум-пейдж минималистский: только логотип и табличка с надписью «Одноклеточным вход запрещен». Кликнул. «Пройти тест на клеточность». Еще клик.

КТО АВТОР СТРОКИ «КАК ХОРОШИ, КАК СВЕЖИ БЫЛИ РОЗЫ?»

– ИВАН ТУРГЕНЕВ

– ИВАН МЯТЛЕВ

– ТУПАК ШАКУР

– НИКТО

Хэзэ, подумал Сандр и нажал последний вариант, который был ближе всего к такому ответу.

Если это контакт, то сто пудов – остроконечники.

Серьезные люди бывают двух подвидов: тупоконечники и остроконечники. Первые старше, они пьют водку «Белуга», а потом слушают Лепса. Вторые моложе, они нюхают кокс, цитируют Кастанеду, и всех, кто не слышал про Тупак Шакура, за людей не считают. Деловой человек высокого уровня умеет находить общий язык и с первыми, и со вторыми.

Появилась надпись: «Правильный ответ. Автор строки умер и стал Никем».

Внизу мерцало окошко в древнерусском стиле, с наличниками: «Начать чат».

Нажал.

Открылись ставни.

«ПРИВЕТ. ОТВЕТЬ ОДНИМ СЛОВОМ: КТО ТЫ?»

Пушкер без колебаний напечатал:

«ИНВЕСТОР».

«А ГОТОВ ЛИ ТЫ ИНВЕСТИРОВАТЬ САМОЕ ДОРОГОЕ?»

С тупоконечниками, конечно, иметь дело проще. Они не интересничают, сразу выставляют процент.

«ЗАВИСИТ».

– Ответил Пушкер. И прибавил цитату из Лао-цзы (это остроконечники тоже любят):

«ЧТО САМОЕ ДОРОГОЕ? ТО, ЧТО НЕ ИМЕЕТ ЦЕНЫ, НО ИМЕЕТ ЦЕННОСТЬ».

Морочить голову он тоже умел.

Сработало!

«ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ БУДЬТЕ В „ЛЕРМОНТОВ-ПАЛАСЕ“. ПЕНТХАУС „КНЯЖНА МЕРИ“».

Немножко ёкнуло. Следили, не показалось! Знают, что он находится ровно в пяти минутах.

Сандр трижды хлопнул одной ладонью (научился этой практике у сенсея по дзэн-гештальту), вышел на плато внутреннего покоя – и полетел клювом вперед, долбить скорлупу.

Точность – вежливость королей и портфельных инвесторов, эту истину Пушкер усвоил еще в детстве, из телерекламы банка «Империал». Через три с половиной минуты он был уже в вестибюле «Паласа»; сорок пять секунд, следя за лапкой Микки-Мауса, простоял перед лифтом (в пентхаус «Княжна Мери» вез индивидуальный, с дверцей из ложного палисандра). Явиться ни на минуту раньше, ни на минуту позже, а с точностью до секунды.

Нажал кнопку. Дверцы не открылись, но из динамика раздался низкий, хрипловатый голос.

– Это вы?

Сандр удивился. Во-первых, глупости вопроса, на который кто угодно ответит «я». Во-вторых, тому, что голос был женский. При всей своей продвинутости остроконечники, как и посконные тупоконечники, стопроцентно моногендерны. Сандру еще ни разу не приходилось иметь дело с женщиной.

Наверно, надо ответить как-нибудь нетривиально, в этом и заключается смысл вопроса, подумал он.

Ничего заковыристей не придумав, сказал:

– Более или менее.

Сезам распахнулся. Кабина повлекла Пушкера навстречу судьбе.

Оп-ля!

В открывшемся прямоугольнике, наполненном золотистым сиянием плинтусной подсветки (в Москве это считалось шиком лет десять назад), стояла женщина в расписном халате а-ля рашн-сарафан, с распущенными по плечам длинными волосами. Ее глаза под идеально полукруглыми, сходящимися над переносицей, то есть союзными бровями, мерцали из-под густых ресниц, но Сандру было не до глаз. Расстегнутый халат обнажал голое тело: полушарья грудей, затененный пупок и неприкрытый паховый треугольник – у профессионалок высокого класса брить лобок вышло из моды.

Это действительно call girl, сообразил Пушкер, глядя вниз. И ощутил неимоверное облегчение – как Колобок, который ушел от волка.

– Глаза вот здесь, – насмешливо сказала женщина, взяв его за подбородок и подняв Сандру голову.

Халат она подвязала. Повернулась спиной, прошла в комнату.

Пушкер огляделся. Прикинул, сколько может стоить такой пентхаус. Не меньше пятисот баксов в сутки. У отельных путан обычный коэффициент четыре. Значит, две штуки плюс-минус. Можно себе позволить. Не в номере же сидеть, «Белую лошадь» доить.

– Сколько? – спросил он.

– Что «сколько»?

Женщина села в кресло, закинула ногу на ногу, полы халата опять разошлись. Можно подняться до двух с половиной, решил Сандр. Для периферии уровень секс-услуг очень неслабый, это заслуживает поощрения.

– Я про таксу.

Засмеялась.

– Ко мне, такса! – поманила она его жестом, каким подзывают собаку. – Сидеть!

Кивнула на соседнее кресло.

– Я не по БДСМ, я ценю простые радости плоти, – сказал Сандр. – Так сколько?

– Всё. Или ничего. Зависит от вас.

А вот эта многозначительная «захадочность» уже отдает провинцией, подумал он.

– Алё, Баба Яга, ближе к делу.

– К какому делу?

Она смотрела вопросительно.

– Блин, ты же call-girl, девушка по вызову! – начал раздражаться Сандр.

– А-а. – Опять рассмеялась. – Вы не поняли. Это не меня вызывают. Это я вызываю. И подождите переходить на «ты». Сначала нужно определить: всё или ничего.

– И как же вы это определяете? – насторожился Сандр. У него опять возникло подозрение, что это всё-таки контакт. Какой-нибудь креатив остроконечников, они обожают возводить турусы на колесах.

– По руке. Покажите ладонь.

Он подошел, протянул руку.

– Не эту. Левую.

Взяла его кисть ледяными пальцами, потрогала перстень – он был кверху надписью.

– Ну, todo так todo, – сказала Баба Яга, даже гадать не стала. – Садись, добрый молодец. Выпей из ендовы медку да за белý беседушку.

Она взяла со столика резную чашу а-ля рюс, разлила в гжельские чарки желтоватый напиток.

– Знаешь, что такое бела беседушка?

– Нет.

Он понюхал чарку. Пахло травяным. Отпил. Приятный вкус – сладковато-горький, пряный. Немного на «Ягермайстер» похоже.

– Это старинная русская практика. Вроде тантрического секса. Оргиастическая интерреляция без пенетрации. Вам понравится.

– Вы кто? – озадаченно спросил Сандр. – Я понял, что не путана. А кто тогда? И зачем вы сунули мне под дверь карточку?

– Я кандидат филологических наук. Специалист по отечественной литературе. Защитила диссертацию на тему «Автохтонное и апроприированное в русской нарративно-дискурсивной традиции».

– И что? – подумав спросил он. – Какое отношение имеет литература к…

– Прямое! Литература имеет отношение ко всему! – перебила она, вся подавшись вперед. Глаза – они, оказывается, были черные – вдруг зажглись неистовым огнем. – Русская литература – враг России! Погубительница истинной, чистой, неподдельной Руси!

Пушкер моргнул, ошарашенный этакой пассионарностью. А кандидата филологических наук было не остановить.

– Я решила изучать литературу, потому что, если хочешь победить врага, нужно досконально его знать, исследовать все его тайны! Вот все носятся, восхищаются: ах, великая русская литература, ах, это наш главный вклад в мировую культуру, ах, чем бы мы все были без Толстого-Чехова! А мы были бы собою! Русью, а не Вырусью! Знаете, что такое русская литература?

Сандр растерянно кивнул.

– Ни черта вы не знаете! Вы и что такое Русь, не знаете, потому что Пушкин с Лермонтовым заморочили всем головы! Хотя сам Пушкин-то, эфиопское семя, отлично знал! Русь – это на неведомых дорожках следы невиданных зверей! Избушка на курьих ножках, стоит без окон, без дверей! Вот где русский дух, вот где Русью пахнет! Но двести лет назад Европа кинула нам, как нищему в шапку, свой дублон старинный, свою глобалистскую монету: Сервантеса с Шекспиром-Шатобрианом, задудела на своей гаммельнской дудочке, и повела за собой, и утопила. Русь, настоящая Русь соблазнена «развратным, бессовестным, безбожным Дон Гуаном»! Наш дремучий, зачарованный лес застроили коттеджами, проложили повсюду свои сраные аллеи! А Русь не английский или французский парк! Русь – чудище обло, озорно, огромно и лаяй! Но Гоголи, Достоевские, Булгаковы выдрессировали его, как пуделя, заставили ходить на задних лапках! Оттого и все наши русские беды! Душа у нас родная – звериная, лесная-болотная, кикиморная, а дрессировка вражеская, чужая! Из-за этого мы сами себя двести лет грызем, раздираем мясо до крови! Знаете, что такое русский Инь и Ян? Формулу нашей двуединости знаете?

Он помотал головой. Тетка куку, это ясно. Надо бы уносить ноги, пока не покусала. Но Сандр будто оцепенел. Вроде выпил всего пару глотков, а голову покруживало, и ноги отяжелели. Но хорошо было, улётно. Кокса что ли в медок этот намешано?

Он отхлебнул еще.

– Иван-да-Марья. Вот наша русская натурфилософия. Обратите внимание, что между мужским и женским началом влезло «да». Оно не дает им соединиться. Понятно, что наш Иван – дурак, и Марья – неискусница, но дурацкое дело ведь нехитрое: совокупляйтесь и будет вам счастье. А не могут. Двести лет уже не могут. Чертово «да», втершееся промеж, мешает. Это и есть русская литература!

– Да? – удивился подплывающий Сандр. Ему нравилось слушать звучание хрипловатого, страстного голоса.

– «Да» – это не то «да», каким кажется!

– А ч-что же? – заикнулся он.

– Я называю это «да-фак», сокращение от «да-фактор». Казалось бы, если мужчину и женщину тянет друг к другу и они говорят «да», то через фак должно произойти слияние Инь и Ян, энергетический синтез! Однако этого не происходит. Потому что «да» тут не знак согласия и не синоним союза «и»! Это половинка обрубленного «Дада»! Тайну сто лет назад выдали дадаисты. «Дада» – хвост африканской священной коровы Кру, того самого Золотого Тельца из Ветхого Завета! Тристан Тцара проговорился: «Дада – это Ничто, Ничто, Ничто, стремящееся к Ничему, Ничему, Ничему». А русская литература – это половинка Ничего. Если найти вторую половинку, две половинки сложатся, и превратятся – во что?