Текст книги "Рыжая Соня и песчинка в жерновах судьбы (СИ)"

Автор книги: Бейли Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 12. Черная волна

Споры в шатре Приама бушевали три дня и три ночи. Здравый смысл и древние клятвы отступали под напором хеттского железа и горячей троянской крови. В конце концов, даже Гектор, с лицом чернее грозовой тучи, был вынужден склонить голову. Союзники приняли решение нарушить перемирие. Боги отвернулись от них в тот миг, когда они решили, что могут обмануть судьбу.

На четвертое утро, когда туман еще цеплялся за русло Скамандра, объединенная армия Илиона, Амазонии, Эфиопии и Хеттского царства двинулась к морю.

Но Одиссей Итакийский не зря славился своей хитростью. Греки не тратили эти дни только на плач по убитым царям. Подойдя к побережью, авангард союзников не увидел испуганной толпы. Они увидели крепость.

За время перемирия ахейцы вырыли глубокие рвы, вбив на их дно заостренные колья. Они возвели высокие земляные валы, укрепив их корабельным лесом и снятыми с судов щитами. Лагерь ощетинился скорпионами и пращами. Греки ждали удара, и они были к нему готовы.

– В атаку! Раздавите их! – рев Тархунда перекрыл звук сотен труб.

Хеттские колесницы первыми рванулись вперед. За ними тяжело, сотрясая землю, зашагали карликовые слоны, чьи бивни были украшены красными лентами.

Битва вспыхнула мгновенно, превратив берег моря в филиал преисподней.

Первая атака союзников захлебнулась в крови. Хеттские колесницы на полном ходу влетали в замаскированные волчьи ямы. Кони ломали ноги, железные оси с визгом разлетались на куски. Из-за деревянного частокола на нападающих обрушился ливень стрел и раскаленного песка. Слоны, обезумев от боли и огня, начали топтать свою же пехоту, отказываясь идти на копья.

Рыжая Соня дралась на правом фланге, где амазонки схлестнулись с остатками спартанцев и критян. Ее броня покрылась густым слоем бурой грязи и чужой плоти. Она двигалась как машина убийства, машинальная и безжалостная.

Перед ней вырос исполин с Крита, размахивающий двулезвийным топором-лабрисом. Соня уклонилась от удара, способного разрубить быка, и своим верным ванирским лезвием снесла великану полчерепа. Мгновением позже на нее бросился предводитель беотийцев в сияющих золотом доспехах – она хладнокровно подрубила ему ноги и пробила шлем ударом обуха. Чуть погодя ее топор нашел горло какого-то знаменитого копейщика из Аркадии.

Три или четыре великих героя, чьи имена могли бы стать украшением любой саги, пали от ее руки за один этот час. Но Соня даже не запомнила их лиц.

Она вытерла кровь с лица тыльной стороной руки и огляделась. Поле боя превратилось в такую гигантскую, абсурдную мясорубку, что индивидуальный героизм потерял всякий смысл. Смерть чемпионов больше никого не впечатляла. Воины перешагивали через трупы великих царей с тем же равнодушием, что и через тела простых рабов. Здесь правила слепая, массовая бойня.

Внезапно грохот сражения в центре изменил тональность.

Ворота греческого лагеря с треском распахнулись. Из них, подобно потоку черной лавы, вырвался отряд, не похожий ни на кого из ахейцев.

Это были мирмидоняне. На них была глухая, угольно-черная броня, поглощавшая солнечный свет. Они не издавали ни единого боевого клича. Они наступали в абсолютном, пугающем молчании, идеальным клином врезаясь в самое сердце хеттских порядков.

Во главе этого черного клина шел воин в доспехах, выкованных самим богом-кузнецом. Ахиллес. Его волосы развевались, как пламя, а копье в его руках было подобно молнии Зевса. Он больше не был просто полководцем, мстящим за друга. Он стал воплощением самой Смерти, выпущенной на свободу.

Соня, находясь на фланге, завороженно смотрела, как этот черный клин с чудовищной скоростью вспарывает ряды анатолийской пехоты. Ни железные мечи, ни ярость хеттов не могли их остановить. Мирмидоняне шли прямо к главной цели, прорубая просеку из человеческих тел.

И тут по рядам союзников, словно ядовитый ветер, пронеслась весть.

– Тархунд мертв! Владыка мертв!

Ахиллес прорвался к командной колеснице хеттов. Одним ударом своего копья он пробил окованный железом щит Тархунда и пригвоздил анатолийского полководца к борту повозки.

Обезглавив армию союзников, мирмидоняне не стали развивать успех. По команде своего вождя они развернулись и так же слаженно, не ломая строя, отступили обратно за ворота лагеря, оставив центр союзников в состоянии полного шока и хаоса.

Соня ожидала, что сейчас начнется паника и повальное бегство. Но хетты удивили ее. Потеряв своего предводителя, они не бросились бежать. Обученные железной дисциплине Востока, они сомкнули щиты и начали планомерный, скоординированный отход. За ними, огрызаясь стрелами и прикрывая друг друга, потянулись троянцы, эфиопы и амазонки.

Греки не преследовали их. Они тоже были истощены до предела, довольствуясь тем, что отстояли свои корабли и преподали союзникам кровавый урок.

На равнину Иды опустилась ночь. Поле битвы было усеяно тысячами тел, сломанными колесницами и тушами мертвых слонов, похожими в темноте на упавшие холмы.

Соня, прихрамывая, брела обратно к троянскому лагерю. Ее топор отяжелел. Исход этого титанического столкновения оставался неясным. Ни одна из сторон не победила, но обе умылись кровью так обильно, что земля перестала ее впитывать.

Глядя на чернеющие вдали стены Трои, Соня вспомнила слова египтянина. «Песчинка сломала механизм». И теперь этот сломанный механизм собирался перемолоть их всех.

Глава 13. Усталость металла и странные боги

Спустя два дня после бойни, когда ветер наконец разогнал над Скамандром смрад паленого мяса, в тронном зале Приама снова повисла тишина. Но на этот раз это была тишина позора.

Старый царь сидел на золотом троне, сгорбившись, словно на его плечи внезапно лег вес всех каменных блоков Илиона. Он даже не поднял глаз, когда в зал снова вошел Одиссей.

Владыка Итаки не торжествовал. В его позе не было высокомерия победителя, только безмерная усталость человека, который вынужден снова убирать грязь за чужой глупостью.

– Я предупреждал тебя, Приам, – голос Одиссея был сух, как осенний лист. – Клятвопреступление всегда оплачивается кровью. И чьей крови в этот раз пролилось больше?

Троянские полководцы угрюмо молчали, пряча глаза.

Вперед неуверенно выступил новый командующий хеттов. Это был молодой аристократ по имени Арнуванда, племянник погибшего Тархунда. Его роскошные железные доспехи были ему великоваты, а в глазах плескался нескрываемый страх перед ответственностью, которая внезапно свалилась на его плечи вместе с гибелью дяди.

– Это… это была ошибка, – выдавил из себя хетт, нервно теребя эфес меча. – Мой дядя был горяч, но теперь его нет. Мои воины тоже устали. Мы согласны на мир. Мы поддержим договор.

Одиссей едва заметно усмехнулся в бороду.

– Боги милостивы к вам, глупцы, – произнес грек. – Мои условия не изменились. Припасы и серебро. Но теперь нам потребуется больше времени. Семь, а то и десять дней. У нас появились новые мертвецы, которым нужны погребальные костры, и новые пробоины в кораблях, которые нужно заделать.

Приам молча кивнул. Договор был скреплен вновь, и на этот раз ни у кого не было желания спорить с судьбой.

Соне было душно во дворце. Запах страха и политических интриг раздражал ее ванирское чутье даже больше, чем вонь поля боя. Покинув совет, она поднялась на самые высокие крепостные стены – туда, где ветер с Эгейского моря бил в лицо, остужая горячую кровь.

Она облокотилась на нагретые солнцем зубцы парапета, рассеянно поглаживая рукоять топора.

– Город пахнет смертью даже в часы перемирия, не так ли?

Соня повернула голову. В нескольких шагах от нее стоял высокий, статный воин. Она видела его мельком на пирах, но до сих пор им не доводилось говорить. Это был Эней, дарданский принц и родственник царя Приама. В отличие от заносчивого Париса или прямолинейного Гектора, в Энее чувствовалась глубокая, затаенная задумчивость. Его доспехи были великолепны, но носил он их не ради хвастовства, а как тяжелую необходимость.

– Смерть везде пахнет одинаково, принц, – пожала плечами Соня. – Будь то северные снега или ваши пески.

Эней подошел ближе и встал рядом, глядя на далекую полоску моря.

– Эта земля проклята, северянка, – тихо произнес он. В его голосе не было страха, только холодная констатация факта. – Десять лет мы сеем здесь не пшеницу, а клинки. Земля пресытилась. Когда эта бессмысленная война наконец закончится, и греки уплывут, я не останусь в Троаде. Я заберу своего старика-отца, жену, сына и тех людей, что захотят пойти за мной. Мы построим новые корабли и уйдем за море. На запад. Чтобы основать новый город.

Соня с любопытством посмотрела на профиль троянца.

– И ты надеешься, что от этого что-то изменится? – она горько усмехнулась. – Я обошла полмира, Эней. От Зингары до Кхитая. Поверь мне, люди везде одинаковы. Жадность, зависть и жажда чужой крови путешествуют вместе с ними в трюмах их кораблей. Там, за морем, вы просто построите новые стены, чтобы защищаться от новых врагов.

Эней долго молчал, глядя, как чайки кружат над греческим лагерем.

– Возможно, ты права, – неохотно согласился он. – От природы человека не убежишь. Но… даже если новый город однажды сгорит в новой войне, мы получим хотя бы несколько лет мира. Несколько лет, чтобы вырастить детей, не вздрагивая от звука боевой трубы. В наше время, Соня, это лучше, чем ничего.

Ванирка, вспомнив свое собственное сиротливое детство на растерзанном Севере, смягчилась.

– Да, – тихо сказала она. – Лучше, чем ничего. Пусть боги, в которых ты веришь, дадут тебе этот шанс.

Они стояли молча, объединенные внезапным пониманием двух ветеранов, до смерти уставших от крови.

Их взгляды обратились к греческому лагерю внизу. Дым от погребальных костров уже рассеялся, и теперь на берегу кипела иная работа. Сотни людей, похожих с высоты стен на муравьев, суетились вокруг циклопической конструкции из сосновых бревен. Они возводили строительные леса, пилили древесину и стягивали каркас толстыми канатами.

Конструкция, возвышавшаяся над шатрами, все больше приобретала узнаваемые очертания.

– Во имя Крома, что эти безумцы там строят? – нахмурилась Соня, прищуриваясь от яркого солнца. – Это похоже на… лошадь?

Эней проследил за ее взглядом и спокойно кивнул.

– Да, это конь. Греки поклоняются Посейдону. Он не только бог океанских бурь, но и создатель лошадей. По их обычаям, чтобы умилостивить морского владыку и получить безопасный ветер для возвращения домой, нужно принести ему богатый дар. Видимо, они решили оставить на нашем берегу подношение, равного которому еще не было.

Соня недоуменно почесала шрам на скуле. Она видела, как в Стигии возводили гигантских каменных змей, а в Вендии – многоруких идолов, но тратить столько отличного корабельного леса на деревянную статую перед самым отплытием казалось ей дикостью.

– Странный обычай, – фыркнула ванирка, отворачиваясь от парапета. – Лучше бы пустили эти бревна на ремонт своих дырявых корыт.

Эней лишь пожал плечами, провожая взглядом фигуру уходящей наемницы. А там, внизу, под равнодушным солнцем Троады, деревянный исполин медленно обрастал обшивкой.

Глава 14. Зов Черной Реки и багровый горизонт

Перемирие затянулось, превратившись в томительное ожидание. Воздух над лагерем амазонок звенел от скуки и напряжения. Воительницы, привыкшие к ежедневным схваткам, теперь изводили себя бесконечными тренировками, полировкой доспехов и азартными играми на трофейные греческие драхмы.

Рыжая Соня вернулась в лагерь ближе к вечеру. Она провела день в городе, бродя по рынкам и прислушиваясь к сплетням. Говорили, что греки уже погрузили большую часть добычи на корабли и ждут только попутного ветра, чтобы отплыть на рассвете следующего дня. Деревянный конь на берегу был почти готов – его огромная голова уже возвышалась над частоколом их лагеря, глядя пустыми глазами на город, который они так и не смогли взять.

Вернувшись в свой шатер, Соня сразу почувствовала неладное. Вещей Меланиппы не было на месте. Ее доспехи, ее любимый лук, ее плащ из волчьей шкуры – все исчезло.

– Меланиппа! – позвала она, выходя наружу. – Эй, кто-нибудь видел кудрявую?

Амазонки у соседнего костра лишь пожали плечами. Никто не видел ее с самого утра.

Соня вернулась в шатер, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. На ее спальном месте, приколотый кинжалом Меланиппы к свернутой шкуре, лежал свиток папируса.

Она развернула его. Символы, начертанные темными чернилами, не были ни греческими, ни хеттскими. Это было древнее, угловатое письмо, которое она видела только на стенах разрушенных храмов в Стигии и на амулетах черных колдунов Кхитая. Язык, забытый в этом мире, но живой в ее памяти.

«Мое терпение велико, дочь Севера, но терпение моих владык в Черной Земле иссякло. Жрецы Амона жаждут знаний, которые ты хранишь в своей рыжей голове. Если хочешь увидеть свою подружку живой, ты знаешь, куда плыть. Врата Нила открыты для тебя. Не опаздывай».

Подписи не было. Лишь нарисованный в углу стилизованный змей, кусающий свой хвост.

– Ах ты ж, лысая гадюка… – прошипела Соня, сминая папирус в кулаке.

Она вылетела из шатра, вскочила на первого попавшегося коня и галопом помчалась к морю. Ветер свистел в ушах, но она не замечала его. Добравшись до высокого утеса, она спешилась и вгляделась в морскую даль.

Солнце уже садилось, окрашивая воды Эгейского моря в цвет крови. Далеко на юге, почти на горизонте, она увидела одинокий парус. Узкий, длинный корабль с характерным высоким носом, украшенным изображением лотоса, быстро уходил в сторону Африки.

Египтянин не блефовал. Он забрал ее.

Пентесилея выслушала доклад Сони, сидя у костра. Лицо царицы было бесстрастным, как маска из бронзы, но в глазах горел опасный огонь.

– Похищение сестры – это оскорбление для всех нас, – произнесла она, глядя на смятый папирус, который не могла прочесть. – В другое время я бы подняла все копья Амазонии и преследовала бы этого шакала до самых Фив. Но я дала клятву Приаму защищать Трою. Моя честь и честь моего народа связаны с этими стенами, пока греки не уберутся отсюда.

Она подняла взгляд на Соню.

– Но я не могу оставить Меланиппу в беде. Ты пришла к нам чужой, но стала одной из нас. И она стала тебе дорога. Возьми добровольцев, Рыжая Соня. Возьми корабль и верни нашу сестру. А голову этого жреца привези мне в дар.

– Я сделаю это, царица, – кивнула Соня. – Клянусь своей сталью.

Новость о похищении быстро разлетелась по лагерю. Желающих отправиться с Соней было больше, чем мог вместить один корабль. В итоге она отобрала десяток самых опытных воительниц, включая Гиппотою, которая заявила, что ей надоело сидеть на месте и смотреть на стены Трои.

Помощь пришла, откуда не ждали. Мемнон, царь эфиопов, узнав о случившемся, сам нашел Соню.

– Египтяне – старые враги моего народа, – сказал он, сверкая глазами. – Их жрецы плетут интриги и против моего трона. Я дам тебе свой лучший корабль, «Черный Лев», и команду моих моряков. Они знают путь в Дельту и ненавидят слуг фараона не меньше твоего.

Спустя час «Черный Лев», быстроходная эфиопская бирема, уже резал форштевнем темные воды. Ветер был попутным, и гребцы налегали на весла, стремясь догнать похитителей.

Соня стояла на корме, глядя, как берег Троады растворяется в ночной темноте. Где-то там остались Приам, Гектор, Эней и Кассандра. Их судьба должна была решиться завтра. Но ее война теперь лежала в другой стороне.

Прошло несколько часов. Берег давно скрылся из виду. Вокруг было только черное море и черное небо, усыпанное чужими звездами.

Внезапно один из моряков на мачте закричал и указал назад, на север.

– Смотрите! Там, откуда мы пришли!

Соня и амазонки повернулись. На горизонте, там, где должна была быть Троя, небо начало светлеть. Это не был рассвет. Свет был багровым, дрожащим, зловещим. Он разрастался с каждой минутой, словно гигантский огненный цветок, распускающийся в ночи.

– Великие боги… – прошептала Гиппотоя, схватившись за борт. – Что это?

– Пожар, – мрачно ответила Соня. – Огромный пожар.

– Но что горит? – спросила другая амазонка, вглядываясь в зарево. – Неужели греки нарушили перемирие и напали ночью?

– Или троянцы решили сжечь их корабли перед отплытием? – предположил эфиопский кормчий.

– А может… – Гиппотоя запнулась. – Может, они просто сожгли того огромного деревянного коня в жертву Посейдону, как и собирались? И свой лагерь заодно, чтобы ничего не оставлять?

Вопросы повисли в воздухе. Ответов не было. Они были слишком далеко. Зарево пульсировало и росло, окрашивая низкие облака в цвет запекшейся крови.

Соня смотрела на этот огонь, и ее сердце сжалось от недоброго предчувствия. Слова Кассандры всплыли в памяти: «Я вижу, как этот город превращается в огромный погребальный костер». И слова египтянина: «Песчинка сломала механизм, и теперь он может перемолоть все».

Что бы там ни происходило, это был конец. Конец Трои, конец великой войны, конец эпохи. И она пропускала этот финал.

– Налегайте на весла! – крикнула она гребцам, отворачиваясь от багрового горизонта. – Наше дело – на юге.

Корабль устремился в темноту, унося их все дальше от величайшей трагедии древнего мира, к берегам таинственной Черной Земли, где их ждала своя собственная война.

Глава 15. Живой товар Черной Земли

Море изменило свой цвет с глубокого синего на мутно-зеленый, а соленый бриз сменился густым, удушливым зноем, пахнущим илом, цветущим лотосом и горячим песком. «Черный Лев» входил в дельту великого Нила.

Впереди, разрезая мутные воды, показался изящный, выкрашенный в яркие цвета патрульный корабль под парусом из тонкого льна. На его носу красовался Глаз Гора, а на палубе выстроились лучники в белых набедренных повязках.

На эфиопской биреме прозвучала команда, и весла замерли. Пришло время разыграть их единственный козырь.

По плану, придуманному наспех во время пути, эфиопы должны были изображать беспринципных нубийских работорговцев, возвращающихся с богатой добычей. Амазонкам и Рыжей Соне досталась самая унизительная, но необходимая роль – этого самого «товара».

Соня сидела на раскаленных досках палубы, сцепив зубы так, что заходили желваки. Она, Гиппотоя и остальные воительницы были лишены доспехов, совершенно нагие и прикованы друг к другу тяжелыми железными цепями за руки и за шеи. Их покрывал слой пота и дорожной грязи. Соня ненавидела чувствовать себя беззащитной, а ощущение холодного железа на голой коже будило в ней самые темные, варварские инстинкты. Ее верный стальной топор сейчас лежал спрятанный на дне трюма под тюками с гнилым зерном.

Египетский патрульный корабль подошел вплотную, борт о борт. На палубу «Черного Льва» уверенно шагнул египетский капитан – смуглый, богато одетый офицер с широким золотым ожерельем-усехом на груди.

Навстречу ему, широко улыбаясь и раскинув руки в притворном подобострастии, вышел капитан эфиопов.

– Да будут милостивы к тебе боги Черной Земли, благородный господин! – громко, с нарочитым нубийским акцентом воскликнул он. – Мое судно – твое судно!

Египтянин брезгливо оглядел ободранную палубу, а затем его взгляд упал на скованных женщин. Глаза офицера алчно блеснули.

– Смотри, начальник, какие самки! – тут же засуетился эфиоп, звеня браслетами и указывая на свой «товар». – Дикие львицы с самого Севера и варварки с холмов Анатолии! Отличная выдалась война под стенами Трои, клянусь крокодилами Нила! Эти дураки-цари так были заняты резней, что эти девки достались мне почти за бесценок. Везу в Мемфис на продажу. Любой вельможа отдаст за таких целое состояние!

Египетский офицер медленно подошел к Соне. Он с похотливым восхищением оглядел ее крепкую, мускулистую фигуру, огненно-рыжие волосы и синие, полные лютой ненависти глаза.

– Клянусь богиней Бастет… – пробормотал он, облизнув губы. – Я бы не отказался прикупить парочку таких дикарок прямо сейчас.

Соня напряглась всем телом. Цепь на ее запястьях тихо звякнула. Она уже рассчитала движение: если этот разряженный павлин протянет руку и коснется ее, она метнется вперед, обмотает цепь вокруг его шеи и сломает ее прежде, чем египетские лучники успеют натянуть тетиву. Амазонки рядом с ней тоже подобрались, словно сжатые пружины. Воздух на палубе можно было резать кинжалом.

Офицер протянул руку с холеными пальцами… но в последний момент со вздохом опустил ее. Он ничего не заметил.

– Жаль, – искренне огорчился он, оборачиваясь к эфиопу. – Устав запрещает держать девок на патрульном корабле. Если я возьму их на борт, мои же солдаты к вечеру передерутся из-за них, и мы окажемся на дне кормильца-Нила.

Офицер выпрямился, возвращая себе надменный вид.

– Заплати пошлину за въезд в порт, торговец, и проходи. И держи своих львиц на коротком поводке, пока не продашь на невольничьем рынке.

Эфиопский капитан с готовностью отсыпал в подставленный мешок горсть серебряных монет, рассыпаясь в благодарностях. Египетский корабль отвалил от борта, освобождая путь.

Только когда парус патруля скрылся за изгибом реки, Соня шумно выдохнула и позволила себе расслабить натруженные мышцы.

– Еще бы секунда, и я бы скормила ему его же золотой воротник, – прорычала она.

– Терпение, северянка, – тихо отозвался эфиопский капитан, снимая с себя маску глуповатого работорговца. – Мы уже близко.

К полудню корабль вошел в шумный, бурлящий порт великого города. Здесь пахло благовониями, навозом, специями и жареной рыбой. Пришвартовавшись в самой бедной, грязной гавани, капитан первым делом арендовал старый, душный портовый склад, куда под покровом брезента спешно перевели «товар».

Оказавшись внутри пыльного, пропахшего плесенью помещения с заколоченными окнами, амазонки наконец-то сбросили ненавистные цепи и начали поспешно облачаться в свои доспехи, доставленные матросами из трюма. Соня с облегчением почувствовала тяжесть ванирского топора в руке. К ней вернулась ее броня, а вместе с ней – и уверенность.

– Что теперь? – спросила Гиппотоя, затягивая ремни кирасы.

– Теперь мы ждем, – ответил капитан эфиопов, накидывая на плечи неприметный серый плащ. – Мои люди уже растворились в портовых кабаках и на рынках. Они умеют слушать. К ночи мы будем знать, где высадился Небет-Ка, в какой храм он повез вашу сестру, и сколько стражи стоит у его дверей. Ни один жрец не может пройти по этому городу незамеченным.

Эфиоп выскользнул за дверь, оставив женщин в полумраке склада. Соня села на деревянный ящик, положив топор на колени, и уставилась в щель между досками, сквозь которую пробивался луч безжалостного египетского солнца. Меланиппа была где-то в этом городе, в лапах безумного стигийца. И время начало свой отсчет.