Текст книги "Поменяться местами"

Автор книги: Бет О'Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Было дело, должна признать. Арнольда тогда чуть удар не хватил. А я получила уйму удовольствия.

ЭйлинКоттон79 Закон о собственности надо соблюдать, уж извини. Это, как говорит мой новый друг Фитц, отличает нас от животных.

Арнольд1234 Новый друг?

ЭйлинКоттон79 Да.

Арнольд1234 ДРУГ, значит?

Поняв намек, я хмыкаю.

ЭйлинКоттон79 Фитц – сосед Лины по квартире и мне во внуки годится!

Арнольд1234 Хорошо.

Арнольд1234 То есть хорошо, что подружилась с соседями. Как вообще квартира?

Я запоздало вспоминаю о третьем сообщении. Оно от Говарда.

ДеревенскийМалый Здравствуй, милая Эйлин! Только что дочитал «Мышеловку». Теперь понятно, за что ты ее так любишь! Концовка невероятная!

Я тут же начинаю печатать ответ, чувствуя, как по груди растекается тепло. Говард всегда так внимателен. Редко можно встретить человека, которому интереснее слушать, чем говорить. Мы обсуждали самые разные вещи: я рассказала о семье, друзьях, даже о Уэйде. Он сказал, что уйти от меня мог только круглый дурак, с чем я полностью согласна.

В этот миг приходит новое сообщение от Арнольда. Я нажимаю «свернуть», и оно пропадает с экрана.

23. Лина

Только я вышла из душа, как раздался звонок в дверь. Я натягиваю джинсы и хватаю бабушкину синюю рубашку. Наверное, Арнольд пришел. Он теперь время от времени заглядывает на чай и – после моих настойчивых уговоров – заходит с крыльца, а не с кухни.

Я несусь к двери, на ходу натягивая рубашку. Спина мокрая – накапало с волос.

Но это не Арнольд. Хэнк. С Джексоном, само собой. Но пес привлекает все внимание к себе: встал на задние лапы и пытается лизнуть в лицо.

– Привет, – говорю я, поспешно застегивая последние пуговицы, когда Джексон немного успокаивает Хэнка. – Какой сюрприз!

– Не хочешь прогуляться со мной и Хэнком? – предлагает Джексон. – Мы, так сказать, идем на мировую. Хэнк идет.

– Я… Да, конечно! Спасибо, Хэнк! – Я зачем-то кланяюсь собаке. – Мне только надо голову высушить.

– Хорошо. Мы подождем.

– Заходите. – Я приглашаю их жестом. – Чайник еще теплый, если хочешь. И налей воды Хэнку, пластмассовые миски под раковиной.

– Спасибо!

На сушку волос у меня обычно уходит добрых полчаса, но сейчас это явно не вариант. Я встаю перед зеркалом в гостиной – Ант/Дек трется о ноги – и собираю волосы в пучок. Как же неприятно тянет кожу головы. А ведь раньше я каждый день так на работу ходила! Ладно, придется потерпеть.

– Мой телефон лежит на столе? – кричу я Джексону.

Я так привыкла к тяжести бабушкиной «нокии» в кармане джинсов, что даже интересно, каково будет снова пользоваться смартфоном.

Прижимаю подбородок к груди, чтобы удобнее было закреплять волосы, а когда поднимаю голову, вижу в зеркале Джексона. Забавно – так его нос искривлен в другую сторону.

Он, улыбаясь, протягивает телефон.

– Что, приспособилась к старому кирпичу?

В эту секунду из прихожей раздается не то кошачий визг, не то рев рожающей коровы. В гостиную пулей заскакивает Ант/Дек, а следом несется гора черной шерсти. Хэнк проносится между нами и сбивает Джексона с ног, телефон летит из его руки…

Джексон падает в мои объятия. Хотя весит он раза в два больше меня, так что меня скорее придавливает Джексоном. Затылком я впечатываюсь в зеркало, пятками – в плинтус, Джексон упирается правой рукой в стену, пряжка его ремня сильно вдавливается в мой живот.

На кратчайшее мгновение мы замираем, прижавшись друг к другу. Моя голова касается его груди, и я слышу стук сердца. Его рука обнимает меня, и когда он отстраняется, слегка задевает мою грудь.

Я делаю резкий вдох, по телу бегут мурашки. И тут же лицо заливает краска – надо было надеть белье под рубашку.

Наши взгляды встречаются, и Джексон застывает, уперев обе руки в стену по разные стороны от меня. Его голубые глаза, оказывается, испещрены более темными крапинками, а под веками – бледная-бледная пыльца веснушек, незаметных с расстояния. И руки у него очень накачанные, футболка обтягивает широкие плечи. Как же, наверное…

Хэнк лижет мою голую ногу. Я вскрикиваю, и тишина между мной и Джексоном превращается в безумие неловких движений: он отталкивается от стены, а я уворачиваюсь в сторону и тянусь за бабушкиным телефоном. Ант/Дек унес ноги, цел и невредим, а Хэнк радостно вьется вокруг меня, будто я в любой момент могу выпустить еще одного кота, за которым можно гоняться.

Стараюсь не смотреть на Джексона, но пауза слишком затянулась, и я поднимаю глаза. Он застыл в нескольких шагах от меня, лицо бледное.

– Ты в порядке? – спрашиваю я Джексона, вертя в руках телефон.

– Да, да, – отвечает он напряженно. – Извини… За все это…

– Что ты! Не беспокойся! – Слишком много восклицаний. Надо говорить спокойнее. – Может, все-так пойдем на прогулку?

– Отличная идея.

Мы выходим из дома и устремляемся по Средней улице. Идем так быстро, что разговаривать не получается. И это прекрасно. Тишина – это как раз то, что мне сейчас нужно.

Похоже, прогулка снимает неловкое напряжение между нами. Больше всего удовольствия получает Хэнк – бежит рядом с Джексоном, виляя хвостом. Впереди уже видны поля. Я глубоко вдыхаю хрустящий весенний воздух. От изгородей веет сладковатыми нотками цветения, а в кронах звонко перекликаются птички. Чудесная здесь природа.

Вот. Сосредоточься на красоте природы, и хватит вспоминать, как Джексон прижимался мускулистым телом к твоим соскам!

– Хочешь взять поводок? – спрашивает Джексон, кивая на пса.

Я откашливаюсь.

– Да! Конечно!

– Тогда тебе кое-что понадобится. – Джексон достает из кармана собачье лакомство. Хэнк сразу же чувствует запах – поднимает нос и смотрит в нашу сторону. – Скажи «к ноге».

– К ноге, Хэнк!

Пес подходит, глядя на меня с таким обожанием в глазах, которым, мне казалось, он удостаивал только Джексона. Но весь секрет в курином лакомстве!

– Вот это да!

Джексон улыбается, на щеках появляются ямочки. И вдруг смущается и отводит взгляд.

Мы идем дальше. Наши шаги – единственный звук, который я теперь слышу, не считая пения птиц. Хэнк ведет себя как образцовый пес, но поводок все равно сжимаю как можно крепче. Джексон ведет нас обратно по незнакомому мне маршруту: через красивый густой лес к востоку от деревни. Вскоре на горизонте появляется Хэмли – маленький переулок, в котором живет Бетси, – пять или шесть белых домов.

– Снова занята размышлениям? – интересуется Джексон, косясь на меня.

– А ты нет? Хочешь сказать, идешь и ни о чем не думаешь?

– Не думаю, если проблем никаких решать не надо. – Он пожимает плечами.

Гениально.

– Я вообще-то думаю о Бетси. Я немного о ней беспокоюсь.

– Мы все беспокоимся.

– Арнольд то же самое говорит, но почему же никто ничего не делает? Думаешь, Клифф плохо к ней относится? Может, помочь ей уйти от него? Она может пожить у меня. Надо же что-то делать…

Джексон качает головой.

– Дело в том, что Бетси не хочет, чтобы ей помогали.

– Она живет с этим человеком не один десяток лет, и он, возможно, ее обижал. Уверен, что она сама знает, чего хочет?

Некоторое время Джексон обдумывает мои слова.

– И что предлагаешь?

– Хочу навестить ее.

– Она не пригласит тебя в дом. Эйлин и ту не впускает.

– Быть не может!

Джексон кивает.

– Так уж говорят. Клифф не выносит гостей.

Я стискиваю зубы.

– Ладно. Тогда призовем на помощь Хэнка.

– Бетси, беда! Хэнк запрыгнул в ваш сад. Извините, ради бога!

Она молча смотрит на меня из-за едва приоткрытой двери. Не таким я представляла жилище Бетси. Думала, повсюду будут милые розочки и свежая краска, но водосток вдоль крыши держится на честном слове, а подоконники облупились. Этот дом выглядит грустным и нелюбимым.

– Хэнк? Пес Джексона? Как он оказался у нас в саду?

Как? Да довольно просто: я взяла его на руки, Джексон подсадил нас у забора, и я подпихнула пса, чтобы прыгнул на другую сторону – высота, конечно, довольно большая, но он приземлился на вполне мягкий кустик.

– Понятия не имею! – беспомощно развожу я руками. – Этот пес может пролезть куда угодно.

Бетси задумалась. Одному богу известно, что Хэнк творит в ее саду.

– Сейчас я его приведу.

Дверь захлопывается перед моим носом.

Черт. Я издаю условный свист, и через мгновение Джексон появляется в конце дорожки, ведущей к дверям Бетси.

– Сказала, сама приведет! – громко шепчу я.

– В жизни не поймает, – отмахивается он. – Стой и жди.

Жду минут пять, нетерпеливо постукивая ногой. Наконец дверь приоткрывается, и появляется голова Бетси – еще более взлохмаченная, чем прежде.

– Придется тебе самой, – тихо говорит она и оглядывается в глубь дома.

Она кажется старше и даже сутулее, но, может, это из-за обшарпанной обстановки дома. Ковер в прихожей потертый и в пятнах, хлипкий абажур отбрасывает на бежевые стены косые тени.

– Бетси! – слышится хриплый крик.

Бетси вздрагивает. Нет, даже подскакивает на месте с неприкрытым испугом.

– Одну минутку, дорогой! – кричит она. – В сад залезла собака, но я разберусь! Давай скорее, – шепчет она мне, подгоняя мимо закрытой двери слева от нас в маленькую темную кухню.

Дверь, ведущая в сад, открыта, и я вижу, как Хэнк старательно перерывает клумбу. Мне вдруг становится совестно. Сад – единственное, за чем здесь действительно ухаживают: кустарники аккуратно подрезаны, на каждом увитом плющом столбе забора висит кашпо с анютиными глазками.

– Как у вас дела, Бетси? – Я оборачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на нее.

Я никогда не замечала, какие у нее тонкие волосы, как беловато-розовая кожа головы просвечивает между прядями. Густой слой тонального крема только подчеркнул морщинки вокруг глаз и рта.

– Все хорошо, спасибо. – Бетси плотно закрывает дверь кухни. – Будь добра, убери собаку из моего сада.

О нет! Хэнк роет яму прямо посреди идеальной лужайки. Надо срочно его остановить.

– Хэнк! Хэнк, ко мне! – зову я и, в точности по инструкции Джексона, шуршу пакетом с лакомством.

Хэнк вскидывает голову и замирает на месте. Через полсекунды он уже мчится ко мне. Бетси тихо ойкает, но я уже готова: ловко хватаю его за ошейник и пристегиваю поводок. Пес получил угощение и скачет без остановки.

Теперь я понимаю, о чем говорил Джексон: ситуация у Бетси далеко не радужная, но как вытянуть из нее признание? Возможно, это был не лучший мой план. К тому же довольно трудно разговорить человека, когда ему в лицо лезет морда лабрадора.

– Уверены, что все в порядке? – пытаюсь я снова, пока Хэнк переключает свое внимание с Бетси на мусорное ведро.

– Лина, все хорошо, благодарю, – отвечает она.

– Бетси, что, черт возьми, происходит? – кричит хрипловатый мужской голос.

Бетси каменеет. Она смотрит мне в глаза, но быстро отводит взгляд.

– Ничего, милый! – громко отвечает Бетси. – Я сейчас приду!

– Ты кого-то впустила в дом? А? – Тон становится угрожающим: – Ты же никого не впустила, Бетси?!

– Нет-нет! – Она опять ловит мой взгляд. – Я здесь одна!

Мое сердце громыхает. Руки похолодели.

– Бетси, – перехожу я на шепот и дергаю поводок – слава богу, Хэнк понимает и послушно садится. – Бетси, он не должен так с вами разговаривать. Это и ваш дом, почему вам нельзя звать гостей?

Бетси хватает меня за руку и по дорожке вдоль дома ведет на выход.

– До свидания, Лина, – тихо бросает она, открывая калитку.

– Бетси, пожалуйста, если я хоть чем-то могу помочь…

– Бетси!.. Я слышу чужой голос, Бетси! – звучит голос Клиффа в глубине дома. На этот раз даже я вздрагиваю.

Она глядит на меня в упор.

– Кто бы говорил про помощь! Вы, мисс Коттон, для начала разберитесь со своей жизнью, прежде чем совать нос в чужую!

Бетси красноречиво открывает калитку чуть шире.

– Если вдруг передумаете, позвоните.

– Намеков ты не понимаешь, да? Пошла вон! – Команда будто для Хэнка, но вообще – для меня.

– Вы достойны лучшего. Менять жизнь никогда не поздно, Бетси.

С этими словами я ухожу, и калитка тихо запирается за моей спиной.

Меня гнетет, что я так мало могу сделать для Бетси. На следующий день я изучаю социальные службы, помогающие жертвам семейного насилия, но не могу найти ничего специфического для пожилых людей. Я распечатываю контактную информацию наиболее подходящих центров и на всякий случай всюду ношу эту бумажку с собой.

Но проходит неделя, а Бетси все такая же холодная, как и раньше, и каждый раз, когда я пытаюсь с ней поговорить, отшивает меня.

Времени между тем остается немного. В следующие выходные Майский праздник, после которого я вернусь в Лондон, а еще через неделю – выйду на работу. Ребекка уже выслала мне список проектов, которые ждут меня в офисе. Время от времени я перечитываю ее письмо, и такое ощущение, что оно предназначено кому-то другому.

Ладно, сейчас нужно сосредоточиться на финальных приготовлениях к празднику: я заказала поросенка на вертеле; придумала, как закрепить пятьсот фонарей на деревьях вокруг центрального поля, и лично перетащила в городской совет шесть мешков биоразлагаемых зеленых конфетти, которые будут разбрасывать участники шествия, – вот что скрывалось под «блеском» в списке поручений. На мои протесты, что конфетти не вяжутся со Средневековьем, ответ был один: «Это традиция».

Раз Бетси не дает мне помочь с браком, помогу ей с масштабным проектом.

Да и еще кое-какая мысль есть.

– А можете выглядеть более немощной? – спрашиваю я Николу, поправляя ее кардиган и снимая с плеча пушинку.

Она смотрит на меня так, будто готова сжечь заживо. Надо взять этот взгляд на вооружение – отшивать коллег-грубиянов.

– Более немощной? – с издевкой спрашивает она. – Ты же сказала, что мы едем в Лидс за покупками. Почему я должна выглядеть немощной?

– По пути я хотела заехать в пару юридических контор.

– Куда?

– Это не займет много времени, честное слово! Не больше двадцати минут на каждую встречу.

Никола хмурится.

– А я-то тебе зачем?

– Я ищу спонсора для Майского праздника. Но кто даст денег столичной девице? Другое дело вы, милый божий одуванчик.

– Я даже не из Хэмли! И милая я, только когда сплю зубами к стенке. Если ты думаешь, что я буду сидеть и лебезить перед каким-то толстопузым адвокатом…

– Тогда просто молчите, – прошу я, подталкивая ее к машине. – Так будет даже лучше.

Никола ворчит всю дорогу до Лидса, но как только мы заходим в первый офис, она становится такой убедительной дряхлой бабулечкой, что я с трудом сдерживаю смех.

– Такое важное событие для нашей маленькой деревеньки, – говорит она. – Единственная отрада за весь год!

«Порт и Морган» тут же соглашаются стать нашими спонсорами, остальные обещают подумать.

Оказалось, на удивление приятно снова вести переговоры, а особенно приятно выходить со встречи победителем, а не в состоянии гипервентиляции.

По пути к машине я пишу об этом Би.

«Узнаю мою Лину Коттон, – отвечает она. – Мастерство не пропьешь!»

На обратном пути в Нарджил Никола смеется во весь голос, сжимая в руках стакан с кофе, который я купила ей в знак благодарности.

– Я и не думала, что этих мужчин можно заставить раскошелиться. Давай под шумок еще что-нибудь попросим? Передвижную библиотеку? Микроавтобус?

А ведь это идея. Перед глазами возникает моя таблица «B&L. Индивидуальный консалтинг – стратегия». Корпоративная ответственность важна для миллениалов как никогда – фирмам необходимо включить благотворительность и волонтерство в основу своих бизнес-моделей, им необходимо…

– Лина, мой дом! – Никола возвращает меня в реальность.

Я давлю на тормоз.

– Ой! Извините, задумалась!

Никола смотрит на меня с недоверием.

– И зачем я только с тобой езжу, – бурчит она, отстегиваясь.

На следующее утро я иду к Арнольду. В десять часов он пьет кофе на застекленной веранде, и время от времени я тоже захожу на чашечку. И честно говоря, дело не только в отличном кофе. Арнольд, оказалось, замечательный, как дедушка, которого у меня никогда не было. Дедушку Уэйда я не считаю.

Арнольд уже накрыл на стол и ждет меня. Кофейник стоит на книге – коричневое кольцо расползается по обложке. Надо же, один из любимых романов моей бабушки – «Чей труп?» Дороти Сэйерс. Любовь Арнольда к чтению стала одним из моих главных открытий в этот приезд в Хэмли. Сейчас он, судя по всему, увлекся детективами.

– Как поживает твоя мама? – спрашивает Арнольд, пока я разливаю кофе.

Я одобрительно киваю, на что он фыркает.

– Может перестанешь вести себя, как преподаватель этикета. Я и до твоего появления прекрасно справлялся с вежливыми беседами.

Да ради бога. Арнольд настаивает, что решение «привести себя в порядок» (купить новых рубашек и сходить постричься) и «чаще выходить в свет» (записаться на пилатес и по пятницам выбираться в паб) принадлежит ему и только ему, но я-то знаю правду. Он – мой Шрек, я – его Осел.

– Мама очень даже неплохо, – говорю я, передавая ему чашку. – Настроение у нее намного лучше, чем было в последнее время.

С того телефонного разговора после ссоры мы виделись трижды: один раз за чаем, два раза за обедом. Общение было странным и неуверенным, будто мы восстанавливаем что-то шаткое и ненадежное, и о Карле говорили лишь вскользь – нам пока страшно подойти к этой теме слишком близко. Я долго прятала чувства, но ради мамы готова перебороть свои страх и открыться. Когда я пообещала бабушке поддерживать маму, толком не понимала, чего от меня ждут, но теперь знаю. Маме нужна семья, а не помощь по дому.

Раньше я считала, что мама должна была заботиться обо мне, а не наоборот – и отчасти поэтому так на нее злилась. Но она не могла мне помочь, не в те дни, когда сама была раздавлена горем. В этом, пожалуй, и ужас семейной трагедии: ты лишаешься всей поддержки разом.

Пересказываю свои мысли Арнольду и вижу, что он с трудом сдерживается от комментария.

– Что? – спрашиваю я.

– О, ничего, – невинно отвечает он и тянется за печеньем.

– Да говорите уже.

– Мне кажется, помощь маме заставила тебя наконец-то заговорить о Карле. А мама ведь именно этого и хотела.

Я откидываюсь на спинку стула.

– То есть все разговоры о сестре только ради меня? А ей самой помощь и не нужна?

– Уверен, ты ей тоже помогаешь. Но глупо думать, что у Мэриан не было плана.

Неожиданно для самой себя я смеюсь. Собралась приводить мамину жизнь в порядок, но на самом деле это она взялась за меня.

– Может, забота друг о друге – это язык любви семьи Коттон… – Я смотрю на Арнольда открыв рот. Он же ехидно улыбается мне в ответ. – Взял у Кейтлин книгу об отношениях.

– Арнольд! Неужели решили заняться личной жизнью?

– Да я, может, уже, – говорит он, многозначительно подняв бровь.

Ни уговоры, ни шантаж, ни лесть не помогают мне выудить из него больше информации. И все-таки последнее слово за мной: я хватаю последнюю печенюшку и выскакиваю из-за стола, а он выкрикивает мне вслед такую витиеватую череду йоркширских оскорблений, что я чуть не поперхнулась от хохота.

На следующий день мама впервые приглашает меня к себе домой. От волнения и напряжения сжимаю кулаки. А когда она открывает дверь, понимаю, что не готова. На этот раз она зашла слишком далеко.

– Стой, стой, стой, стой! – тараторит мама, хватая меня за руку. – Заходи, Лина.

– Не хочу.

Рассматриваю гостиную через открытую дверь. Комната точно такая же, как была, когда умерла Карла, – не хватает только кровати. На месте даже стул, на котором я сидела, держа сестру за руку. И я почти вижу кровать – ее призрак, – невидимые одеяла и невидимые простыни…

– Я наткнулась на один подкаст, – говорит мама. – И ведущая – она профессор, – говорит, что просмотр фотографий – прекрасный способ прожить воспоминания. Хочу попробовать вместе с тобой. – Она берет меня за руку и тянет через порог. – Входи. Смелее.

– Мне и на эту фотографию тяжело смотреть, – я киваю на столик у лестницы, – а ты решила достать семейный альбом.

– Мы не будем торопиться. Маленькими шажками. – Она подходит к столику и берет в руки фотографию Карлы в день выпускного. Рассматривает ее так пристально, будто видит впервые. – Может, нам ее выбросить?

– Что? Нет! – протестую я и пытаюсь отобрать у нее рамку.

Но мама не отпускает.

– Карла бы от нее в бешенство пришла! Эта фотография стоит тут так долго, что я перестала ее замечать. И знаешь, я не уверена, что она мне нравится. А тебе?

Подумав, я отпускаю рамку.

– Нет. Я ее терпеть не могу.

Мама берет меня за руку и решительно тащит в гостиную. В животе затягивается тугой узел.

– Выкинем ее. Ужасное фото. Карла здесь даже на себя не похожа, – говорит мама и швыряет рамку в корзину для бумаг. – Ну вот, другое дело. Ох, такое необычное чувство. – Она прижимает руку к животу – похоже, эмоции у нас с ней живут в одном и том же месте. – Я сейчас очень плохо поступила, да?

– Нет. Фотка и впрямь ужасная. Но это было… импульсивно! И хорошо. И в твоем стиле.

– В моем стиле?

– Ага. Помнишь, тебя как-то взбесили зеленые обои, и, вернувшись из школы, мы обнаружили, что ты их все содрала.

Мама смеется.

– Ну хорошо. Так, на случай, если ты не заметила, ты в гостиной. – Она крепче сжимает мою руку. – Нет-нет, не убегай. Присядем лучше на диван.

На самом деле все не так плохо, как я думала. Мне даже не хочется вскочить и убежать. Хотя комната запечатлелась в моей памяти навсегда, вплоть до подтека на стене у книжного шкафа и темного пятна на журнальном столике – бабушка задремала и не заметила, как догорела свечка.

– Тебе все нравится в таком виде? – интересуюсь я, усаживаясь. – Я про дом. Ты ничего здесь не изменила с тех пор…

Мама прикусывает губу и осматривается.

– Пожалуй, и впрямь стоит освежить интерьер. – На этих словах мама берет альбом. – Просмотр фотографий способствует переносу воспоминаний в другой отдел мозга, – говорит она неопределенно. – Что-то в таком роде.

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Понятия не имею, где она понабралась этой псевдонаучной чуши, но очень сомневаюсь, что существуют клинические испытания, доказывающие эффективность такой техники.

Но мама думает, что это поможет. И, возможно, этого достаточно.

– Париж, – указываю я на верхнюю фотографию. Сердце сжимается при виде сияющей Карлы, но я стараюсь устроиться на диване поудобнее, и становится чуть легче. Тут как на морозе: надо расслабиться и перестать дрожать. – Помнишь, Карла уговорила парня поцеловать ее на вершине Эйфелевой башни?

– Уговоры там и не понадобились.

– А еще она никак не соглашалась, что ужасно говорит по-французски.

– Ты ее всю неделю донимала с произношением. Она уже на стену лезла.

Одно изображение сменяется другим. Я плачу и шмыгаю носом. И мама тоже плачет. Но это не те захлебывающиеся рыдания, как сразу после смерти Карлы, когда она перестала меня замечать и мне пришлось справляться самой. Сейчас это просто слезы на щеках, которые можно смахнуть одним движением руки. Какой все-таки путь она проделала.

Мы прерываемся на чай, а затем досматриваем альбом. Я не уверена, что воспоминания переместились в другие отделы мозга, но, встав включить свет, я прошла прямо через то место, где раньше стояла кровать, как будто это обычный ковер.

Осознав это, я чувствую себя виноватой – словно обесценила произошедшее в этой комнате, когда не обошла невидимую кровать. Но потом я вспоминаю Карлу с фотографий – улыбки, блестящие глаза, блики вспышки на пирсинге, – она сказала бы мне, что я веду себя чертовски нелепо.

И я возвращаюсь на середину комнаты. Стою неподвижно и позволяю себе скучать по сестре. Отпускаю глубоко спрятанные чувства.

И это меня не убивает. Конечно, мне больно. Ужасно больно. Но я здесь, и я держусь. Рядом нет Итана, и перед глазами нет ноутбука. Я не убегаю, не бросаюсь в работу, не срываюсь на маму. Я боялась потереть контроль или сойти с ума. Но этого не происходит. Боль утраты все еще выжигает меня изнутри, но теперь с ней можно жить.

24. Эйлин

Вчера Би написала, что Итан и Цеси вдвоем ускользнули на обед. Мысль об этом все утро не дает мне покоя. Я пытаюсь отвлечься на листовки, которые Фитц сделал, чтобы расклеить по Шордичу: «Вам за семьдесят и хочется общения с такими же лондонцами, как вы? Клуб “Серебро Шордича” для вас! Информация по телефону…» – но даже это не помогает.

Я думаю о Карле. Она бы не позволила Итану водить Лину за нос. Она была решительной и находчивой и так бы это не оставила.

Карле полагалось бы прийти на выручку сестре, но по ужасной воле судьбы ее здесь нет. Зато есть я. И я тоже буду решительной и находчивой.

Подойдя к двери в комнату Фитца, я громко стучусь.

– Я в жизни ничего круче не делал! – восхищается Фитц и внезапно жмет на тормоз. Фургон, который мы одолжили у Салли из шестой квартиры, замирает на выезде со стоянки. – Ох! Перепутал! Ага, понял, вот так! Все, поехали! Только не комментируйте мои водительские способности, когда будете рассказывать истории о нашей слежке, ладно?

– Не будет никаких рассказов, Фитц, – говорю я самым строгим голосом. – Это секретная миссия.

Он явно в восторге.

– Секретная! Ой, простите, не понял, что все еще вторая передача.

Мы выезжаем на главную дорогу и тут же попадаем в пробку. Машины ползут, между ними снуют пешеходы.

– Посмотрю навигатор. – Фитц достает из кармана куртки телефон. – Сейчас до офиса «Сэлмаунт» сорок минут.

Я расстроенно выдыхаю. Весь замысел кажется менее драматичным, когда фургон еле едет.

В конце концов мы добираемся до офиса Лины, и Фитц паркуется – вполне возможно, в неположенном месте, – рядом с кафе напротив здания. Мы устраиваемся за столиком, я пью чай и рассматриваю купленные Фитцем пончики. Он убеждает меня, что пончики – это обязательный атрибут слежки. Только они такие масляные, что мой уже насквозь пропитал салфетку.

Мы наблюдаем за входом в здание. Благодаря Би я знаю, что Итан сейчас на совещании и еще не выходил из офиса. Какая же уродливая улица: широкая проезжая часть, приземистые дома с заколоченными окнами и здание штаб-квартиры «Сэлмаунт» из стекла и бетона кажется тут совсем неуместным.

– Вон он идет! – возбужденно говорит Фитц.

Точно, из офиса только что вышел Итан с портфелем в руке. А он красивый, этого не отнять.

– Что теперь, Эйлин?

– Теперь в игру вступает безобидная старая леди. Передай мне салфетки, пожалуйста. Заберу пончик для кошки Летиции, она все ест.

Итан ушел довольно далеко, так что приходится ускорить шаг, почти бежать. Фитц догоняет не сразу.

– Какая вы прыткая для старой леди! – пыхтит он, подстраиваясь под мой темп. – Стойте! Вот здесь можно срезать.

Мы сворачиваем в узкий проулок, где двое с трудом разминутся. В нем отчетливо пахнет мочой и чем-то еще смутно знакомым. Марихуана!

– Вон он! – восклицает Фитц, указывая на другую сторону улицы, и тут же осекается: – Ой, извините, громковато для секретной миссии.

Но поздно – Итан смотрит в нашу сторону. Придется импровизировать.

– Итан, дорогой мой! – кричу я и устремляюсь к нему через поток людей и поперек машин. Фитц позади меня бормочет извинения мотоциклисту, которому пришлось резко затормозить. – Какая приятная встреча!

– Здравствуйте, Эйлин. – Итан целует меня в щеку. – Как поживаете?

– Прекрасно, прекрасно! – Я запыхалась после погони и оглядываюсь, куда бы присесть, но вокруг ни одной скамейки. – Хотя, честно сказать, мне очень нужно в дамскую комнату, – доверительным тоном говорю я. – Боюсь, до дома не дотерплю. В моем возрасте, знаешь ли, мочевой пузырь уже не тот, что раньше.

Он делает такое же лицо, как Фитц, когда в криминальном сериале Марты кого-нибудь калечат.

– Я живу вон там, – он показывает на дом в конце улицы. – Зайдете?

– Спасибо! Вот это настоящий мужчина. Веди!

В квартире Итана обнаружились четыре улики:

1. Счет из ресторана за ужин на двоих на сумму 248 фунтов. Я, конечно, знаю, что жизнь в Лондоне дорогая, но все равно это слишком много за ужин с коллегой или просто знакомой.

2. Две зубные щетки в ванной, и обе влажные. Следовательно, ими недавно пользовались. Зачем Итану две щетки?

3. Рядом с шампунем и бальзамом Лины – для вьющихся волос – нашелся флакон сыворотки «для ухода за окрашенными волосами». Лина ни разу в жизни не красила волосы. Но может, это средство Итана, очень уж он гордится своей черной шевелюрой.

4. В ванной не было мусорного ведра. Это, конечно, не признак измены, но жизнь меня научила, что среди противников мусорки в ванной редко встретишь хорошего человека. Против всегда выступают мужчины, и большей частью недостойные доверия.

Вернувшись домой, мы с Фитцем устраиваемся на диване и держим совет. Он не нашел ни одной улики, что в целом неудивительно. Я же говорила, лучше старушек сыщиков не найти!

– Надеюсь, ты не расскажешь Лине? – с беспокойством интересуюсь я.

У меня появилась дурная привычка делиться всем с Фитцем. Например, он знает слишком много о Тоде. Я выпила два бокала вина, а он задавал такие откровенные вопросы и с таким искренним интересом, что, к собственному удивлению, я рассказала ему обо всем. Обычно я никому не рассказываю о таких личных вещах, даже Бетси. Но здесь я живу чужой жизнью и, если честно, получаю необычайное удовольствие.

– Уста мои запечатаны, – говорит Фитц и тут становится очень серьезным. – Если вы подозреваете, что на Итана можно найти компромат, мы не должны останавливаться. Лина достойна лучшего.

– Согласна.

– И вы достойны, Эйлин.

Фитц приносит ноутбук и устраивает его на одной из диванных подушек.

Жизнь в квартире Лины, кажется, крутится вокруг этого дивана: тут мы едим, пьем чай, и до недавних пор он служил кабинетом Марты.

– Кто-нибудь пишет? – интересуется Фитц. – Судя по улыбке, Говард! Эйлин, вы просто прелесть.

– Да ну тебя. Иди-ка лучше делом займись. В раковине гора посуды.

Бросаю на Фитца грозный взгляд. Он с ухмылкой исчезает на кухне, а я устраиваюсь на диване и открываю сообщение от Говарда.

ДеревенскийМалый Привет, Эйлин! Хотел напомнить, что готов сделать вашему клубу сайт. Жду только твоего сигнала!

Вспомнив об этом его предложении, я радостно улыбаюсь.

ЭйлинКоттон79 Огромное спасибо, Говард. Какая нужна информация?

В ожидании ответа я задумчиво прикусываю губу. Сайт – это прекрасно, однако на открытие он людей не привлечет. Я беспокоюсь, что никто не придет, хотя Фитц расклеивает листовки по всему району. Но мне кажется, что никто не обращает внимания на рекламу – слишком уж ее много. Мы даже указали, что будет организован трансфер – спасибо Тоду, предложил гастрольный автобус театра, – но вдруг пенсионеры попросту не выходят из дома и потому в глаза не видели наше объявление?

И вдруг меня озаряет. Я закрываю переписку с Говардом и жму «найти пару». Указываю в запросе возраст – 75+; местоположение – Восточный Лондон, Центральный Лондон. Мужчина или женщина? Ставлю две галочки.

Подход довольно дерзкий, зато во имя благой цели.

Первой в списке высвечивается Нэнси Миллер, семьдесят восемь лет.

Я нажимаю на значок конверта и пишу: