355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Богдан Сушинский » Полюс капитана Скотта » Текст книги (страница 3)
Полюс капитана Скотта
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 00:03

Текст книги "Полюс капитана Скотта"


Автор книги: Богдан Сушинский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– И не просто претендовать. Я уже говорил как-то в одном из интервью, и готов повторить, что сейчас у Британской империи одна цель – завоевать Южный полюс. Нам следует как можно скорее установить контроль над этим колоссальным ледовым континентом, который наверняка таит в себе огромные сырьевые запасы. Именно поэтому главная цель нашей экспедиции заключается в том, чтобы над полюсом взвился британский флаг[13]13
  Здесь интерпретируются реальные высказывания капитана Скотта накануне экспедиции к Южному полюсу.


[Закрыть]
.

– Если вы решитесь повторить эти слова во время обеда, который готовится дать в вашу честь в Кейптауне Королевское географическое общество Южной Африки, на местных политиков и ученых это произведет хорошее впечатление[14]14
  Во время этого обеда Роберт Скотт выразился лаконичнее и немного вызывающе: «Сейчас у Британской империи одна цель – завоевать полюс! И это – главная цель нашей экспедиции».


[Закрыть]
.

– Хотелось бы, чтобы это «впечатление» выразилось в конкретной финансовой помощи нашей экспедиции.

Гладстон намеревался что-то ответить, но в это время в кабинете появился его личный секретарь и сказал, что только что из Кейптауна доставлена газета, одна из публикаций которой способна заинтересовать и генерал-губернатора, и его гостя.

Оказалось, что в газете и в самом деле появилась статья о новом походе известного норвежского путешественника, капитана Руала Амундсена, который недавно отплыл из Норвегии, намереваясь на своем судне «Фрам» совершить дрейф через весь Ледовитый океан с заходом на Северный полюс.

«Слава богу, что этот чертов Норвежец устремляется к Северному полюсу, а не к Южному, – поиграл желваками Роберт, вслушиваясь в то, о чем говорится в публикации. – Иначе пришлось бы вызывать его на своеобразную полярную дуэль».

Кстати, по важности своей журналист сравнивал это предприятие Норвежца с экспедицией капитана Скотта, который вместе со своими товарищами «направляется на Юг для завоевания полюса». И при этом замечал, что «капитан Руал Амундсен – столь же опытный и отважный исследователь полярных районов, как и Скотт».

Когда секретарь прочел эти строки, Гладстон и капитан вновь многозначительно переглянулись.

– Плохо, что экспедиция Амундсена будет проходить в те же дни, что и ваша, капитан, – проворчал генерал-губернатор. – Своим дрейфом норвежцы будут отвлекать внимание европейской общественности от вашего штурма Антарктиды. Что крайне нежелательно.

– Хорошо хоть, что Амундсен не направил свои стопы на Юг, – саркастически ухмыльнулся Скотт. – А вообще-то трудно найти разумное оправдание походу на Северный полюс после того, как там, по их скандальному утверждению, умудрились побывать американцы Роберт Пири и Фредерик Кук.

– Но вы считаете, что в принципе это возможно – рассчитать полярные течения таким образом, чтобы они занесли судно на Северный полюс?

– Не хочу оскорблять своего коллегу, но идея кажется мне совершенно бредовой. Прежде всего, нет уверенности, что под Северным полюсом находится океан, а не какой-то осколок суши. К тому же мне трудно представить, каким образом Норвежец собирается управлять своим дрейфом в могучих льдах, которые в любую минуту могут раздавить его судно как куриное яйцо. И потом, кто способен предсказать, сколько времени может продлиться такой дрейф? Я, конечно, отправлю ему телеграмму с пожеланиями успеха, но считаю этот замысел самым безумным из всех, которые когда-либо обуревали северными полярниками.

– Однако же находились горячие головы, которые собирались дрейфовать до Южного полюса, – вкрадчиво заметил губернатор. И капитану показалось, что к числу этих безумцев Гладстон причисляет и его. – Кстати, мне сказали, что между исследователями пока что нет единства в том, что же на самом деле представляет собой Антарктида – отдельный континент или объединенный льдами архипелаг?

– Вы прекрасно осведомлены о существе проблемы, – заметил Скотт. – Напомню, что лично я намерен покорять свой полюс по ледовой пустыне, полагаясь при этом только на лыжи и санки, поэтому не уверен, что сумею развеять сомнения относительно цельности данного континента.

Свой обед Королевское географическое общество провело уже тогда, когда «Терра Нова» находилась в бухте Саймон на британской военно-морской базе близ Кейптауна. Однако к тому времени настроение Скотта было омрачено сразу несколькими причинами. Во-первых, скверной погодой, из-за чего судно опоздало с прибытием в Саймон почти на две недели, нарушив при этом график магнитных наблюдений у южного побережья Африки, довольно близко расположенного от Южного магнитного полюса[15]15
  Южный магнитный полюс время от времени смещается, но в то время он находился в Южном океане, вблизи антарктической Земли Адели и Берега Георга V.


[Закрыть]
.

Мало того, что, как всякий английский флотский офицер, Скотт терпеть не мог любого отклонения его подчиненными от намеченного плана; он еще и узрел в этом скверную примету, которая немедленно подтвердилась сообщением из Претории, в котором говорилось, что правительство Южно-Африканского Союза выделило на нужды его экспедиции всего-навсего пятьсот фунтов. Понятно, что такое пожертвование показалось ему оскорбительно скудным.

На фоне имперских целей, которые Скотт декларировал во время обеда в честь офицеров экспедиции, а также на фоне приятельских отношений с генерал-губернатором Южной Африки, эта сумма представлялась ему откровенным издевательством. И ему понадобилось немало мужества, чтобы, сохраняя джентльменскую невозмутимость, публично поблагодарить премьера Луиса Боту за столь великую, прямо-таки немилосердную «щедрость».

Осознавая всю нелепость такого подхода к экспедиции, имеющей важное государственное значение, генерал-губернатор Гладстон бросился рассылать «усовестительные» телеграммы мэрам всех крупных городов доминиона, и даже сам, от щедрот своих, пожертвовал пятьдесят фунтов, однако общей ситуации это уже не спасало. Скотту пришлось лишь оскорбленно сжать зубы, когда в день отхода судна из Кейптауна ему доложили, что общая сумма спровоцированных его выступлениями и телеграммами губернатора Южной Африки пожертвований достигла всего лишь мизерной величины в триста пятьдесят восемь фунтов и пять шиллингов.

Правда, вдобавок к ним какие-то фирмы и отдельные романтики приплюсовали три ящика джема и восемьдесят дюжин бутылок пива, но человека, решившего завоевать для империи не только полюс, но и целый материк, – это уже не утешало.

«И все же самый жестокий удар ожидал тебя не в Южной Африке, а в Австралии, – безжалостно напомнил себе Скотт, в очередной раз пытаясь погрузиться в спасительный сон. – Когда, после прибытия в гавань Мельбурна, тебе вручили телеграмму, присланную даже не самим Руалом, а его братом Леоном Амундсеном. Это была предельно лаконичная весточка, смысл которой способен был сразить наповал любого полярника. „Имею честь сообщить, – говорилось в ней, – что „Фрам“ направляется в Антарктику. Амундсен“».

«То есть как это в Антарктику?! – разъяренно метался он тогда по набережной. – Какого дьявола он забыл здесь?! Как это возможно: объявлять всему цивилизованному миру о намерении идти к Северному полюсу, а самому втихомолку готовиться к походу к берегам Антарктиды?! Зная при этом, что туда уже направляется экспедиция англичан?!»

Какие только чувства ни бурлили тогда в его душе: ярость, презрение, высокомерная снисходительность, страх перед тем, что все приготовления, все усилия могут оказаться напрасными, если Норвежец обойдет его на пути к полюсу…

Правда, где-то в глубине сознания еще теплилась надежда, что это «заявление Амундсена» – то ли чья-то злая шутка, то ли некий пропагандистский демарш кого-то из норвежцев. Только поэтому уже на следующее утро Скотт телеграфировал Нансену, с просьбой прояснить ситуацию. Он решительно отказывался понимать логику исследователя, который, будучи прекрасно осведомленным о походе к Южному полюсу своего коллеги, решается устраивать некие гибельные антарктические гонки, подобные тем, что описаны в рассказах Джека Лондона. И доводил это до сведения Нансена, призывая его, таким образом, в посредники и арбитры.

Однако ответ Нансена оказался убийственно лаконичным – ему об этой экспедиции Амундсена ничего не известно. Скотт конечно же не поверил ему, но это уже ничего не меняло. Да и что, собственно, он хотел «услышать» от этого человека, никогда особенно не симпатизировавшего ни лично ему, ни Британии?

…Ну а снились ему в эту ночь зеленые холмы Претории, на одном из которых встречала его божественно красивая женщина с распущенными на ветру волосами. Вот только, поднимаясь на этот холм, Роберт явственно ощущал, как ноги его свинцово уходят в землю под какой-то наваливавшейся на него тяжестью. И столь же явственно осознавал при этом, что до заветной вершины, до её прекрасной хранительницы, добраться он так никогда и не сможет, ибо не суждено…

7

В лабиринтах снежных «морских полей» они блуждали весь последующий день и почти всю ночь, и только под утро каким-то чудом оказались на относительно «чистой» воде, усеянной мелким ледово-снежным крошевом. Как только офицеры убедились в этом, Скотт приказал поднять паруса и идти строго на юг. При этом природа словно бы приветствовала его решение, потому что около девяти утра показалось, пусть все еще по-антарктически холодное, зато по-южному яркое, ослепительное солнце.

Обрадовавшись ему, полярники начали набирать в ведра забортную воду и прямо на палубе устроили себе омовение, прибегая к помощи специально для морской воды изготовленного мыла. Поддавшись этому банному психозу, Скотт, по совету лейтенанта Бауэрса, который совершал подобные омовения чуть ли не каждый день, не обращая при этом внимания на погоду, и с его помощью, тоже устроил себе полярную баньку в одном из палубных закутков.

– Кто еще из землян может позволить себе в этот новогодний день, посреди антарктического лета, устраивать подобные купели? – подбадривал его этот, невесть когда и каким образом закалившийся худощавый, рыжеволосый коротышка, добывая для командира очередную порцию забортной воды.

– Вы сказали: «новогоднюю»?

– Сегодня первое января, сэр. Мы не чтим этот день так, как принято чтить Рождество, тем не менее каждый из нас неминуемо задумывается: «Каким будет этот день для меня, для экспедиции?»

– Полагаю, что для всех нас, на этом арктическом «Ноевом ковчеге» сущих, он будет годом познаний и открытий. Все остальное никакого значения не имеет.

Старательно вытершись полотенцем, капитан заметил проходившего мимо конюха Антона и поинтересовался, как чувствуют себя его подопечные.

– Наверное, они так никогда и не привыкнут к качке, – ответил тот. – Как, впрочем, и я.

– Лейтенант Мирз говорил мне о том, что вы очень тяжело переносите качку.

– Ему приходится видеть мои страдания чаще других, – признал русский[16]16
  Антон Омельченко (1883–1932). Скотт считал его русским, поскольку Омельченко был подданным Российской империи, на самом же деле по происхождению своему он был украинцем, родом из села Батьки, ныне Полтавской области Украины. После окончания экспедиции Омельченко был награжден английской медалью, а его имя внесено в список Королевского географического общества. Правительство Англии установило для него пожизненную пенсию, которую Антон получал до 1927 года, пока между СССР и Англией существовали дипломатические отношения. В 2001 году, при содействии Украинского Антарктического центра, его внук, Виктор Омельченко, стал участником украинской полярной экспедиции и провел зимовку на украинской антарктической станции им. Вернадского. Камень, привезенный из Антарктиды, внук положил на могилу деда в его родном селе на Полтавщине. Антон Омельченко официально считается первым украинцем, ступившим на землю Антарктиды.


[Закрыть]
. – Как и слышать мои молитвы о том, чтобы Господь поскорее довел это судно до земной тверди.

– Если это вас хоть немного утешит, Антон, могу по секрету сообщить, что я переношу качку так же плохо, как и вы. А в бытность мою гардемарином, морская болезнь настигала меня даже в тихую погоду, при самом малом волнении.

Прихватив с собой по пути лейтенанта Мирза в качестве переводчика, они спустились на нижнюю палубу, где стояли тринадцать уцелевших лошадок. Между кормушками оставалось пространство, позволявшее конюху наполнять и очищать их. Пока ночи стояли теплые, Антон здесь же, обвернувшись попоной и зарывшись в сено, и ночевал.

Офицеры внимательно осмотрели лошадей, а также само место привязи. Из-за постоянной качки и плохого отдыха, лошади явно сдали, но вины конюха в этом не было. Животные выглядели ухоженными, коновязь содержалась в чистоте. Благодаря лейтенанту Мирзу капитан знал, что уже в тринадцать лет Антон работал на конном заводе где-то на юге России, откуда, вместе с отчимом, отправился на Русско-японскую войну, да так и остался во Владивостоке. Сначала тоже работал конюхом, а со временем, проявив талант наездника, стал лучшим жокеем дальневосточного края. Там, на окраине Владивостока, лейтенант Сесил Мирз и завербовал его для работы в экспедиции.

– То, что, как минимум, год надлежит провести на далекой чужой земле, посреди ледовой пустыни, вас не пугает?

– Немного страшновато, но предчувствую, что ложиться в эту ледовую землю мне не придется[17]17
  Омельченко, очевидно, и в самом деле обладал даром ясновидения. Он уцелел не только в Антарктиде, но и во время Первой мировой войны, а также в годы революции и Гражданской войны в России. А смерть его, по воспоминаниям родных, была мистической: весенним утром 1932 года физически здоровый 49-летний Антон Лукич умылся, надел чистую рубаху и, объявив семейству, что доживает последний день, уселся на крыльцо с газетой в руках. Через несколько минут, перед началом грозы, сошедшая с неба шаровая молния коснулась его плеча, и полярника не стало. Память о нем хранит документальная кинолента «Экспедиция капитана Скотта», которая хранится в Британском Антарктическом центре. В одном из эпизодов Омельченко предстает перед зрителями танцующим в кругу английских полярников украинский народный танец «Гопак».


[Закрыть]
.

– Считаете, что такое можно предчувствовать?! – удивился Скотт.

Антон проницательно посмотрел в глаза англичанина и, словно бы удивляясь, что капитан не способен на подобное прорицание, пожал плечами:

– Разве вас самих никакие предчувствия не гложут?

– Не гложут. Я не предаюсь предчувствиям.

– Наверное, вы счастливый человек.

Скотт метнул взгляд на Сесила Мирза, но тот сразу же отвел глаза и сделал вид, что всматривается в очертания далекого ледового берега.

– О каких именно предчувствиях ты говоришь, конюх? – довольно сурово поинтересовался Скотт, но тут же почувствовал, что какая-то сила удерживает бывшего лихого наездника от того, чтобы он сказал правду.

– Как всякий полярник, вы знаете, о чем следует молиться, господин капитан.

– Мы все молимся, – резко отреагировал Скотт. – Это не ответ.

– Молиться-то мы молимся, но Всевышнему, а следует молиться судьбе, – многозначительно, и в то же время как-то слишком неопределенно, ответил Антон, поглаживая морду ближайшего пони.

Скотт недовольно покряхтел, тоже протянул затянутую в перчатку руку к ближайшей лошадке, но в последнее мгновение брезгливо отдернул её и пошел к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

– Ты что, в самом деле способен видеть нечто такое, что изменит судьбу капитана? – нервно спросил Мирз, когда шаги Скотта затихли где-то на верху корабельного трапа.

– Попросил бы Господа, чтобы помиловал нашего капитана, да только боюсь, что это его уже не спасет, – угрюмо произнес Антон, и тут же попросил лейтенанта не передавать этот ответ Скотту.

Сам капитан вспомнил об этом разговоре лишь поздней ночью, когда взялся за дневник. «Оставались на палубе до полуночи, – старательно выводил Скотт, пытаясь приноровиться к бортовой качке. – Солнце только что зашло за южный горизонт. Зрелище было исключительное. Северное небо роскошно-оранжевого цвета отражалось в морской глубине между льдом, который горел огнями от цвета полированной меди до нежного „saumon“; на севере и горы и лед отливали бледно-зеленоватыми тонами, которые переливались в темно-фиолетовые тени, а небо переходило от бледно-зеленых тонов в шафрановый. Мы долго засматривались на эти чудесные цветовые эффекты.

В течение ночи судно пробиралось между льдинами, и утро застало нас почти на краю открытого моря. Мы остановились, чтобы запастись водой с чистенькой бугорчатой льдины, и добыли около восьми тонн воды. Ренник сделал промеры лотом; глубина 1960 морских саженей. Трубка принесла два маленьких куска вулканической лавы с примесями обычного морского глобигеринового ила…»

Отложив дневник, капитан вдруг ощутил явную и, на первый взгляд, совершенно беспричинную тревогу. Его все еще не оставляло ощущение того, что «полярный наездник», как называл он про себя Антона, знает о его будущем нечто такое, чего не дано знать ему. «Неужели ему чудится моя гибель во льдах? – недоверчиво покачал головой Скотт. – Если что-либо и чудится, – успокоил себя капитан, – то это всего лишь полярные миражи. Всего лишь арктические миражи».

8

Как только, после очередного утреннего купания, капитан Скотт надел свитер, матрос, дежуривший в «вороньем гнезде», неожиданно крикнул:

– Вижу справа по борту вершину горы! Очень похожую на вулкан!

– Это и в самом деле вулкан, сэр, – поспешил к капитану штурман Пеннел. – Перед нами – Эребус, самая высокая из всех известных нам гор Антарктиды.

– Как далеко мы находимся от нее, лейтенант?

– Не менее ста миль, сэр. В подзорную трубу мы можем видеть её только благодаря исключительно чистому воздуху.

– И это уже Антарктида, джентльмены! – объявил Скотт. – Мы почти у цели. В каких-нибудь двадцати милях отсюда нам должен открыться мыс Крозье.

На следующее утро, все такое же солнечное, хотя и по-арктически прохладное, полярники приблизились к закованным в ледовые доспехи берегам мыса настолько, что принялись промеривать глубины. И были неприятно удивлены, что с приближением к берегу глубины эти не уменьшались, а, наоборот, увеличивались, достигая трехсот десяти – трехсот пятидесяти морских саженей, вместо приемлемых для якорной стоянки ста восьмидесяти. К тому же попутный ветер вызывал слишком большие волны, которые запросто могли уничтожить их китобойную шлюпку, уже подготовленную к спуску.

Когда к вечеру стало ясно, что высадку придется окончательно отложить, Скотт мрачно произнес:

– Ну что ж, господа полярные странники, мысом Крозье, со всеми его выгодами и красотами, придется пожертвовать. Уводите судно на восток, лейтенант Эванс, в сторону вон того Черного острова, – указал он на оголенные прибрежные скалы, резко контрастировавшие своей чернотой на фоне ослепительно-белых льдин, сгрудившихся у их подножия.

Тем временем палубы судна постепенно превращались в лабораторию под открытым небом. Аткинсон и Пеннел тут же принялись чертить план медленно проплывавшего мимо ледового барьера, доводя его до восточной оконечности мыса Крозье; Симпсон, как всегда, усердно возился со своими метеорологическими приборами, а Понтинг метался по палубе, хватаясь то за фотоаппарат, то за кинокамеру.

Обнадеживал своими сообщениями и гидролог Ренник, уже сумевший установить вполне приемлемую для стоянки глубину в сто сорок морских саженей, в то время как биолог Нельсон горячечно добывал образцы донного грунта и замеривал температуру водных глубин. Нервно потирали руки в ожидании высадки на берег физик-канадец Чарльз Райт, внешне медлительный, но пунктуальный геолог Пристли и морской биолог Лилли. Уже в который раз осматривал двигатели своих мотосаней механик Дэй, наобещавший накануне дюжину специальных санных экспедиций почти каждому из ученых, словно намерен был распоряжаться этими моторами как своей тягловой собственностью.

«Что ж, – мысленно подытожил Скотт результаты своего осмотра этой „лаборатории“, – можно считать, что исследование самого материка Антарктиды уже началось. Если научная группа и дальше будет работать с таким же рвением, мы получим немыслимое количество данных, на обработку и классификацию которых уйдут потом месяцы цивилизованного бытия».

Когда на воду спустили один из китобойных баркасов, у трапа началось вавилонское столпотворение. Всем вдруг захотелось непременно попасть на «китобоя», у каждого нашлись причины для спешной высадки на берег, каждому хотелось ступить на берег Антарктиды в числе первых. Десантный отряд из шести полярников был сформирован Скоттом довольно быстро: вместе с ним к скалистому берегу должны были отправиться офицеры Уилсон, Тейлор, Пристли, Гриффит и Эванс. Но они еще только рассаживались, когда ротмистр Отс нашел важное для себя решение: он предложил капитану высадить гребную команду матросов, а вместо них усадить за весла офицеров.

И поскольку Скотт возражал слишком неуверенно, ротмистр драгунского полка сам приказал матросам покинуть баркас и вместе с доктором Аткинсоном и помощником зоолога Черри-Гаррардом занял их места за веслами.

Но вскоре оказалось, что все порывы десантников напрасны. Совершив несколько попыток приблизиться к берегу, они вскоре выяснили, что прибрежные скалы и айсберги, а также паковый лед и сильное волнение высадиться на берег им так и не позволят – ледовый барьер оказался неприступным. Словно бы дразня полярников, с вершины огромного ледового валуна за их попытками иронично наблюдал старый, линяющий императорский пингвин, с монаршей снисходительностью прощавший им попытки вторгнуться в его владения.

А тут еще рядом с ним появился молодой пингвиненок, который пока еще терял пух с головы, маленьких крылышек и с груди, завистливо мечтая при этом о «черном смокинге» предка. Молодой пингвин суетно подходил к краю скалы то в одном, то в другом месте и, свысока посматривая на людей, приставал к старому наставнику с вопросами на своем ворчливом пингвиньем языке.

– Взгляните на этого юного отпрыска «императора»! – мгновенно забыл о своих веслах Аткинсон. – Вряд ли кому-либо из ученых приходилось наблюдать молодого пингвина этой породы в таком возрасте и в такой стадии развития. Жаль, что я не могу воскликнуть: «Полцарства за этого пингвина!».

– Крикните: «Полвесла!», – саркастически посоветовал ему экспедиционный остряк Отс, – мы вас поймем.

Скотт тем временем взвешивал шансы своей команды. Не составляло никакого труда понять, что на мысе было прекрасное, хорошо защищенное место для экспедиционного дома и вообще для базового лагеря. Лед мог служить источником воды, снежные склоны располагали к лыжным тренировкам, а гладкие каменистые площадки – к приморским прогулкам. Рядом обитали две колонии пингвинов – которые, как и тюлени, могли быть не только объектом исследования, но и дополнительным источником свежего мяса.

Уже вернувшись на судно, капитан записал в своем дневнике: «Отсюда близко к барьеру и к колониям двух видов пингвинов; удобно подниматься на гору Террор, хорошие условия для биологических работ, отличные обсервационные пункты для всевозможных наблюдений, довольно удобный путь на юг без угрозы быть отрезанными и т. д. и т. п. Очень и очень жаль покидать такое место».

А уходить нужно было, потому что Скотт прекрасно понимал: при той крутизне берега и том волнении океана, которыми встречает Антарктида, высадка на берег займет несколько недель. При этом он с трудом представлял себе, каким образом следовало перемещать туда с судна трое мотосаней и разобранный дом.

Совсем близко, по правому борту, проплывали мысы Ройдса и Барна; далеко заползавший в море глетчер и Неприступный остров; множество каких-то безымянных мысов и бухточек… А Скотт все никак не мог определиться с выбором места для лагеря. Впереди их ожидал мыс Эрмитедж, расположенный милях в двенадцати от очередной бухты, в которой «Терра Нова» сбавила ход, и где-то за ним должен был располагаться дом, который Скотт со своими товарищами возвел во время экспедиции на судне «Дискавери». Однако теперь капитан уже не считал это место идеальным для лагеря и предстоящей зимовки; к тому же они вновь, уже в который раз, входили в огромное поле мелкого льда, именуемого моряками «салом».

Созвав в кают-компании офицерское собрание, Скотт предложил обсудить два варианта: вторгаться в ледовое поле, чтобы через два десятка миль оказаться в районе лагеря «Дискавери», или же вернуться назад и, вновь обогнув Неприступный остров, высадиться в бухте у мыса, который до сих пор назывался «Мысом Чаек». После небольшого обсуждения все остановились на Мысе Чаек, и капитан тут же приказал разворачивать судно, чтобы на всех парах возвращаться на избранное место.

Как только, прорвавшись через поле тонкого льда, «Терра Нова» уперлась в мощный ледовый припай в полумиле от пологой, каменисто-песчаной бухты, все убедились, что выбор их оказался верным: лучшего места в прибрежной зоне найти было очень трудно. Первыми на лед спустились Скотт, лейтенант Эванс и доктор Уилсон. Причем лейтенанта ждал приятный сюрприз. Едва приблизившись к берегу, Скотт остановил группу и прокричал, что нарекает эту местность «Мысом Эванса» в честь командира судна «Терра Нова».

На палубе это сообщение встретили возгласами одобрения. Обосновывая свой выбор на страницах дневника, Скотт со временем писал: «Уже первый взгляд, как я и надеялся, открыл нам идеальные места для зимовки. Каменная порода состояла здесь преимущественно из очень выветренного вулканического конгломерата с оливином, от чего образовалось множество грубого песка. Для дома же мы избрали местность, обращенную спереди на северо-запад и защищенную сзади многими холмами.

Эта местность, кажется, вбирает в себя все выгоды (которые я со временем опишу) для пребывания здесь зимой, и мы решили, что наконец-то дождались благоприятного перелома. Самое приятное то, что можно будет, очевидно, в ближайшее время наладить сообщение с мысом Эрмитедж. После стольких дней невзгод счастье улыбнулось нам; в течение целых суток стоял штиль при ярком солнце…»

Пока капитан и его спутники осматривали мыс, определяя место для экспедиционного дома и хозяйственных построек, первый помощник командира судна лейтенант Кемпбелл организовал выгрузку на лед первых двух мотосаней, которые тут же приказал готовить к перевозкам грузов от причала до базы. И вскоре они действительно заработали: их водители, Дей и Нельсон, настолько освоили технику, что создавалось впечатление, будто они проработали на ней половину своей жизни.

Тем временем команда судна спустила на лед все семнадцать пони, устроив им коновязь прямо на льду, но у самого берега. Затем неподалеку организовали привязь для собак, причем устроили её таким образом, что все они оказались привязанными к длинной, прикрепленной к специальным кольям цепи, которая пролегла по прибрежному песку. Ощутив под ногами твердую землю и снег, животные как-то сразу же приободрились, ожили и даже стали проявлять свой норов.

К концу дня Скотт придирчиво осмотрел уже подготовленную для закладки дома местность и большой зеленый шатер, в котором должны были жить теперь строители и те, кто ухаживал за животными. Никаких особых замечаний у него не возникло: люди работали старательно, материалы оказались вполне пригодными к использованию, да и погода пока еще оставалась милостивой.

Несколько последующих дней все без исключения полярники и члены корабельной команды трудились от рассвета до заката: выгружали припасы и перевозили их на базы; собирали большой бревенчатый дом, обустраивали основной склад экспедиции.

Но даже события этих благополучных дней напомнили Скотту, что он – в Антарктике и что каждый проведенный здесь день становится еще одним днем борьбы за выживание. Случилось так, что две эскимосские собаки были временно привязаны неподалеку от корабля, почти у края ледового поля. Как только они оказались там, у носа судна появилась стая агрессивно настроенных дельфинов-косаток.

Поначалу Скотт не связывал их появление с присутствием здесь собак и даже позвал кинооператора Понтинга, чтобы тот спустился с судна и заснял игры приблизившихся хищников. Истинные же намерения косаток раскрылись лишь тогда, когда, поняв, что у края ледяного барьера лаек им не достать, косатки нырнули под ледовое поле, а еще через минуту огромный пласт льдины всколыхнулся и буквально взорвался на глазах у полярников. Но и этого хищникам показалось мало.

Чтобы расширить трещины, косатки одна за другой подныривали под лед и мощными спинными ударами пытались окончательно разрушить льдины. И только чудом можно объяснить то, что Герберт Понтинг сумел устоять на ногах и спастись бегством и что трещины прошли рядом с привязью собак, а не под ней. Что же касается хищников, то, убедившись, что ни человека, ни собак в пробитой ими полынье не оказалось, они сразу потеряли к происходящему всякий интерес и, к счастью полярников и их лаек, убрались восвояси.

Однако на этом приключения не закончились. Выгрузка с судна третьих мотосаней прошла нормально, но во время транспортировки к берегу, в двухстах шагах от судна, они внезапно попали в трещину и, расширив ее своей массой, ушли на дно. Пытаясь спасти машину при переправе через трещину, несколько полярников удерживали ее канатами, из-за чего сами чуть не поплатились жизнями.

«Если бы Амундсен узнал об этой нашей потере, наверняка мстительно расхохотался бы, – подумалось капитану. – Он-то, судя по всему, ограничился только выносливыми эскимосскими лайками, да прихватил с собой нескольких эскимосов, которые не только станут ухаживать за ездовыми псами, но и будут идти впереди полюсной команды, выстраивая для нее иглу – эти, по-полярному уютные, почти теплые, веками проверенные на опыте многих арктических народностей ледяные домики».

Когда Скотт узнал, что, прервав свой полярный рейд, Амундсен направил «Фрам» к берегам Южной Америки, он потерял душевное равновесие, хотя первое известие об этой авантюре Норвежца он узнал из милых уст Кетлин.

* * *

– Извините, мой великий мореплаватель, но вынуждена признаться, что скрыла от вас еще одну малоприятную новость, – томно произнесла Кетлин, когда они покинули апартаменты губернатора и пошли к поджидавшей их у подъезда машине, которая должна была доставить их сначала на виллу Гладстона, а затем и на железнодорожную станцию. – Думаю, что о ней вам лучше узнать сейчас.

– Видно, я вступил в такую полосу своего бытия, когда все вокруг сговорились ошарашивать меня новостями, как правило, малоприятными.

– Увы, путь к лучезарной славе всегда пролегает через мрачные тени бесславия.

– А нельзя ли как-нибудь обойтись без этих «теней»?

– Уже нельзя. Однако напомню, что вы сами стремились к такому положению в обществе, капитан Скотт.

– Я всегда стремился только к Южному полюсу.

– Многим кажется, что не столько к Южному полюсу, сколько к полюсу славы.

– «Полюс славы» – всего лишь приложение к тому, истинному полюсу, – возбужденно парировал Роберт. – Подобно нашивке на погоне, которая определяет в боях добытый чин или орден… Неужели это сложно понять?

– Лично я никакого нравственного расхождения между этими двумя полюсами не нахожу, – пожала плечами Кетлин, предусмотрительно отделяя себя от всех тех, кто в принципе не способен уловить этого единства.

– Лицемеры чертовы! Хотел бы я встретиться с кем-нибудь из них посреди ледовой пустыни, в ста милях от полюса, при температуре минус шестьдесят по Цельсию. После двадцати ночевок в насквозь промерзшей палатке.

Они устроились на заднем сиденье и проследили за тем, как водитель медленно объезжает фонтанную статую, украшавшую внутренний двор губернаторской резиденции. Они уже знали, что у губернаторских водителей этот «круг почета» воспринимался в виде своеобразного ритуала.

– Как вы понимаете, мой полярный капитан, большинство джентльменов Британии, как, впрочем, и её доминионов, предпочитают более краткий путь к славе, – молвила Кетлин, явно желая продолжить их разговор. – Можем ли мы осуждать их за это?

Роберт воспринял слова жены как упрек, но вместо ответа мягко взял ее пальцы в свои. Всякий раз, когда ему хотелось ответить на какой-либо выпад Кетлин в свой адрес, капитан напоминал себе, что там, посреди безжизненной ледовой пустыни, в порыве любовной тоски он пожалеет о любом резком слове, любом упреке, высказанном этой женщине. Независимо от того, насколько этот упрек окажется справедливым.

Да, Кетлин порой пользовалась этим настроением, этим состоянием, но стоило ли истинному джентльмену замечать подобные женские хитрости? Тем более что порой они оба забывали о предстоящей разлуке и вели себя так, словно впереди у них много ночей, которые предстоит провести в объятиях друг друга.

– Вам, сэр, известно, что в Министерстве иностранных дел у меня завелся свой агент, – почти на ушко прошептала Кетлин.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю