355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Богдан Сушинский » Полюс капитана Скотта » Текст книги (страница 2)
Полюс капитана Скотта
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 00:03

Текст книги "Полюс капитана Скотта"


Автор книги: Богдан Сушинский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

4

Выслушав перевод этих слов, Скотт попросил лейтенанта повторить их и только потом согласно кивнул.

– Наверное, так оно на самом деле и происходит. Вы, простой каюр, уверены, что, получив необходимые инструменты, сумели бы обнаружить полюс, точнее, установить его местонахождение по астрономическим наблюдениям?

– Не уверен, – продолжал переводить его ответы Мирз. – Особенно сомневаюсь в том, что астрономическим определениям простого русского каюра поверили бы в Англии. Полюс – это ведь не верстовой столб на почтовом тракте, а черт знает что и чем помеченное. Поэтому-то и спутник мой должен быть человеком, способным определить, где именно этот пуп земли находится. Это все, что от него требуется, а уж я по компасу вести буду столько, сколько понадобится.

– Где вы нашли этого русского, Мирз? – едва заметно улыбнулся Скотт.

– Известно где – в России. По-моему, неплохой, знающий свое дело каюр.

– Разве не чувствуете, как он опасен? Того и гляди, сам рванет к полюсу, опережая нас.

– Он и в самом деле опытный каюр. Снежная пустыня для него столь же привычна, как для нас – английские лужайки.

– Без вас к полюсу не уйду, – тоже с улыбкой заверил капитана Дмитрий Гирёв. – С вами – пожалуйста. Так что берите меня в спутники, господин полковник флота, – не ошибетесь.

Прежде чем ответить, англичанин решительно покачал головой.

– С удовольствием взял бы вас, каюр; такие люди лишними в экспедиции не бывают, но… вы ведь подданный Российской империи. Само ваше появление на полюсе тут же позволит русскому императору заявить свои претензии на него и на всю разведанную нами часть Антарктиды.

Каюр наткнулся на холодный, явно высокомерный взгляд англичанина, и так и не понял: шутит он или же всерьез опасается, что появление на полюсе русского каюра может вызвать настоящий имперский переполох.

– Если понадобится, я готов подождать вашего возвращения за полмили от полюса, – тоже всерьез произнес Гирёв, разве что глаза его по-прежнему излучали некую хитринку. – К слову, я слышал, что свои походы Амундсен проводит на собаках, приглашая с собой эскимосов, которые обычно идут впереди основной группы и строят для него снежные дома – иглу. Те самые, в которых веками спасались от пурги и морозов их предки. Если таким же способом он будет двигаться к Южному полюсу, то достигнет его, не обморозив ни одного человека. И дай-то бог, чтобы не оказался там раньше нас. Причем подданство проводников-эскимосов смущать его не станет.

– Да вы не только каюр, но и дипломат, – съязвил полковник флота.

– И, ради бога, не доверяйте тем, кто советует вам полагаться в этой ледовой пустыне на лошадей, – не придал значения его словам Гирёв. – Веками проверено, что в снегах да во льдах на лошадь надежды нет. Уж лучше бы приказали завезти сюда ездовых оленей.

Англичане переглянулись, и Мирз виновато опустил глаза, принимая на себя вину за бестактность подчиненного. Он-то прекрасно знал, что Нансен, Шеклтон, многие другие странники полярных пустынь тоже не советовали Скотту связываться с лошадьми, которых даже вдоволь напоить в Антарктиде – и то проблема, потому что для этого надо растопить множество снега, превращая его в десятки ведер воды. И это – при отсутствии какого-либо топлива, при невозможности разводить большие костры. А как быть со многими тоннами сена и прочего корма, без которых лошадкам, пусть даже таким невзрачным и неприхотливым, как пони, не обойтись?

Для Мирза и Гирёва не было тайной, что для девятнадцати пони Скотту пришлось загрузить на судно сорок пять тонн прессованного сена, плюс еще четыре тонны «вольного» сена для корма во время морского перехода, а также одиннадцать тонн отрубей и жмыха, превратив при этом судно в конюшню и плавучий сеновал. Но главная беда заключалась в том, что кони были совершенно не приспособлены к жизни в условиях ледовой пустыни.

И все же Роберт Скотт отдавал предпочтение именно им, своим лошадкам, питая при этом какое-то странное предубеждение к собакам и каюрам.

– Собачьи упряжки, лейтенант Мирз, без дела тоже не останутся, – уловил капитан озабоченность «ездовиков». – Поэтому тщательно осмотрите всех собак и продумайте, что можно сделать, чтобы все они сошли на берег пригодными для работы.

– Так или иначе, а к полюсу мы придем первыми, господин полковник флота, – попытался тот сгладить простодушную прямоту каюра. – Я в этом уверен.

– Мне бы вашу уверенность, лейтенант, – неожиданно парировал Скотт. – Многим я пожертвовал бы, чтобы проникнуться ею.

Ну а что касается любви к пони, то Роберт никогда и не скрывал своей увлеченности этими лошадками. Той увлеченности, которая сформировалась в его сознании еще в детские годы, когда, после подготовительных занятий с гувернанткой, он, в возрасте восьми лет, поступил в школу в Сток-Дэмэреле. Вот тогда-то ему и пришлось из загородного поместья Аутлендс каждый день добираться до школы на подаренном ему отцом пони Белло – спокойной, покладистой лошадке, словно бы понимавшей, что неопытный наездник ее – еще совсем ребенок.

Впрочем, этот пони запомнился Роберту так же хорошо, как и старая, вечно протекавшая шлюпка, «обитавшая» у маленького причала их родового озерца. Возвратясь из школы, Роберт тут же старался пересесть с «пони-рыцарского» седла Белло на эту шлюпку, которую в фантазиях своих возводил в ранг «императорской каравеллы», чтобы отправиться в очередное плавание по «бурному, наполненному пиратскими бригами океану». Увлечение этой «императорской каравеллой» как раз и подвигло его на поступление в Подготовительное военно-морское училище имени Форстера, расположенное в недалеком припортовом Стаббингтон-хаусе, благоденствовавшем на окраине Девенпорта.

Увы, к тому времени его отец, досточтимый Джон Скотт, уже отрекся от карьеры девенпортского судьи, разочаровался в общественной должности председателя местной Ассоциации консерваторов, разуверился в своей способности вывести в число преуспевающих свой пивоваренный завод (один из нескольких, существовавших к тому времени в Плимуте)…

И все во имя того, чтобы всецело предаться очередному сомнительному увлечению – ухаживанием за своим большим аутлендским садом. Роберт всегда считал это увлечение недостойным сына моряка и вообще джентльмена, однако никогда не решался высказывать отцу своего отношения к его странному занятию. Кто знает, говорил себе будущий покоритель Антарктики, вдруг в неприкаянной судьбе отца умирает великий садовод?!

Другое дело, что самого Кони, как называли в многодетной семье Скоттов старшего сына владельца поместья, ни садоводство, ни пивоварение не привлекали. Да и потребность длительное время находиться в тихом, захолустном Аутсленде – тоже страшила. Поэтому уже в тринадцать лет он сдал вступительные экзамены, выдержал суровый конкурс и стал гардемарином Королевского военно-морского флота, подготовка которого проходила на учебном судне «Британия», пусть и заякоренном на реке Дарт, но зато в нескольких милях от моря.

Кстати, первое, о чем ему и еще ста пятидесяти юнцам сообщил их корабельный боцман-наставник, как только они впервые построились на обветшавшей палубе учебного судна, что именно отсюда, из гавани ближайшего порта Дартмут, уходили на поиски славы и бессмертия крестоносцы короля Ричарда Львиное Сердце. Отсюда же, из залива Старт, уходили на битву с «Непобедимой испанской армадой» моряки действительно непобедимой английской королевской эскадры.

Причем оказалось, что этот боцман еще помнил другого Роберта Скотта, деда Кони, корабельного казначея. После первого же занятия по парусному делу, когда, преодолевая страх и предательскую дрожь в коленках, Кони сумел добраться до средней реи, боцман сказал ему: «Не знаю, получится ли из тебя, гардемарин Роберт Скотт, настоящий моряк, но в том, что до должности корабельного казначея ты не снизойдешь и что умереть тебе придется не в домашней постели, да к тому же вдалеке от Англии, можешь не сомневаться».

Лишь со временем Роберт Скотт понял, почему «старый пират», как гардемарины называли между собой этого боцмана, усомнился в его карьере мореплавателя. Потому что уже знал о страшной, губительной для всякого моряка слабости Кони – неукротимой морской болезни, скрыть которую в школе гардемаринов было так же невозможно, как и преодолеть её. Единственное, что оставалось укачивающемуся гардемарину – это воинственно смириться со своей болезнью и предельно приспособиться к ней. Тем не менее Скотт часто вспоминал это сомнительное пророчество Старого Пирата и в какой-то степени даже был признателен за него.

5

Когда полярники оставили кают-компанию, Скотт утомленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если бы он был до конца откровенным с лейтенантом и его каюром, то признался бы, что по-настоящему не верит ни лошадкам, ни собачьим упряжкам и уж тем более мотосаням, полагаясь исключительно на силу и выносливость своих спутников. Он не зря приказал заготовить большой набор «человеческой» упряжи, потому что уверен был: большую часть пути к полюсу и назад, к базовому лагерю, полюсной группе придется тащить санки на себе, не полагаясь при этом ни на какую другую тягловую силу.

Впрочем, думать о предстоящем походе по нехоженым ледникам и плоскогорьям «ледяного ада», как Скотт назвал во время одного из своих публичных выступлений Антарктиду, ему не хотелось. Полковнику флота вдруг вспомнилось загородное поместье генерал-губернатора Южно-Африканского Союза, только что созданного на пепелищах Англо-бурской войны британского доминиона, виконта Герберта Гладстона[11]11
  Виконт Герберт Джон Гладстон (1854–1930) – бывший министр внутренних дел Великобритании (1905–1910). После объединения в мае 1910 года английских колоний Трансвааль, Капская Провинция, Натал и Оранжевая Река в единый доминион, Южно-Африканский Союз (ЮАС, ныне – Южно-Африканская Республика), был назначен его генерал-губернатором. Англо-бурская война (1899–1902) происходила между нидерландскими колонистами-«бурами» (то есть земледельцами) и Британской империей. После победы Британии город Претория, бывшая столица бурской Республики Трансвааль, стал столицей британского доминиона Трансвааль, а затем и столицей ЮАС.


[Закрыть]
. «…Любезно пригласившего, – как писала одна из трансваальских газет, – выдающегося полярного исследователя, капитана первого ранга Роберта Скотта и его супругу, талантливую ученицу скульптора Родена, в качестве своих личных гостей».

…Их кровать была установлена на приподнятой над землей, просторной веранде, которую полукругом охватывали источающий ароматический запах кустарник и кроны молодых пальм. Здесь, на окруженном высокой оградой подворье загородной резиденции губернатора, Роберт и Кетлин чувствовали себя обитателями земного рая, о существовании которого во всем остальном мире мало кто догадывался.

– А вам известно, какая звезда будет светить вам на полюсе, мой великий мореплаватель? – негромко, почти шепотом спросила Кетлин, когда, утомленные любовными утехами, они, устало разбросав руки, замерли посреди своего немыслимо широкого ложа.

– Этого пока что не знает никто. Скорее всего, с полюса будут видны несколько созвездий, в том числе и те, которые просматриваются отсюда, с Южной Африки; или с Новой Зеландии, где нам еще только предстоит побывать.

– И все же, наверное, лучше всего там будет видна Полярная звезда, – темпераментно сжала Кетлин пальцы супруга.

– Она находится в созвездии Малой Медведицы и видна в основном в северном полушарии. Зато почти прямо над нами вырисовывается сейчас Южный Крест. Вот он, справа от нас. А еще в это время года на южном небе можно найти созвездия: Парус, Центавр, Живописец…

– Обязательно покажешь мне Живописца, все-таки родственное мне созвездие. И еще: ваша экспедиция должна внимательно изучить небо Южного полюса и, по возможности, срисовать его. Уже вижу специальную научную публикацию в каком-нибудь научном журнале под названием: «Звездная карта Южного полюса, составленная доблестным капитаном Скоттом».

– «Доблестным»?

– Тебя что-то смущает в таком определении?

– Ничего. Если только забыть, что оно возникает в современном научном издании.

– Понимаю, помпезно. Зато очень точно.

– В таком случае, одно из созвездий получит странное название, не имеющее ничего общего с мифологическими названиями большинства известных человечеству звездных скоплений – «Созвездие Кетлин».

– Какая непозволительная щедрость! – игриво восхитилась она. – Одно из моих будущих полотен из цикла «Полярные пейзажи» так и будет называться: «Созвездие Кетлин над полярным ледником Скотта».

– Вот так всегда! Ни на что более одухотворенное, нежели «Ледник Скотта», претендовать не приходится.

– Почему же? Постараюсь изваять прекрасный памятник «Покорителю Южного полюса капитану Скотту», который еще при жизни этого самого капитана будет установлен в центре Лондона. А потом еще один – в центре Кейптауна.

– Где каждый житель будет помнить, что этот памятник создан талантливым скульптором, ученицей великого Родена леди Кетлин Скотт, но мало кто будет догадываться, кому именно он посвящен и чем этот человек знаменит.

– Начинаю подозревать, что уже сейчас ревнуете меня к будущей славе, мой великий мореплаватель Скотт.

Когда в начале августа на борту судна «Саксон» они прибыли в Кейптаун, оба были уверены, что их ждет лишь небольшая передышка в одном из местных отелей. Однако дни шли за днями, а «Терра Нова» все не появлялась, и тогда капитан Скотт решил прибыть в столицу Южно-Африканского Союза, чтобы использовать дни ожидания для пропаганды своей экспедиции, а главное, для сбора средств.

И для полковника флота стало приятной неожиданностью, что, по распоряжению генерал-губернатора, ему и супруге был обеспечен бесплатный проезд по железной дороге, а в самой Претории виконт Гладстон благосклонно взял их под свою, почти родительскую опеку, выделив для жилья хорошо охраняемый загородный дом, а также обеспечив прислугой и питанием.

…Из-за ограды послышались крики испуганной кем-то птицы, затем пронзительно-визгливое вытье гиен и, наконец, от гряды холмов, подступавших к самой вилле, донеслось грозное рычание льва. Азартный и меткий стрелок, Хеттли уже дважды предлагал капитану поохотиться вместе с ним на львов: «если ни одного из них не убьем, то хотя бы надолго отпугнем от поместья»… Однако всякий раз Роберт с извиняющейся улыбкой напоминал управляющему, что у него, как начальника экспедиции, свои, особые заботы. К тому же охота не ради пропитания, а ради забавы – хобби его никогда не считалась.

Когда следующим утром Хеттли – плечистый мулат с ярко выраженными негроидными чертами лица, но со столь же ярко выраженными взглядами британского националиста, вновь появился во флигеле Скоттов, капитан решил, что он опять станет приглашать его на «королевскую охоту». Однако тот с явной грустью в голосе сообщил, что сегодня господина капитана готовы принять у себя генерал-губернатор Герберт Гладстон и премьер-министр Союза генерал Луис Бота.

– Хотите сказать, что еще один день, проведенный мною в Претории, пройдет успешно? – спросил капитан. Он стоял у окна отведенного ему на втором этаже овального кабинета и осматривал склон ближайшего холма, подступавшего к берегам извилистой горной речушки.

Кетлин в это время занималась в своей половинке флигеля утренним туалетом. Она любила понежиться в теплой ванне, погружаясь в нее до подбородка и уверяя, что это в ней просыпаются «повадки старой ленивой бегемотихи».

– Если вы уедете отсюда, не побывав со мной на «королевской охоте», – все ваше пребывание в Южно-Африканском Союзе можно считать несостоявшимся, сэр, – почтительно склонил голову управляющий. – Хотя столичные газеты, – положил он на журнальный столик сверток изданий, – с похвалой отзываются о вашей лекции, прочитанной в столичном оперном театре, и сообщают, что вы планируете провести еще несколько подобных выступлений, используя их для сбора средств на экспедицию. Кстати, одна из них называет вас «обреченным на кочевую жизнь полярным странником».

– Вот видите, сколько дел меня ожидает здесь, не считая вашей несостоявшейся охоты, – молвил Скотт, подступая к столику с газетами. – Представляю себе, сколько легенд и охотничьих историй вы сумели бы рассказать потом в охотничьем кругу о совместной охоте на львов с антарктическим путешественником Скоттом.

– Еще бы! Это уж, как водится.

– Заранее сообщаю, что ни одну из них опровергать не стану.

– Для начала мы объявили бы вас почетным членом нашего клуба, сэр. И тогда охотничьи историйки стали бы появляться сами собой.

…Мощный носовой толчок застал Скотта в том состоянии полусна-полугрез, когда воспоминания уже воспроизводились в ослепительно ярких картинках прошедшего бытия, перенося его в иное время, в иной мир, в иное сознание.

– Мы опять уперлись в мощное ледовое поле, сэр, – появился в кают-компании штурман Пеннел. – Командир судна просит вас подняться на мостик, чтобы совместно принять решение.

– Решение мы уже давно приняли, лейтенант, – недовольно прокряхтел капитан первого ранга, неохотно отрываясь от такого уютного кресла. – И, как мне кажется, совместное: нужно идти к Антарктиде, к полюсу.

– Есть еще одна проблема, – объяснил штурман, – уже более приятная. Сейчас в кают-компании должны накрыть праздничный рождественский стол для офицеров[12]12
  Поскольку экспедиция была организована Адмиралтейством и основу ее членов составляли офицеры Королевского военно-морского флота, капитан первого ранга Скотт поддерживал в ней и на судне военную дисциплину. При этом команда этого гражданского судна и члены экспедиции четко делились на офицеров и неофицеров, что сказывалось на их быте и питании. Все специалисты, входившие в научную группу экспедиции, тоже числились офицерами. Таким образом, в экспедиции насчитывалось 24 офицера. И командовал судном, как вы уже заметили, не капитан, как в гражданском флоте, а командир.


[Закрыть]
.

Оказавшись на мостике, Скотт долгое время осматривал окрестные ледовые поля в подзорную трубу, которой по-прежнему отдавал предпочтение перед биноклем, а затем приказал придерживаться юго-юго-восточного направления, а при невозможности найти выход из этого ледового плена, ложиться в дрейф.

– Иного решения я тоже не вижу, – согласился с ним командир корабля.

– Как только накроют рождественский стол, передадите свой пост вахтенному офицеру, и я рад буду предоставить вам право второго тоста.

– Не знаю, честно говоря, стоит ли в такой ситуации затевать праздничный ужин.

– В какой «такой ситуации»? – спокойно прикурил сигару Скотт. – Вы что, действительно находите во всем этом, – обвел он подзорной трубой пространство перед собой, – нечто из ряда вон выходящее?

– Очевидно, вы правы, – мрачно согласился Эванс.

– Миллионы мужчин во всем мире сочли бы за честь посидеть сейчас с нами за рождественским столом на траверзе Антарктиды. А ведь для тех людей, в кругу которых мы сейчас окажемся, поход к ледовому континенту – это еще и свершение мечты.

– Почти равной походу к стивенсоновскому «острову сокровищ», – поддержал начальника экспедиции штурман Гарри Пеннел. – Сужу хотя бы по себе.

Скотт неожиданно замолчал. Он вообще обладал странноватой способностью умолкать в разгар любой беседы, пусть даже той, которую сам же затеял. При этом он словно бы проваливался в свою угрюмую сосредоточенность, которая еще с гардемаринских времен множество раз ставила в неловкое или двусмысленное положение не только собеседников, но и его самого. Взбодрился же лишь после того, как рядом на палубе появился лейтенант Мирз.

– Так что там ваш русский говорил по поводу полярного тракта, лейтенант Сесил? – задумчиво спросил начальник экспедиции, в очередной раз осматривая в подзорную трубу скопление появившихся прямо по курсу небольших айсбергов.

Командир «Терра Новы» и ее штурман уже давно пользовались биноклями, однако Скотт по-прежнему отдавал предпочтение подзорным трубам, закупив определенное их количество для экспедиции. С первого же походного дня офицеры обратили внимание, что, при своем небольшом росте, с подзорной трубой в руках, Скотт рази тельно напоминает Бонапарта, который, уже в ипостаси почетного пленника, всматривался в очертания «тюремного» острова Святой Елены. Особенно это сходство проявлялось тогда, когда «полковник флота» облачался в свою видавшую виды походную офицерскую шинель, которую тоже зачем-то прихватил в эту экспедицию.

– …Что всякий полярный тракт существует лишь до тех пор, пока исправно платит дань смерти. Или что-то в этом роде, – по-борцовски, словно перед выходом на ковер, повел неширокими, но мускулистыми плечами коренастый, смуглолицый Мирз, по лицу которого можно было изучать генезис не столько британцев, сколько потомков Аттилы или Тамерлана.

– А ведь в этом скрыт глубокий смысл, лейтенант. Не находите?

– Как и во всяком восточном изречении, сэр. Восточная философия пока что так же не исследована нами, европейцами, как и пространства Антарктики.

– Почему-то я все чаще обращаюсь к этому вещему высказыванию, – только теперь капитан опустил подзорную трубу и, закрыв усталые, слезящиеся на резком боковом ветру глаза, какое-то время стоял так, словно бы осматривая пространство перед собой внутренним взором. – «Пока исправно платит дань смерти…» Смахивает на мрачное пророчество. Не находите?

– Это всего лишь итог определенных размышлений, сэр, – вежливо склонил голову Мирз. – Ни в каких пророчествах русский каюр до сих пор замечен не был. Как, впрочем, и в шаманстве.

6

Встав из-за стола, Скотт сразу же отправился в каюту, которую делил с лейтенантом Эвансом, положил на стол свой дневник и записал: «Воскресенье, 25 декабря. Рождество. По вычислениям, 69°5′ южной широты, 178°30′ восточной долготы. Третьего дня я уже совсем надеялся, что праздник застанет нас на чистой воде, но ошибался. Нас окружает лед; низко ходят тучи и время от времени из них легкими хлопьями идет снег, затемняя собой небо; кое-где чернеют небольшие проталины. Снова нужно запасаться терпением и терпением. Здесь мы, очевидно, в полной безопасности. Лед настолько тонкий, что не может сжатием навредить нам; гор поблизости нет; не обращая внимания на незавидное положение, все веселы и ждут праздничного обеда. Кают-компания украшена флагами…

…Полночь. Идет густой снег. Температура минус два градуса. Холод и сырость. Только что завершился наш веселый ужин. Стол был чудесным: суп с томатами, маленькие пирожки, рагу из пингвиньих филе, ростбиф, плум-пудинг, спаржа, шампанское, портвейн и ликёры – меню действительно праздничное. Ужин начался в шестом часу и закончился в седьмом. Затем, в течение целых пяти часов вся компания сидела за столом и во весь голос пела. Среди нас нет особых талантов, но каждый выдавал все, на что был способен, и хоры наши оказались оглушительными…

Команда обедала в полдень, меню у нее почти то же самое, что и у нас, только вместо шампанского пиво и немного виски. Они, наверное, от души веселились…»

Закрыв дневник, Скотт уже собирался лечь, но для успокоения совести решил все же сначала взглянуть на то, что творится за бортом. В проходе он буквально столкнулся с командиром судна.

– Что там у нас по курсу, лейтенант?

– Полыньи стали встречаться чаще, сэр.

– На вашем месте я бы сообщал об этом командиру экспедиции куда более веселым голосом.

– Уверен, что к утру мы окажемся на совершенно чистой воде, сэр, – в самом деле попытался взбодрить свой тон лейтенант. – Не стоит подниматься на мостик, там холодно и сыро. Впередсмотрящие будут сменяться каждый час. На баке вывешены еще два фонаря. Айсберги по курсу не наблюдаются.

Они остановились у борта. Судно двигалось самым малым ходом, но при свете фонарей было видно, как уверенно оно разрезает и крошит ледовые поля.

– Как считаете, лейтенант, что сейчас предпринимает наш Норвежец?

– После того как он объявил об этом на весь мир, ему остается только одно: упрямо, не считаясь ни с какими лишениями, идти к ледовому континенту. Не тот человек Норвежец, чтобы отрекаться от своих планов.

– Я, конечно, того же мнения, лейтенант. Но все же… как некстати он появился в Антарктиде!

– Он не должен был отказываться от своей экспедиции в сторону Северного полюса и оказываться в Антарктиде, – решительно поддержал его командир корабля. – Считаю, что к такому же мнению придут все, кто будет следить за нашими антарктическими экспедициями.

– Вопрос: все ли решатся высказать подобное мнение вслух? – пессимистически проворчал Скотт. – Впрочем, если Амундсен, этот Норвежец, в самом деле окажется у полюса первым, все прочие чувства, кроме чувства национальной горечи по поводу моего поражения в этой гонке, никакого значения в Британии иметь не будут. Любой патриот Британской империи воспримет эту победу норвежской экспедиции, как унизительную научно-общественную пощечину.

Они вернулись в каюту, уселись за столик, и лейтенант налил коньяку прямо в матросские корабельные кружки.

– Предвижу, что нам и в самом деле придется устраивать антарктические гонки, призом в которых станет Южный полюс, – вернулся к прерванному разговору командир барка.

– Мне бы этого не хотелось, – решительно покачал головой полковник флота, едва пригубив кружку. – Грешно превращать столь важную научную экспедицию в спортивный забег на упряжках, в такой себе ледовый марафон.

– Если учесть, что у нас больше шансов добраться до полюса, чем у Норвежца, то появление соперника лишь придаст нашему походу остроты, породив к нему интерес всего цивилизованного мира.

Скотт как-то затравленно взглянул на командира судна, решительно опустошил свою кружку и еще более решительнее повел подбородком.

– Мы прибыли сюда, лейтенант, не только для того, чтобы установить на полюсе флаг империи. Нам нужно понять, с чем мы столкнулись, вторгаясь в этот ледовый континент, на эту почти безжизненную планету, на «мертвую землю мертвых». Я не хочу оставаться в истории покорения Южного полюса в качестве антарктического марафонца. Еще ни одна экспедиция мира не имела в своем составе такого контингента ученых, какой удалось сформировать мне.

– Некоторые газеты уже успели отметить это, сэр, – задумчиво цедил свой напиток Эдвард Эванс. – Если не оценить, то по крайней мере отметить.

– Поэтому наш девиз: «Никакой поспешности, никакой гонки на опережение, никакого противостояния!» Перед нами целый континент, совершенно не приспособленный для существования на нем человека и не имеющий ничего общего со всеми прочими континентами нашей планеты. Мы прибыли сюда не как гонщики, а как научная экспедиция.

Эванс добавил коньяку себе и капитану и, держа кружку на весу, какое-то время задумчиво всматривался в пламя закрепленной на борту каюты лампы.

– Вы со мной не согласны, лейтенант? – остался недоволен его молчанием Скотт.

– Дело не во мне, а в норвежце Амундсене, а потому…

– Это понятно, что в Амундсене, – с едва заметным раздражением прервал его полковник флота. – Но я стою на том, что мы – научная экспедиция, а не призовые гонщики.

– Вряд ли мы способны заставить Норвежца относиться к своей экспедиции с той же «научной щепетильностью», с каковой вы неизменно относитесь к своей, сэр.

– Насколько мне известно, Амундсен – человек азартный. И высадится на берег Антарктиды только с одной целью – во что бы то ни стало добыть самой природой выставленный приз.

– Если к такому восприятию его визита мы пока что не готовы, тогда нам лучше забыть о существовании этого джентльмена, вместе с его географическими амбициями.

– Да уж, хотелось бы забыть, – проворчал Скотт. – По крайней мере до утра.

Эванс внимательно присмотрелся к выражению лица начальника экспедиции. Теперь командир судна понимал, что до этого разговора его сбивала с толку внешняя невозмутимость «полковника флота», исходя из которой, он считал, что начальник экспедиции попросту проигнорировал публичный вызов Руала Амундсена. Оказывается, он наивно ошибался: традиционная британская невозмутимость в данном случае не срабатывала. Тень Норвежца тяготела над Скоттом как тень Командора. Он не способен был избавиться от навязчивого облика Амундсена, который преследовал его днем и ночью, заставляя нервничать и постоянно оглядываться, как на стайера-соперника, который у самого финиша дышал ему в затылок.

Полковник флота мгновенно расшифровал его взгляд, однако никаких объяснений давать не стал. «Это не по-джентльменски, – в который раз мысленно упрекнул он Амундсена, ложась в свою постель и таким образом давая Эвансу понять, что настала пора ночного отдыха. – Люди нашего круга не ведут себя так», – почти простонал он, закрывая глаза и стараясь не прислушиваться к гулу корабельного двигателя и к ледовому треску за бортом.

* * *

Впервые «тень Амундсена», этого «полярного Командора», возникла в сознании Скотта во время прощальной встречи с виконтом Гладстоном. Как и во время первой их встречи, генерал-губернатор Южной Африки был на удивление многословен, хотя и предельно корректен. Он, казалось, с поминутной точностью знал о том, как чета Скоттов проводила время в его поместье, поэтому краткий отчет об этом самого полковника флота, как и его благодарность, выслушал, не меняя выражения лица. Кстати, очень запоминающегося. Это было лицо пятидесятилетнего консерватора, привыкшего все в этом мире воспринимать с той долей иронического цинизма, который уже бессмысленно было скрывать или хотя бы как-то смягчать, поскольку он запечатлен был в облике прожженного политика, словно в чертах ритуальной маски африканеров.

– Только вчера я беседовал с премьер-министром по поводу финансирования вашей экспедиции, – избавил он капитана первого ранга от необходимости мучительно подступаться к столь щекотливой теме. – Признаюсь, это был трудный разговор, – упредил его дальнейшее расшаркивание Гладстон. – Мне сложно сказать, каковой окажется сумма ассигнований, но смею надеяться, что она окажется достойной такой великой страны, как Южно-Африканский Союз.

– Лично я в этом уверен.

Губернатор поднялся, вальяжным движением руки предоставив Скотту право оставаться в своем кресле, и несколько раз молча прошелся по кабинету.

«А ведь у самого генерал-губернатора такой уверенности пока что нет, – понял полярник. – К тому же он явно знает больше, чем говорит. Дипломат как-никак…»

– Видите ли, капитан, страна находится накануне очень трудных выборов и столь же трудного выбора своего дальнейшего пути. Единству двух белых – нидерландской и английской общин препятствует африканерский национализм буров. Притом что племена аборигенов ненавидят тех и других, и только и ждут, когда можно будет избавиться от белых пришельцев. Причем не важно, какой короны они подданные, – просто от белых. Понимая, что в Лондоне предпочитают видеть Южную Африку только в одной ипостаси – окончательно покоренной колонии.

– Или просто частью Британии, – заметил.

– В то время как в Претории формируются силы, предпочитающие идти к созданию южноафриканской империи со своим правителем, своим флагом, своей конституцией и конечно же со своими мощными вооруженными силами. Считаю, что как британский офицер, вы должны знать, что именно происходит в нашем африканском доминионе.

Скотт молча кивнул. Они сидели вдвоем у камина, который здесь, в Африке, был не столько источником тепла, сколько источником ностальгии. Кетлин в это время беседовала в одной из дворцовых комнат с супругой лорда, в которой нашла ценительницу живописи и африканских обрядов.

– Есть все основания считать, что после Англо-бурской войны и вашего появления здесь в качестве генерал-губернатора, вопрос о принадлежности Южной Африки решен навсегда, – уверенно молвил капитан. – Теперь точно так же стоит вопрос о принадлежности Антарктиды.

– Считаете, что Британия может претендовать на этот континент?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю