Текст книги "Рыжая Соня и песчинка в жерновах судьбы (СИ)"

Автор книги: Бейли Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 8. Лик Горгоны

Битва превратилась в вязкий, кровавый кошмар. Солнце, казалось, застыло в зените, отказываясь уходить, пока земля не напьется вдоволь.

Рыжая Соня, потерявшая счет времени и убитым врагам, дралась уже на чистых рефлексах. Ее бронзовый доспех был помят и разрублен в нескольких местах, под ним сочилась кровь из десятка мелких ран. Но ванирская ярость, та самая холодная «волчья сыть», держала ее на ногах, заставляя топор взлетать и падать с монотонностью кузнечного молота.

Она видела, как поредели ряды амазонок. Меланиппа, хромая, все еще держалась рядом, прикрывая спину Сони своим щитом, который теперь больше напоминал истерзанный кусок меди.

И тут толпа расступилась.

К ней прорывался воин, которого она заметила ранее. Он двигался не как человек, а как ожившая статуя бога войны – неумолимо, страшно, с экономной грацией прирожденного убийцы. Греки расступались перед ним, словно волны перед носом триремы.

Его доспехи были черными, словно морская глубина, а на огромном круглом щите, отчеканенная с пугающим мастерством, скалилась голова Медузы Горгоны. Змеи вместо волос, казалось, шевелились при каждом его движении, а пустые глазницы обещали смерть.

Это был Диомед, царь Аргоса, любимец совоокой Афины. Воин, который однажды в приступе боевого безумия ранил саму богиню любви Афродиту и даже бога войны Ареса.

Он остановился в пяти шагах от Сони, перешагнув через труп амазонки. Его глаза, холодные и ясные среди всеобщего безумия, впились в ванирку.

– Я вижу тебя, северная волчица, – его голос был спокойным, лязгающим металлом. – Ты убила Быстроногого Аякса. Ты опозорила Тоаса. Ты думаешь, что твоя дикая сталь сильнее олимпийской бронзы?

– Я думаю, что ты слишком много болтаешь, грек, – прохрипела Соня, сплевывая кровавую слюну и перехватывая топор поудобнее. – Твоя голова с этими змеями будет отлично смотреться на моем поясе.

Диомед не стал отвечать. Он атаковал.

Это не было похоже на схватку с Аяксом или Тоасом. Диомед был быстрее их обоих. Его копье жалило, как кобра, метясь в сочленения доспехов, в горло, в глаза.

Соня едва успевала парировать. Впервые в этом мире она встретила противника, который не уступал ей ни в силе, ни в скорости, а в технике боя щитом и копьем, пожалуй, превосходил.

Она отбила выпад рукоятью топора и тут же контратаковала, метя в шлем. Но щит с Горгоной возник на пути лезвия, словно по волшебству. Удар, способный расколоть скалу, лишь высек сноп искр из бронзового лика. Отдача чуть не вывихнула Соне плечо.

– Твоя ярость слепа, варварка, – усмехнулся Диомед, делая обманный финт и нанося удар краем щита ей в лицо.

Соня отшатнулась, чувствуя, как из разбитой брови заливает глаз кровь. Она зарычала, отбрасывая остатки осторожности, и превратилась в вихрь стали. Она била с двух рук, сверху, сбоку, использовала крюк на обухе топора, пытаясь зацепить край его щита.

Они кружили среди трупов, два величайших воина своих миров. Сталь звенела о бронзу, и этот звон перекрывал шум всей остальной битвы.

В какой-то момент Соня поскользнулась на луже крови. Диомед тут же воспользовался этим, нанеся страшный колющий удар. Соня извернулась ужом, но копье все же нашло цель, пробив бронзовый набедренник и войдя в плоть.

Боль обожгла ногу, но она же придала ей сил. Взревев, Соня, не обращая внимания на рану, рванулась вперед, войдя в клинч. Она ударила Диомеда головой в лицо, и пока он приходил в себя, нанесла короткий, рубящий удар топором снизу вверх, под край его непробиваемого щита.

Лезвие рассекло поножи и глубоко вошло в икру аргосского царя.

Диомед зашипел от боли и пошатнулся. Его колено подогнулось.

– Теперь ты не такой быстрый, герой! – крикнула Соня, занося топор для последнего удара.

Но в этот момент между ними выросла стена щитов. Десяток аргосских гоплитов, увидев, что их царь ранен, бросились ему на помощь, закрывая его своими телами от ярости северянки.

– Назад, царь! – кричали они, оттаскивая хромающего Диомеда в тыл. – Мы прикроем!

Соня хотела броситься в погоню, дорубить, закончить начатое, но силы оставили ее. Рана в бедре горела огнем. Она оперлась на топор, тяжело дыша и глядя вслед уходящему врагу. Лик Горгоны на его щите, казалось, насмехался над ней напоследок.

Тем временем, пока кипел этот поединок, чаша весов битвы качнулась.

Гектор, воспользовавшись тем, что лучшие греческие бойцы увязли в центре, повел троянцев в решительную контратаку на правом фланге. Колесницы Мемнона прорвали строй на левом. Единый греческий фронт дрогнул.

Сначала медленно, шаг за шагом, огрызаясь копьями, а затем все быстрее, ахейцы начали откатываться назад, к своим черным кораблям, вытащенным на песок у моря.

Поле боя осталось за Троей.

Но цена победы была слишком высока. Когда солнце наконец коснулось горизонта, окрасив мир в цвета запекшейся крови, ни у кого не осталось сил для преследования. Троянцы, амазонки, эфиопы – все валились с ног от усталости прямо там, где стояли, среди гор тел своих друзей и врагов.

На Скамандр опустилась ночь. Вместо победных песен слышались лишь стоны раненых и плач по погибшим. Соня сидела на земле, пока Меланиппа перевязывала ей ногу куском разорванного плаща. Она смотрела в сторону греческого лагеря, где загорались сторожевые костры, и думала о воине с щитом Горгоны. Этот мир только что показал ей свои настоящие зубы.

Глава 9. Шепот Черного Нила

Ночь после великой битвы не принесла покоя. Лагерь союзников, раскинувшийся в тени троянских стен, затих, но это была не тишина сна, а тяжелое, стонущее забытье раненого зверя. Воздух был густым и липким, пропитанным запахом медной крови, сгоревшего дерева и человеческого страха.

В шатре амазонок было душно. Меланиппа, измученная боем, спала на куче шкур, разметавшись, тихо постанывая во сне – видимо, снова и снова переживая схватку у колесниц.

Рыжая Соня не могла спать. Рана на бедре, нанесенная копьем Диомеда, горела тупой, пульсирующей болью, но не она держала ее в бодрствовании. Ее ванирские инстинкты, обостренные до предела в этом чужом мире, выли, словно волки на луну. Она чувствовала, как вокруг Трои сжимается кольцо судьбы, такое же неотвратимое, как прилив ледяного моря.

Ей нужен был воздух.

Набросив на плечи плащ и привычным движением сунув за пояс киммерийский кинжал – она никогда не расставалась со сталью, даже в нужнике, – Соня выскользнула из шатра.

Ночь была безлунной. Огромные костры, горевшие по периметру лагеря, отбрасывали пляшущие тени, превращая спящих воинов в груды мертвецов. Стены Илиона нависали над ними черной громадой, заслоняющей чужие звезды.

Она отошла на несколько шагов, вдыхая прохладный ночной бриз, пытаясь очистить легкие от смрада бойни.

– Ночной воздух Илиона полезен для ран, но вреден для души, северянка.

Голос прозвучал не из-за спины, а словно из самой тьмы, сгустившейся между шатрами. Соня среагировала мгновенно. Она не вздрогнула, не отпрыгнула – она просто развернулась на пятках, и кинжал, выхваченный из ножен, уже смотрел жалом в сторону звука.

Из тени, плавно, словно змея, выползающая на нагретый камень, выступила фигура.

Это был египетский посол. В темноте его белые льняные одежды казались саваном, а бритая голова блестела, как отполированный череп. Его глаза, густо обведенные сурьмой, поймали отблеск далекого костра и вспыхнули холодным, нечеловеческим светом.

– Я пришел без оружия, – произнес он, не делая попытки приблизиться к лезвию кинжала. Его голос был тих, но отчетлив, словно шелест сухого папируса. – Мое имя Небет-Ка, жрец храма Амона в Фивах. Я пришел говорить, а не убивать.

Соня не опустила оружие. Она чувствовала исходящий от него запах – древний, сладковатый аромат мирры и бальзамирования, запах, который она ненавидела всей душой.

– Чего тебе надобно здесь, посреди ночи, стигиец? – прорычала она, и слова вылетели прежде, чем она успела их обдумать.

Тишина стала абсолютной.

Улыбка – медленная, маслянистая – расползлась по узкому лицу египтянина.

– Стигиец… – повторил он, словно пробуя это слово на вкус. – Давно я не слышал этого имени. Очень давно.

Он сделал шаг вперед, игнорируя нацеленный на него кинжал.

– Стигия. Праматерь Кемет, Черной Земли, которую вы называете Египтом. Та, что была до фараонов, до пирамид, когда миром правили змееголовые боги и черные колдуны. Даже в Фивах это имя помнят лишь избранные, посвященные в самые темные свитки храмовых библиотек.

Его глаза впились в лицо Сони, словно пытаясь прочитать ее душу.

– А ты произносишь его так легко. Словно ругательство, привычное с детства. Я чувствовал на тебе печать иного времени с того момента, как увидел тебя на пиру Приама. Ты не отсюда, Рыжая Соня. Ты – обломок эпохи, которая утонула в океане времени. Ты из Хайбории, не так ли? Из мира, где сталь уже ковали, когда наши предки еще боялись огня.

Соня стиснула рукоять кинжала до побеления костяшек. Она была раскрыта. Этот жрец знал больше, чем все цари и герои этого бронзового мира вместе взятые.

– Если ты знаешь, кто я, то знаешь, что я делаю с колдунами, которые лезут в мою голову, – процедила она.

Небет-Ка тихо рассмеялся.

– О, я наслышан о твоей варварской прямоте. Но я здесь не для того, чтобы угрожать. Я здесь, чтобы предложить сделку.

Он махнул рукой в сторону черных стен Трои.

– Посмотри на этот город. Он величественен, не так ли? Но он уже мертв. Это лишь вопрос времени. Недели, месяцы… Греки не отступят. Их слишком много, и их ведет жажда золота и воля их мелочных богов. Троя падет, и резня будет такой, что Скамандр покраснеет от крови до самого моря. Никого не пощадят – ни мужчин, ни женщин, ни детей. Даже твоих амазонок пустят под нож или продадут в бордели Микен.

Он снова посмотрел на Соню.

– Зачем тебе умирать за чужой город в чужом времени? Египет вечен. Я предлагаю тебе убежище. Корабль ждет в тайной бухте. Ты будешь жить в Фивах как царица. Золото, рабы, покой… Можешь даже прихватить свою кудрявую подружку, если она тебе так дорога.

– А цена? – Соня знала, что стигийцы ничего не дают даром.

– Знания, – глаза Небет-Ка алчно блеснули. – Твоя память. Ты расскажешь жрецам Амона о своем мире. О географии Хайбории, о ее богах, о магии Аквилонии и, главное, о темных секретах древней Стигии. То, что для тебя – прошлое, для нас – ключ к абсолютному могуществу.

Соня молчала, взвешивая его слова. Золотая клетка в стране пирамид в обмен на предательство памяти своего мира? Бегство с поля боя, когда ее названные сестры готовятся к последней схватке?

Она медленно опустила кинжал, но не в ножны.

– Знаешь, что мы делаем с такими предложениями на Севере, жрец? – ее голос был холоднее ледников Ванахейма. – Мы запихиваем их обратно в глотки тем, кто их принес. Я лучше сдохну с мечом в руке на этих стенах, чем стану храмовой шлюхой у твоих змеиных богов. Катись в свою Черную Землю, пока я не передумала и не выпустила тебе кишки.

Небет-Ка не выказал ни гнева, ни разочарования. Он ожидал этого.

Его улыбка стала еще шире, превратив лицо в зловещую маску.

– Варварский ответ. Достойный и… предсказуемый. Что ж, я не тороплю тебя. Подумай еще, дочь Севера. Но думай быстро. Песок в клепсидре Трои почти истек. Погибель уже стоит у ворот, и у нее греческий шлем.

Он сделал шаг назад и начал растворяться в темноте так же неестественно, как и появился.

– Когда начнется резня, и ты поймешь, что сталь не всесильна, вспомни о Черном Ниле. Если, конечно, успеешь.

Тьма сомкнулась там, где он стоял. Остался только слабый, тошнотворный запах древних благовоний и ощущение липкого страха, который теперь поселился в сердце Сони прочнее, чем до его прихода.

Глава 10. Песчинка в жерновах рока

Тронный зал Приама гудел, словно растревоженный улей. Воздух был сизым от дыма курений и пропитан потом разгоряченных спором полководцев.

Вести, принесенные лазутчиками на рассвете, казались невероятными: в стане ахейцев вспыхнул мятеж. Не просто ссора из-за наложницы или добычи, а кровавая, братоубийственная резня.

– Это дар самих богов! – потрясал кулаком Мемнон, чьи темные доспехи отражали свет жаровен. – Ахейские псы грызут друг другу глотки! Мы должны ударить немедленно, пока они не опомнились. Выведем колесницы и сбросим их в море!

– Глупец! – оборвал его Гектор. Щит Трои стоял у карты, скрестив могучие руки на груди. – Если мы нападем сейчас, перед лицом общей гибели они забудут о своих распрях. Страх смерти объединит их быстрее, чем приказы царей. Мы дадим им повод снова стать единой армией.

Рыжая Соня, прислонившись спиной к прохладной мраморной колонне, молча слушала перепалку. Рана на бедре, туго перетянутая чистым льном, пульсировала, но голова была ясной. Она видела логику в словах Гектора. Загнанная в угол крыса бросается в лицо; армия, которой некуда отступать, дерется вдесятеро злее.

Спор прервал звук рога у Скейских ворот. В зал, сопровождаемый настороженной троянской стражей, вошел человек.

Он не был великаном, как убитые Соней герои. Среднего роста, кряжистый, с широкой грудью и цепким, пронзительным взглядом глубоко посаженных глаз. На нем не было доспехов, лишь простой шерстяной плащ и оливковая ветвь в руке – знак мирного посланника.

– Одиссей с Итаки, – мрачно возвестил Приам, тяжело опускаясь на трон. – Твоя хитрость известна всему миру, царь. Говорят, твой язык острее меча Ахиллеса. Какую ловушку ты принес нам на этот раз?

Одиссей горько, почти искренне усмехнулся.

– Моя хитрость, великий Приам, исчерпала себя, – произнес он надтреснутым, усталым голосом. – Я пришел не для того, чтобы плести сети, а чтобы спасти то немногое, что осталось от моих братьев-греков. Распри зашли слишком далеко. Море крови разделило нас.

Зал затих. Соня подалась вперед, инстинктивно чувствуя запах падальщика.

– Боги отвернулись от нас, – продолжал Одиссей, глядя прямо в глаза Приаму. – Вчерашняя битва посеяла безумие. Вы знаете о гордости Ахиллеса. Но вы не знаете, что в пылу отступления Менелай Спартанский, обезумев от ярости и неудач, обвинил Патрокла в трусости и пронзил его копьем.

По залу пронесся коллективный вздох.

– Ахиллес узнал об этом ночью, – голос Одиссея стал тише. – Он не стал плакать. Он взял свой меч, пришел в шатер к Атридам и совершил то, чего не осмелился бы сделать ни один смертный. Он убил и Менелая, и верховного царя Агамемнона. Своими руками.

Гектор недоверчиво прищурился.

– Слова – это ветер, итакиец. Почему мы должны верить в эту удобную сказку?

Одиссей не ответил. Он щелкнул пальцами. Оставшийся у дверей греческий слуга, дрожа всем телом, вынес вперед плетеную корзину, покрытую грязной тканью. Одиссей сорвал ткань и опрокинул корзину на мраморный пол.

По залу с глухим стуком покатились две отрубленные головы.

Лицо Менелая застыло в маске предсмертного ужаса, а светлые волосы были спутаны и черны от крови. Голова Агамемнона, владыки Микен, того самого человека, что привел тысячу кораблей к берегам Трои, смотрела на потолок остекленевшими, пустыми глазами.

Среди троянцев воцарилось гробовое молчание. Соня удовлетворенно хмыкнула – вот это были доказательства в ее вкусе, прямо как в родной Хайбории.

– Ахиллес заперся в своем шатре, – нарушил тишину Одиссей. – Он ни с кем не говорит. У нас больше нет единого вождя. Лишь кучка испуганных царей, желающих вернуться домой. Да, вы можете напасть сейчас, Приам. Вы перебьете многих. Но оставшиеся будут драться с отчаянием обреченных, и вы потеряете тысячи своих сыновей. Пора прекратить эту бойню.

– Каковы твои условия? – хрипло спросил старый Приам, не отрывая взгляда от мертвых лиц своих врагов.

– Они просты, – Одиссей расправил плечи. – Перемирие на семь дней. Дайте нам время провести погребальные костры, умилостивить богов и починить пробитые днища кораблей. Нам нужны припасы на обратный путь. И… совсем немного серебра.

– Серебра? – вспылил Парис. – Мы должны платить вам за то, что вы жгли наши земли десять лет?!

– Это малая цена за мир, царевич, – мягко, но настойчиво ответил Одиссей. – Мои воины ропщут. Если они вернутся в Элладу с пустыми руками, после десяти лет лишений, их поднимут на смех. Дайте им выкуп, чтобы они сохранили лицо. Иначе жадность заставит их остаться и умереть здесь, прихватив вас с собой.

Троянские полководцы переглянулись. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но отрубленные головы царей были реальнее некуда. Гектор кивнул отцу. Приам, чьи плечи, казалось, избавились от невидимого груза, тяжело поднялся.

– Да будет так, Одиссей. Вы получите припасы и серебро. Семь дней. А потом – пусть ветер унесет ваши паруса навсегда.

Когда совет разошелся, а слуги унесли жуткие трофеи греков, Соня осталась в полутемном зале одна. Она подошла к высокому окну, вглядываясь в линию горизонта, где зажигались костры в греческом лагере. Война заканчивалась. Неужели все так просто?

– А ведь ты знаешь, что этого не должно было случиться.

Голос донесся из густой тени за троном. Небет-Ка, египетский посол, выступил вперед. На этот раз Соня не стала хвататься за оружие. Она лишь устало вздохнула.

– Опять ты со своими загадками, стигиец. Что тебе нужно?

Египтянин подошел ближе. В его глазах читалась смесь благоговения и тревоги.

– Судьба этого мира была выткана на станке Вечности, – тихо произнес он. – Ахиллес не должен был убить Агамемнона. Гектор должен был пасть от руки Ахиллеса. А Троя… Троя должна была сгореть дотла. Это было предначертано. Написано в звездах и на скрижалях подземного мира.

Он указал на ванирку длинным, унизанным перстнями пальцем.

– Это твоя заслуга. Ты убила Аякса и царя Тоаса. Ты ранила Диомеда. Ты нарушила баланс сил на поле боя. Из-за этого греки отступили иначе, из-за этого пути героев пересеклись там, где не должны были. Ты появилась здесь, как крошечная песчинка, брошенная в идеальный, тысячелетний механизм истории. И ты сломала его.

Соня презрительно усмехнулась. Ее забавлял этот мистический ужас в глазах жреца.

– Так, может, и Троя теперь не должна пасть? – она скрестила руки на груди, звеня кольчугой. – Может, ваши предсказания стоят не больше, чем куча лошадиного дерьма в степи? И все твои угрозы, и предложения сбежать в Египет – лишь пустой треп?

Небет-Ка не ответил на усмешку. Его лицо стало похоже на посмертную маску фараона.

– Ткач Судеб ненавидит, когда рвут его нити, чужестранка. Река времени, если перегородить ей русло, прорывает новые, более страшные пути.

Он шагнул назад, снова сливаясь с мраком зала.

– Кто знает, Рыжая Соня… Кто знает, какой демон теперь займет пустое место в этом новом узоре? Если греки не сожгут Трою своей яростью… возможно, Трою поглотит нечто гораздо худшее. Твоя песчинка остановила механизм. Но что, если она запустила другой?

Он растворился во тьме, оставив Соню наедине со сквозняком, внезапно повеявшим из пустого коридора, и холодящим душу чувством, что величайшая битва этой войны еще даже не начиналась.

Глава 11. Железо Анатолии и поступь чудовищ

Перемирие висело над Троянской равниной, подобно дамоклову мечу, готовому сорваться в любой момент. Семь дней, отведенные Одиссеем на погребальные костры, истекали. Воздух был тяжелым, серым от пепла сожженных греческих тел, и в нем пахло не миром, а затаенной грозой.

В лагере амазонок не было праздности. Дочери Ареса знали, что мирные договоры, написанные на пергаменте, часто рвутся наконечниками копий. С утра до вечера они тренировались.

Рыжая Соня, чья рана на бедре уже затянулась в уродливый, но крепкий рубец, была в центре тренировочного круга. Она спарринговала с Меланиппой и еще двумя воительницами одновременно. Бронза звенела о сталь, пот заливал глаза. Соня училась. Она перенимала их технику боя щитом, их стремительные, жалящие выпады, приспосабливая свою варварскую ярость к дисциплине фаланги.

– Выше щит, Рыжая! – крикнула Гиппотоя, наблюдавшая за боем. – Ты открываешь горло, когда замахиваешься своим топором!

Соня рыкнула, отбивая удар деревянного тренировочного меча, и провела подсечку, опрокинув одну из соперниц в пыль.

– Мой топор быстрее их глаз, сотница! – огрызнулась она, вытирая лицо предплечьем.

В этот момент земля под их ногами дрогнула.

Это был не тот знакомый стук копыт, к которому они привыкли. Это был низкий, утробный гул, от которого вибрировали зубы и дребезжали щиты, сложенные в кучу.

Тренировка прекратилась. Воительницы схватились за настоящее оружие и устремили взгляды на восток, туда, где горизонт затягивало бурой пеленой.

– Греки решили нарушить перемирие и обойти нас с тыла? – предположила Меланиппа, натягивая шлем.

– Нет, – Соня прищурилась, вглядываясь в марево. – Это идут не с моря. Это идут с гор. И их много. Очень много.

Из облака пыли начали проступать очертания армии, которая заставила даже видавших виды защитников Трои затаить дыхание.

Это были хетты. Великая империя Анатолии наконец-то прислала обещанную помощь.

Впереди шли боевые колесницы – тяжелые, массивные, запряженные тройками коней. В отличие от легких греческих и египетских повозок, в этих сидели по три воина: возница, щитоносец и копейщик, закованные в пластинчатые доспехи. Их колеса были окованы железом – тем самым металлом, секретом которого владели только они и далекие северные варвары вроде Сони.

За ними маршировала пехота – тысячи воинов в остроконечных шлемах и коротких туниках, вооруженные странными, изогнутыми мечами-хопешами и треугольными щитами. Они шли в зловещем молчании, идеально держа строй.

Но больше всего поразило Соню то, что двигалось на флангах этой железной реки.

Сначала она приняла их за осадные башни, но потом «башни» затрубили. Это были слоны. Не те гиганты, которых она видела в джунглях Вендии, а особая, горная порода – приземистые, покрытые густой шерстью, с короткими, но толстыми бивнями, окованными бронзой. На спинах этих карликовых чудовищ были закреплены деревянные башенки, в которых сидели лучники.

Земля стонала под их поступью. Хеттский царь сдержал слово – он прислал силу, способную перемолоть в пыль любую армию бронзового века.

Весть о прибытии союзников достигла дворца Приама быстрее, чем пыль осела на их доспехах. И вместо радости она принесла новый раскол.

Военный совет собрался не в тронном зале, а в большом шатре Гектора, прямо у городских стен. Обстановка была накалена до предела.

Хеттский полководец, могучий воин по имени Тархунд, с черной, заплетенной в косички бородой и шрамом через все лицо, не стеснялся в выражениях. Он даже не снял запыленный шлем, входя в шатер.

– Я прошел тысячи лиг не для того, чтобы смотреть на погребальные костры! – его голос, грубый и гортанный, гремел в шатре. – Мои слоны голодны, а мое железо жаждет крови.

Гектор, чье лицо осунулось от постоянного напряжения, пытался говорить голосом разума:

– Тархунд, мы заключили священное перемирие. Мы поклялись богами. Если мы нарушим клятву, Зевс отвернется от нас. Греки уходят. Мы победили без новой крови.

– Вы победили?! – Тархунд ударил кулаком в железной перчатке по столу, расколов столешницу. – Вы позволили им уйти! Они слабы, они обезглавлены, они грызутся, как собаки! Сейчас у нас двойное превосходство. Мы можем раздавить их здесь и сейчас, навсегда покончив с угрозой с Запада.

Он обвел присутствующих яростным взглядом, задержавшись на Мемноне и амазонках.

– Кто из вас трус? Кто хочет, чтобы эти морские крысы вернулись через год с новыми силами? Я – нет. Я требую атаки на рассвете!

Соня, стоявшая в тени у входа в шатер, понимала хетта. Ее наемничья натура соглашалась с ним – врага надо добивать, когда он лежит на земле. Но она видела и честь Гектора.

Воздух в шатре можно было резать ножом. Троянские военачальники разделились: одни роптали, поддерживая хетта, другие угрюмо молчали, верные слову Приама. Хеттские воины, стоявшие снаружи, уже бряцали оружием. Казалось, еще слово – и союзники начнут убивать друг друга прямо здесь, на глазах у уходящих греков.

Соня вышла из душного шатра, чтобы не видеть, как рушится хрупкий мир.

Вечер опускался на лагерь, полный новых, чужих звуков – трубного рева слонов и гортанной речи анатолийцев.

– Впечатляющее зрелище, не правда ли?

Соня даже не вздрогнула. Она уже привыкла к манере египтянина появляться из ниоткуда. Небет-Ка стоял, прислонившись к колесу хеттской колесницы, и его бритая голова странно блестела в свете факелов.

– Они опоздали, – тихо сказал он, глядя на тысячи новых костров, зажегшихся в долине. – По всем звездам, по всем пророчествам оракулов, армия Тархунда должна была прийти через три дня после того, как последний греческий корабль скрылся бы за горизонтом. Или через три дня после падения Трои.

Он повернул к Соне лицо, на котором играла змеиная улыбка.

– Но время сошло с ума, Рыжая Соня. Шестеренки судьбы крутятся в обратную сторону. Песчинка, которую ты бросила, превратилась в лавину. Теперь здесь, под стенами Илиона, собралась такая мощь, какой этот мир еще не видел.

Он кивнул в сторону шатра, откуда доносились гневные крики спорящих полководцев.

– Они думают, что решают судьбу войны. Глупцы. Война уже решила их судьбу. Клятвопреступление или междоусобица – неважно. Кровь прольется. И на этот раз, боюсь, Скамандр выйдет из берегов.