Текст книги "Пьесы: Профессия миссис Уоррен, Кандида, Ученик Дьявола, Цезарь и Клеопатра, Пигмалион, Дом, где разбиваются сердца, Святая Иоанна, Тележка с яблоками, Шэкс против Шэва "

Автор книги: Бернард Джордж Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Прейд. Но такой умный, способный юноша, как вы, может и сам что-нибудь заработать.

Фрэнк. Ну да, кое-что может. (Вынимает деньги.) Вот это я заработал вчера – в полтора часа. Но это была чистая спекуляция. Нет, милый Предди, даже если Бесси с Джорджиной выйдут за миллионеров и родитель умрет, не оставив им ни гроша, у меня будет всего-навсего четыре сотни в год. А вы знаете, старик у меня недогадливый, он проживет до семидесяти, и я еще лет двадцать просижу на голодном пайке. Нет, поскольку зависит от меня, я не допущу, чтобы Вив терпела нужду. Я благородно ретируюсь и уступаю поле действия нашей золотой молодежи. Так что это решено. Ей я этим докучать не буду, оставлю ей записочку, когда уйдем. Она поймет.

Прейд (жмет ему руку). Вы честный человек, Фрэнк! Я от всего сердца прошу у вас прощения. Но разве так необходимо больше с ней не видеться?

Фрэнк. Больше не видеться? Черта с два! Что это вам взбрело в голову? Я буду заходить к ней как можно чаще, буду ее братом. Вы, романтики, делаете самые нелепые выводы из самых простых вещей.

Стук в дверь.

Кто бы это мог быть? Не откроете ли вы дверь? Если это клиент, то будет гораздо приличнее, если выйдете вы, а не я.

Прейд. Да, пожалуй. (Идет к двери и открывает.)

Фрэнк садится на стул Виви и пишет записку.

Дорогая Китти, входите, входите же.

Миссис Уоррен входит и боязливо оглядывается по сторонам, ища Виви. Она сделала все возможное, чтобы выглядеть почтенной матроной. Яркую шляпу заменил темный ток, пестрая блузка скрыта под дорогой мантильей черного шелка. Вид у нее жалкий, встревоженный, ей не по себе – по-видимому, от страха.

Миссис Уоррен. (Фрэнку). Как! Вы здесь?

Фрэнк (оборачиваясь, но не вставая). Здесь, и в восторге оттого, что вас вижу. Вы словно дыхание весны.

Миссис Уоррен. О, подите вы с вашими глупостями! (Понизив голос.) Где Виви?

Фрэнк выразительно кивает на дверь второй комнаты.

(Вдруг садится, чуть ли не со слезами.) Предди, она не захочет меня видеть, как вы думаете?

Прейд. Почему же не захочет, милая Китти? Не огорчайтесь.

Миссис Уоррен. Где уж вам понять, почему! Невинный младенец… Мистер Фрэнк, она вам ничего не говорила?

Фрэнк (складывая записку). Она вас непременно увидит, если (очень выразительно) вы ее дождетесь.

Миссис Уоррен (испуганно). А почему бы мне ее не дождаться?

Фрэнк насмешливо смотрит на нее, осторожно кладет записку на чернильницу, чтобы Виви не могла ее не заметить, когда ей понадобится обмакнуть перо, потом встает, подходит к миссис Уоррен и посвящает ей все свое внимание.

Фрэнк. Дорогая миссис Уоррен, предположим, вы были бы воробышком, маленьким, хорошеньким воробышком, прыгали бы по мостовой и вдруг увидели бы, что на вас надвигается паровой каток. Стали бы вы его дожидаться?

Миссис Уоррен. Отстаньте вы от меня с вашими воробьями. Зачем она сбежала из Хэслмира?

Фрэнк. Боюсь, что она вам скажет, если вы ее дождетесь.

Миссис Уоррен. Вы хотите, чтоб я ушла?

Фрэнк. Нет, я, как всегда, хочу, чтобы вы остались. Но я советую вам уйти.

Миссис Уоррен. Как! И никогда ее больше не видеть?

Фрэнк. Вот именно.

Миссис Уоррен (опять плачет). Предди, не позволяйте ему меня тиранить. (Торопливо вытирает глаза.) Она рассердится, если увидит, что я плакала.

Фрэнк (к его легкомысленной нежности примешивается нотка истинного сочувствия). Вы знаете, Предди – сама доброта, миссис Уоррен. Предди! Как вы скажете? Уходить или оставаться?

Прейд (миссис Уоррен). Мне было бы очень жаль причинить вам напрасные страдания, но, мне кажется, вам лучше не дожидаться. Дело в том…

За дверью слышны шаги Виви.

Фрэнк. Ш-ш! Слишком поздно. Она идет.

Миссис Уоррен. Не говорите ей, что я плакала.

Входит Виви, останавливается и серьезно смотрит на миссис Уоррен, которая приветствует ее истерически-радостно.

Деточка! Наконец-то ты явилась. Виви. Я рада, что вы пришли, мне нужно с вами поговорить.

Вы, кажется, сказали, что уходите, Фрэнк?

Фрэнк. Да, ухожу. Пойдемте со мной, миссис Уоррен. Не хотите ли проехаться в Ричмонд, а вечером пойти в театр? В Ричмонде вполне безопасно. Там нет паровых катков.

Виви. Глупости, Фрэнк. Моя мать останется здесь.

Миссис Уоррен (в страхе). Не знаю, может быть, мне лучше уйти? Мы мешаем тебе работать…

Виви (спокойно и решительно). Мистер Прейд, уведите, пожалуйста, Фрэнка. Садитесь, мама.

Миссис Уоррен беспомощно садится.

Прейд. Идем, Фрэнк. До свидания, мисс Виви.

Виви (пожимая ему руку). До свидания. Желаю вам счастливого пути.

Прейд. Благодарю вас, благодарю.

Фрэнк (миссис Уоррен). До свидания, а все-таки лучше бы вы послушались моего совета. (Пожимает ей руку. Легкомысленным тоном, Виви.) До скорого, Вив.

Виви. До свидания.

Фрэнк уходит с улыбкой, не пожав ей руки.

Прейд (с грустью). До свидания, Китти.

Миссис Уоррен (плаксиво). До свидания!

Прейд уходит. Виви, спокойная, очень серьезная, садится на место Онории и ждет, чтобы мать заговорила. Миссис Уоррен, боясь молчания, начинает, не теряя времени.

Виви, почему же ты уехала, не сказав мне ни слова? Как ты могла? И что ты сделала с бедным Джорджем? Я хотела взять его с собой, да он отвертелся. Видно было, что он тебя до смерти боится. Вообрази, он и меня не пускал. Как будто (вздрагивает) я тебя боюсь, милая.

Виви становится еще мрачнее.

Но я, разумеется, ему сказала, что мы уже все решили ч и уладили и что мы с тобой в самых лучших отношениях. (Не выдерживает.) Виви, что это значит? (Достает из конверта листок, подходит к столу и протягивает его Виви.) Я получила это из банка сегодня утром.

Виви. Это мои деньги за месяц. Мне их прислали на днях, как всегда. Я просто отослала их обратно и попросила перевести на ваш счет, а квитанцию послать вам. Теперь я сама буду себя содержать.

Миссис Уоррен (боится понять). Может быть, этого мало? Почему же ты не сказала мне? (С хитрым блеском в глазах.) Я могу давать вдвое больше, я и так собиралась. Только, скажи, сколько тебе нужно.

Виви. Вы прекрасно знаете, что дело совсем не в этом. Я пойду своей дорогой, у меня будет свое дело и свои друзья. А у вас своя дорога. (Встает.) Прощайте.

Миссис Уоррен (в ужасе). Прощайте?

Виви. Да, прощайте. Ну к чему мы будем устраивать ненужную сцену? Вы же прекрасно понимаете: сэр Джордж Крофтс все мне рассказал.

Миссис Уоррен (сердито). Старый… (Вовремя спохватывается и бледнеет оттого, что слово едва не вырвалось у нее.)

Виви. Так, так.

Миссис Уоррен. Язык бы ему отрезать! Но я думала, что с этим уже кончено: ведь ты сказала, что тебе все равно.

Виви (твердо). Простите, мне не все равно.

Миссис Уоррен. Но я же тебе объяснила.

Виви. Вы объяснили только, что вас привело к вашей профессии. Но ничего не сказали о том, что вы ее до сих пор не бросили. (Садится.)

Миссис Уоррен, прикусив язык, в отчаянии смотрит на Виви, которая ждет, втайне.надеясь, что битва кончена. Но на лице миссис Уоррен опять появляется хитрое выражение, и, наклонившись через стол, она говорит лукаво и настойчиво, почти шепотом.

Миссис Уоррен. Виви, знаешь ли ты, как я богата?

Виви. Не сомневаюсь, что вы очень богаты.

Миссис Уоррен. Но ты плохо понимаешь, что это значит, ты слишком молода. Это значит новое платье каждый день; это значит балы и театры каждый вечер; это значит первые джентльмены Европы у твоих ног; это значит красивый дом и множество прислуги; это значит самые тонкие кушанья и напитки; это значит все, что тебе нравится, все, чего душа пожелает, все, что только вздумаешь. А здесь ты что такое? Не лучше прислуги! Мучаешься и корпишь над работой с утра до ночи ради хлеба и двух дешевых платьев в год. Подумай-ка хорошенько. (Вкрадчиво.) Ты возмущаешься, я знаю. Я понимаю твои чувства, они делают тебе честь; но, поверь мне, никто тебя не осудит, можешь положиться на мое слово. А я знаю молодых девушек, знаю, что ты переменишь свое мнение, когда подумаешь как следует.

Виви. Так вот как это делается? Вы, должно быть, много раз говорили все это другим женщинам, оттого у вас и получается так гладко.

Миссис Уоррен (страстно). Разве я тебя прошу о чем-нибудь дурном?

Виви презрительно отворачивается.

(В отчаянии продолжает.) Виви, послушай меня. Ты не понимаешь; тебя нарочно учили не тому, что нужно; ты не знаешь по-настоящему, что такое жизнь.

Виви (в недоумении). Как не тому учили? Что вы хотите сказать? Миссис Уоррен. Я хочу сказать, что ты напрасно упускаешь свое счастье. Ты думаешь, что люди – то, чем они кажутся, и что все так и есть, как тебя учили думать в школе, – хорошо и правильно? Так нет же, все это только притворство, чтобы держать в руках трусливых, смирных, обыкновенных людишек. Хочешь узнать это в сорок лет, как другие женщины, когда будет уже поздно, или вовремя, от родной матери, которая тебя любит и может поклясться, что все это правда, святая правда? (Настойчиво.) Виви, умные люди, настоящие люди, те, кто всем правит, знают это. Они поступают по-моему и думают по-моему. Я многих таких знаю. Я знаю их, я познакомлю тебя с ними, они станут твоими друзьями. У меня ничего дурного на уме нет; вот этого ты не понимаешь, тебе внушили самые дикие понятия обо мне. Что знают эти твои учителя о жизни и о таких людях, как я? Когда они меня видели, когда говорили со мной, когда хоть слышали от кого-нибудь обо мне? Дурачье! Да разве они сделали бы что-нибудь для тебя, если б я им не платила? Разве я тебе не говорила, что хочу, чтобы ты была порядочной? Разве я не воспитала тебя так, чтобы ты была порядочной? И разве ты можешь оставаться порядочной без моих денег, без моего влияния, без друзей Лиззи? Ведь ты сама себя режешь и мне разбиваешь сердце, когда отворачиваешься от меня.

Виви. Я узнаю жизненную философию Крофтса, мама. Все это я слышала от него у Гарднеров.

Миссис Уоррен. Ты думаешь, я хочу навязать тебе этого старого шута? Нет, Виви, клянусь тебе, что нет!

Виви. Не беда, если б и хотели; вам бы это не удалось.

Миссис Уоррен содрогается, глубоко оскорбленная равнодушием Виви к ее материнским заботам.

(Виви, не понимая этого и не желая понимать, продолжает спокойно.) Мама, вы плохо меня знаете. Я возражаю против Крофтса не больше, чем против всякого другого грубияна его круга. Сказать вам по правде, я даже отдаю ему должное за то, что у него хватило характера пользоваться жизнью по-своему и наживать деньги, вместо того чтобы охотиться на фазанов и лисиц, обедать в гостях, одеваться у лучших портных и вообще бездельничать, как это принято в его обществе. И я прекрасно знаю: будь я в тех же обстоятельствах, что и моя тетушка Лиз, я бы поступила точно так же. Не думаю, чтоб у меня было больше предрассудков, чем у вас; думаю даже, что меньше. Кроме того, я не так сентиментальна. Я прекрасно знаю, что вся светская мораль – сплошное притворство, что если б я взяла ваши деньги и всю остальную жизнь тратила бы их, как принято в обществе, меня никто не упрекнул бы за это, и я стала бы такой же пустой и никчемной, как самая последняя светская дурочка. Но я не хочу быть пустой. Мне было бы неинтересно кататься в парке, рекламируя свою портниху и своего каретного мастера, или скучать в опере, демонстрируя целую выставку брильянтов.

Миссис Уоррен (растерянно). Но…

Виви. Погодите минуту, я еще не кончила. Скажите мне, почему вы не бросаете этого дела теперь, когда вы от него уже не зависите? Вот вы говорите, ваша сестра бросила. Почему же вы не бросаете?

Миссис Уоррен. Ну, для Лиз это очень легко, она любит хорошее общество, у нее вид настоящей дамы. А ты вообрази меня в Уинчестере! Грачи на деревьях – и те заклевали бы меня, а скорее всего я бы просто умерла от скуки. Мне нужна работа, нужно движение, иначе я с ума сойду от тоски. А что же еще я могу делать? Эта жизнь мне подходит, и ни для какой другой я не гожусь. Если я перестану этим заниматься, найдутся другие, так что вреда я не приношу. И потом это выгодно, а я люблю наживать деньги. Нет, нечего и толковать, бросить дело я не могу – ни для кого. Да и зачем тебе о нем знать? Я никогда не заикнусь об этом. Крофтса я к тебе не подпущу. Я не буду часто тебе надоедать: ты же видишь, мне постоянно приходится разъезжать с места на место. А когда я умру, ты совсем от меня избавишься.

Виви. Нет, я дочь своей матери. Я такая же, как вы: мне нужна работа, нужно зарабатывать больше, чем я трачу. Но у меня другая работа и другая дорога. Мы должны расстаться. И для нас изменится очень немногое: вместо того чтобы встретиться, может быть, несколько раз за двадцать лет, мы не встретимся никогда, вот и все.

Миссис Уоррен (глухим от слез голосом). Виви, я хотела бывать с тобой чаще, правда, хотела.

Виви. Не стоит, мама. Меня не переделаешь дешевыми слезами и просьбами, так же как и вас, я думаю.

Миссис Уоррен (вне себя). По-твоему, материнские слезы дешевы?!

Виви. Они вам ничего не стоят, а меня вы просите отдать за них душевный мир и спокойствие всей моей жизни. На что я вам нужна, даже если б вы добились своего? Что между нами общего и какое счастье мы можем дать друг другу?

Миссис Уоррен (забывшись, переходит на просторечие). Я тебе мать, ты мне дочь! Мне нужна моя дочь. Я имею на тебя права. Кто будет обо мне заботиться, когда я состарюсь? Многие девушки привязывались ко мне, как к родной матери, и плакали, расставаясь со мной, а я никого не пожалела, потому что ждала тебя. Я осталась одинокой ради тебя. Ты не имеешь права идти против меня и забывать дочерний долг.

Виви (настраиваясь враждебно; в голосе матери ей слышится эхо трущоб). Дочерний долг? Я так и думала, что мы до этого дойдем. Раз навсегда, мама; вам нужна дочь, Фрэнку нужна жена, а мне не нужно матери и не нужно мужа. Я не пощадила ни себя, ни Фрэнка, когда выпроводила его. Вы думаете, я пощажу вас?

Миссис Уоррен (с силой). О, я знаю таких, как ты, – у тебя нет жалости ни к себе, ни к другим. Я знаю. Мой опыт хоть в этом мне помог: я умею распознать ханжу, лицемерную, сухую, бессердечную женщину. Что ж, оставайся одна, мне тебя не надо! Только послушай. Знаешь, что я с тобой сделала бы, если бы ты родилась снова? Да, сделала бы, свидетель бог!

Виви. Задушили бы меня, верно?

Миссис Уоррен. Нет, я воспитала бы тебя так, чтоб ты была мне настоящей дочерью, а не такой, какая ты теперь, – с твоей гордостью, предрассудками и образованием, которое ты у меня украла. Да, украла! Ну отопрись, если посмеешь! Скажи, что это, как не воровство, а? Я воспитала бы тебя у себя дома, да.

Виви (спокойно). В одном из ваших домов.

Миссис Уоррен (взвизгивает). Послушайте ее! Посмотрите, как она плюет на седые волосы своей матери! Дай тебе бог дожить до того, чтобы твоя дочь растоптала тебя так же, как ты растоптала меня. И ты доживешь до этого, доживешь! Не бывать счастливой той женщине, которую прокляла мать!

Виви. Перестаньте беситься, мама. Это только раздражает. Будет вам. Я, пожалуй, единственная из молодых женщин, попавших вам в руки, которой вы сделали добро. Не жалейте об этом.

Миссис Уоррен. Да! Прости меня, господи, это правда! И только ты одна пошла против меня. Ведь это же несправедливо, так несправедливо, так несправедливо! Я всегда хотела быть хорошей женщиной. Я пробовала честно работать – и мной помыкали, как тряпкой, пока я не прокляла тот день, когда впервые услышала о честной работе. Я была хорошей матерью; я вырастила дочь хорошей женщиной – и за это она чурается меня, как прокаженной. О, если б можно было начать жизнь сначала! Сказала бы я словечко этому лицемеру священнику из нашей школы! С этих пор – пусть простит меня бог перед смертью! – я буду делать только зло и ничего, кроме зла. И наживаться на нем.

Виви. Да. Уж лучше выбрать свою дорогу и идти по ней до конца. Если бы я была на вашем месте, я, может быть, делала бы то же, что и вы; только не стала бы жить одной жизнью, а верить в другую. Ведь в душе вы раба условностей. Потому-то я с вами и прощаюсь. Права я или нет?

Миссис Уоррен (не понимая). В чем? В том, что отказываешься от моих денег?

Виви. Нет, в том, что отказываюсь от вас. Я была бы дура, если бы этого не сделала. Верно?

Миссис Уоррен (мрачно). Ну, уж если на то пошло, пожалуй, ты и права. Только, господи помилуй, что же это будет, если все начнут поступать как должно! А теперь мне лучше уйти, раз во мне здесь не нуждаются. (Поворачивается к двери.)

Виви (любезно). Вы не хотите пожать мне руку?

Миссис Уоррен (в ярости смотрит на дочь, обуреваемая желанием ударить ее). Нет, спасибо. Прощай!

Виви (сухо). Прощайте.

Миссис Уоррен уходит, хлопнув дверью.

(С лица Виви сходит напряженное выражение, оно проясняется. Виви вздыхает с огромным облегчением, не то плача, не то смеясь; решительно подходит к столу, отставляет в сторону лампу, придвигает к себе груду бумаг; хочет окунуть перо в чернильницу и видит записку Фрэнка. Она небрежно развертывает ее и пробегает, мимоходом улыбаясь оригинальному обороту речи.) Прощай и ты, Фрэнк. (Рвет записку и, не задумываясь ни на минуту, бросает клочки в корзину. Потом решительно берется за работу и с головой уходит в вычисления.)

Кандида

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Ясное октябрьское утро в северо-восточной части Лондона; это обширный район вдали от кварталов Мейфера и Сент-Джемса; в его трущобах нет той скученности, духоты и зловония. Он невозмутим в своем мещански непритязательном существовании: широкие улицы, многотысячное население, обилие уродливых железных писсуаров, бесчисленные клубы радикалов, трамвайные пути, по которым непрерывным потоком несутся желтые вагоны. Главные улицы благоденствуют среди палисадников, поросших травою, не истоптанных человеческой ногой за пределами дорожки, ведущей от ворот к подъезду; глаз отупело мирится с унылым однообразием неприглядных кирпичных домов, черных чугунных решеток, каменных тротуаров, шиферных крыш, с благопристойностью дурно одетых и непристойностью бедно одетых людей, которые здесь ко всему пригляделись и но большей части бескорыстно занимаются чужими делами. Некоторая энергия и предприимчивость проявляются в кокнейской страсти к наживе и в оживленной торговле. Даже полисмены и часовни чередуются здесь но столь редко, чтобы нарушить однообразие. Солнце весело сияет, никакого тумана. И хотя все пропитано дымом, отчего и лица, и руки, и штукатурка, и кирпич и все кругом не отличаются ни чистотой, ни свежестью, он висит не такой тяжелой пеленой, чтобы беспокоить лондонского обывателя.

В этой пустыне неприглядности есть свой оазис. В дальнем конце Хэкни-Роуд раскинулся парк в двести семнадцать акров, обнесенный не решеткой, а деревянным забором; зеленые лужайки, деревья, озеро для любителей купаться, цветочные клумбы, делающие честь прославленному кокнейскому искусству возделывания газона, и песчаная площадка – куча песку, когда-то привезенного с пляжа для забавы детей, но быстро покинутая ими, после того как она превратилась в естественный приют паразитов, в обиталище всякой мелкой твари, которой изобилуют Кингленд, Хэкни и Хокстон. Павильон для оркестра, лишенная всякого убранства трибуна для религиозных, антирелигиозных и политических ораторов, крикетное ноле, спортивная площадка и старинная каменная беседка – таковы его аттракционы. Там, где перед глазами у вас зеленые холмы и купы деревьев – это приятное место; там, где голая земля подходит к серому забору, кирпичу, штукатурке, к высоко расклеенным рекламам, тесному строю труб и завесе дыма,– ландшафт уныл и мрачен.

Самый красивый вид, на Виктория-парк, открывается из окна дома, принадлежащего церкви св. Доминика; оттуда не видно ни одного кирпича. Приходский священник занимает половину дома с отдельным входом и палисадником. Посетители входят через высокое крытое крыльцо, поставщики провизии и свои домашние ходят через дверь под крыльцом, ведущую в полуподвальное помещение, в котором находятся столовая и кухня. Наверху, вровень с входной дверью, расположена гостиная с большим зеркальным окном в парк. Это единственная комната, куда не допускаются дети и семейные трапезы, и здесь трудится приходский священник, преподобный Джемс Мэвор Морелл. Он сидит на жестком вертящемся стуле с круглой спинкой, в конце длинного стола, который стоит так, что, повернув голову налево, можно наслаждаться видом парка. Вплотную к другому концу стола придвинут маленький столик, на нем пишущая машинка. За машинкой, спиной к окну, сидит машинистка. Большой стол завален брошюрами, журналами, письмами, заставлен целой системой картотечных ящиков, тут же календарь-блокнот, почтовые весы и прочее. Перед столом, посредине, повернутый сиденьем к священнику, стоит стул для посетителей. Рядом, так, что можно достать рукой,– этажерка, и на ней фотография в рамке. Стена позади уставлена книжными полками, и зоркому, опытному глазу нетрудно догадаться о склонности священника к казуистике и богословию – по теологическим очеркам Мориса^{6} и полному собранию стихов Броунинга^{7}, а по выделяющемуся своим желтым корешком «Прогрессу и бедности»^{8}, по «Фабианским опытам»^{9}, «Мечте Джона Болла»^{10}, «Капиталу» Маркса и десятку других литературных вех социализма – о его прогрессивных убеждениях. Напротив, в другом конце комнаты, около стола с машинкой, дверь. Подальше, против камина – книжный шкаф и рядом кушетка. В камине горит веселый огонь; и этот уголок у камелька с удобным креслом и черным обливным, расписанным цветами горшком для угля с одной стороны и маленьким детским стульчиком – с другой выглядит очень уютно. В деревянной полированной раме камина вырезаны изящные полочки с тоненькими полосками зеркала, пропущенными в панели; на полке, неизменный свадебный подарок – будильник в кожаном футляре, а на стене над камином – большая репродукция с главной фигуры Тицианова «Успения»^{11}. В общем, это комната хорошей хозяйки, над которой, в пределах письменного стола, одержал верх беспорядочный мужчина; но повсюду вне этих пределов женщина, безусловно, сохраняет полный авторитет. Декоративные качества обстановки изобличают стиль «гостиного гарнитура», изготовляемого предприимчивой мебельной фирмой из предместья; но в комнате нет ничего ни бесполезного, ни претенциозного,– ист-эндскому священнику не по карману всякие нарядные безделушки.

Преподобный Джемс Мэвор Морелл – христианский социалист, священник англиканской церкви и активный член гильдии святого Матфея и Христианского социалистического союза. Человек лет сорока, пользующийся всеобщей любовью, крепкий, здоровый, бодрый, приятной внешности, он подкупает своей неистощимой энергией, жизнерадостностью, мягкими, располагающими манерами и сильным, проникновенным голосом, которым он владеет с великолепным мастерством, и прекрасной дикцией опытного оратора. Это первоклассный священник, который может сказать что угодно кому угодно, который умеет поучать людей, не восстанавливая их против тебя, умеет держать их в повиновении, не унижая их, и в случае надобности позволяет себе вмешиваться в их дела, не проявляя при этом никакой навязчивости. Заложенный в нем запас энтузиазма и доброжелательных чувств не иссякает ни на миг. Тем не менее он хорошо ест и спит, что позволяет ему с честью одерживать победу в повседневной борьбе между затратой сил и их восстановлением. Вместе с тем это большой ребенок, которому прощают и некоторое тщеславие, и бессознательное довольство собой. У него здоровый цвет лица, хороший лоб, как бы обрубленные брови, светлые живые глаза, решительный, грубо очерченный рот, внушительный нос с подвижными, раздувающимися ноздрями драматического оратора, лишенный, как и все его черты, какого-либо изящества.

Машинистка, мисс Прозерпина Гарнетт,– маленькая подвижная женщина лет около тридцати, из мещанской семьи, опрятно, но простенько одетая – в черной шерстяной юбке и блузке. Довольно бойка и резка на язык; не отличается большой любезностью в обращении, но, по существу, чуткий и преданный человек. Она деловито стучит на своей машинке, в то время как Морелл распечатывает последнее письмо из утренней почты. Он пробегает его и издает комический вздох отчаяния.

Прозерпина. Еще лекция?

Морелл. Хокстонское общество свободомыслящих граждан просит меня выступить у них в воскресенье утром. (Он выразительно подчеркивает слово «воскресенье», как явно нелепый пункт письма.) А что они собой представляют?

Прозерпина. Анархисты-коммунисты, кажется.

Морелл. Вот именно, что анархисты… Не знают, что нельзя приглашать священника на митинг в воскресенье. Скажите им, пусть придут в церковь, если хотят послушать меня: им это будет полезно. Скажите, что я выступаю только по понедельникам и по четвергам. Календарь у вас?

Прозерпина (беря календарь). Да.

Морелл. Есть у меня какая-нибудь лекция в следующий понедельник?

Прозерпина (заглядывает в календарь). Клуб радикалов в Хэмлет-Тауэр.

Морелл. Так. Ну а в четверг?

Прозерпина. Английская земельная лига.

Морелл. Дальше?

Прозерпина. Гильдия святого Матфея – в понедельник. Независимая рабочая партия^{12}, гринвичский филиал,– в четверг. В понедельник – социал-демократическая федерация^{13} в Майл-Энде. Четверг – первый урок с конфирмантами^{14}. (Нетерпеливо.) Ах, я лучше напишу им, что вы не можете. Подумаешь, какая-то кучка безграмотных, дерзких уличных разносчиков, у которых нет ни гроша!

Морелл (посмеиваясь). Да, но, видите ли, это мои близкие родственники, мисс Гарнетт.

Прозерпина (изумленно уставившись на него.) Ваши родственники?

Морелл. Да, у нас один и тот же отец – на небесах.

Прозерпина (с облегчением). О, только-то!

Морелл (с огорчением, доставляющим некоторое удовольствие человеку, который умеет так бесподобно выразить его голосом). Ах, вы не верите. Вот так-то и все – только говорят это. Никто не верит, никто. (Оживленно, снова переходя к делу.) Да, да! Ну что же, мисс Прозерпина? Неужели вы не можете найти свободного дня для разносчиков? А как насчет двадцать пятого? Третьего дня это число было свободно.

Прозерпина (перелистывая календарь). Занято – Фабианское общество.

Морелл. Вот навязалось это Фабианское общество! А двадцать восьмое тоже не выйдет?

Прозерпина. Обед в Сити. Вы приглашены на обед в Клуб предпринимателей.

Морелл. Ну вот и отлично: вместо этого я отправлюсь в Хокстонское общество свободомыслящих граждан.

Прозерпина молча записывает, и в каждой черточке ее лица сквозит неуловимое презрение к хокстонским анархистам. Морелл срывает бандероль с оттиска «Церковного реформатора»^{15}, присланного по почте, и пробегает передовицу мистера Стюарта Хэдлема и извещения гильдии святого Матфея. Действие оживляется появлением помощника Морелла, достопочтенного Александра Милла, юного джентльмена, которого Морелл откопал в ближайшей университетской общине, куда этот молодой человек явился из Оксфорда, чтобы облагодетельствовать лондонский Ист-Энд своим университетским образованием. Это самодовольно-добродушный, увлекающийся юнец, в котором пет ничего определенно невыносимого, за исключением его привычки говорить, вытянув губы трубочкой, что якобы способствует более изысканному произношению гласных и к чему пока и сводятся все его попытки насадить оксфордскую утонченность в противодействие хэкнейской вульгарности. Морелл, которого он завоевал своей истинно собачьей преданностью, снисходительно поглядывает на него поверх «Церковного реформатора».

Ну, Лекси? Как всегда, с опозданием?

Лекси. Боюсь, что да. Как бы я хотел научиться вставать пораньше.

Морелл (в восторге от избытка собственной энергии). Ха-ха-ха! (Лукаво.) Бодрствуйте и молитесь, Лекси, бодрствуйте и молитесь!,

Лекси. Я знаю. (Стараясь быть остроумным.) Но как я могу бодрствовать и молиться, когда я сплю? Не правда ли, мисс Просси? (Идет к камину.) Прозерпина (резко). Мисс Гарнетт, сделайте одолжение!

Лекси. Прошу прощения! Мисс Гарнетт.

Прозерпина. Вам придется сегодня поработать за двоих.

Лекси (стоя у камина). Почему?

Прозерпина. Не важно почему. Вам полезно будет хоть раз в жизни взять пример с меня: заработать свой обед, прежде чем съесть его. Довольно лентяйничать. Вам следовало быть на обходе еще полчаса тому назад.

Лекси (в недоумении). Она это серьезно говорит, Морелл?

Морелл (в самом веселом настроении, глаза так и сияют). Да. Сегодня я лентяйничаю.

Лекси. Вы! Да разве вы умеете?

Морелл (поднимаясь со стула). Ха-ха-ха! А то нет? Сегодня утро мое все, целиком. Сейчас приезжает моя жена; она должна быть здесь в одиннадцать сорок пять.

Лекси (удивленно). Она уже возвращается? С детьми? Я думал, они пробудут там до конца месяца.

Морелл. Так оно и есть: она приезжает только на два дня – захватить теплые вещи для Джимми и посмотреть, как мы тут живем без нее.

Лекси (с беспокойством в голосе). Но, дорогой Морелл, если Джимми и Флэффи действительно болели скарлатиной, разве вы считаете разумным…

Морелл. Скарлатина? Ерунда, просто краснуха. Я сам занес ее сюда из школы с Пикрофт-стрит. Священник – это все равно что доктор, дитя мое. Он не должен бояться заразы, как солдат не боится нули. (Похлопывает Лекси по плечу.) Подцепите краснуху, Лекси, если сумеете: моя жена будет ухаживать за вами. То-то будет счастье для вас! А?

Лекси (смущенно улыбаясь). Вас очень трудно понять, вы так говорите о миссис Морелл…

Морелл (с чувством). Ах, дитя мое, женитесь на хорошей женщине, тогда вы поймете. Это предвкушение того высшего блаженства, что ждет нас в царствии божием, которое мы пытаемся создать на земле. Это излечит вас от лентяйства. Честный человек понимает, что он должен платить небу за каждый счастливый час доброй мерой сурового, бескорыстного труда, который состоит в служении ближним. Мы не имеем права пользоваться счастьем, если мы не насаждаем его, как не имеем права пользоваться богатством, не заработав его. Найдите себе такую жену, как моя Кандида, и вы всегда будете в долгу! (Он ласково похлопывает Лекси по спине и идет к выходу.)

Лекси. Ах, подождите минутку, я забыл.

Морелл, уже нажав ручку двери, останавливается я оборачивается.

К вам собирался зайти ваш тесть.

Морелл, сразу меняясь в лице, снова закрывает дверь.

Морелл (удивленно и недовольно). Мистер Берджесс?

Лекси. Да. Я встретил его в парке, он с кем-то очень оживленно спорил. Он просил меня передать вам, что зайдет.

Морелл (несколько недоверчиво). Но ведь он не был у нас целых три года. Да вы не ошиблись, Лекси? Вы не шутите, а?

Лекси (серьезно). Нет, не шучу, сэр.

Морелл (задумчиво). Гм! Пора ему взглянуть на Кандиду, пока она еще не успела измениться так, что он ее и не узнает. (Выходит из комнаты с видом человека, который подчиняется неизбежному.)

Лекси смотрит ему вслед с восторженно-глупым обожанием. Мисс Гарнетт, подавляя невольное желание хорошенько тряхнуть Лекси, дает выход своим чувствам в свирепой трескотне на машинке.

Лекси. Что за чудесный человек! Какая любящая душа! (Садится на стул Морелла у стола и, расположившись поудобнее, вынимает папиросу.)