Текст книги "Спасенные любовью"
Автор книги: Барбара Картленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
– Ни за что не надену белое! – твердо ответила Кэтрин.
И вновь портные были срочно вызваны в дом с новыми образцами материи. Сестрам пришлось в течение нескольких часов выбирать из них самую лучшую ткань.
В результате долгих споров и дипломатического искусства Лючии Кэтрин согласилась на уже готовое платье, с тем условием, что лилии и камелии на нем будут заменены розами. И это было очень удачное решение – розовый цвет придавал теплый оттенок ее белоснежной коже и выгодно подчеркивал едва уловимый румянец на ее щеках.
– Ну уж теперь от меня глаз не смогут оторвать! – удовлетворенно констатировала Кэтрин, когда платье было полностью готово.
Наступил день праздника. Небо взрывалось разноцветными ракетами, которые были запущены с самого высокого холма в городе Панекилло. Слышались раскаты артиллерийской канонады, и казалось, гром праздничного салюта разгонит облака, отчаянно цеплявшиеся за вершины гор.
Звон колоколов, который разносился по всему Кито, был особенно торжественным. Толпы людей вышли на улицы, то там, то здесь возникали потасовки за лучшие места. Солдаты еле сдерживали возбужденную толпу, чтобы оставить середину дороги свободной для проезда «освободителя».
Стоя на балконе лучшего дома в Кито, владельцем которого был Хуан де Ларреа, Лючия смотрела вниз на это бушующее море и думала о том, что никогда не видела такой толчеи и неразберихи. В самую последнюю минуту люди бросались дополнительно украшать цветами триумфальную арку, окна и балконы домов, которые выходили на улицы, где должен был проехать Боливар.
Войска республиканцев, одетые в новую зеленую форму, маршировали под балконами. По обеим сторонам дороги стояли в ряд маленькие индейские девочки, одетые в костюмы ангелов. В руках они держали корзины, полные розовых лепестков.
Духовой оркестр, смех и радостные возгласы толпы – все слилось в общий гул. Повсюду: на каждом доме, балконе, даже на церквях – мелькали цвета республиканского флага: красный, синий и золотой. С разных сторон зазывали к себе лавочники, бойко торгующие трехцветными кокардами к мужским шляпам. Группы индейцев с увлечением исполняли патриотические песни, при этом они размахивали шнурками-плеточками, сплетенными из свиных хвостиков. Песни были написаны специально по случаю приезда Боливара.
На балконе, предназначенном для наиболее важных и значительных жителей города, стояла Мануэлла Саенз, такая красивая, что у всех, кто бросал на нее взгляд, захватывало дух. Правда, ее платье из белого батиста с серебряной отделкой было слишком декольтировано, и, когда Мануэлла перегибалась через перила, Лючия смущенно отводила в сторону глаза.
Через плечо Саенз шла красно-белая муаровая лента с орденом Солнца. Уж в чем, в чем, а в этом Кэтрин оставалась далеко позади. Лючия подумала, что трудно выразить словами, какими прекрасными были обе женщины, и при этом они были совершенно разными.
Черные волосы и искрящиеся глаза придавали Мануэлле неповторимое очарование, но стоило бросить взгляд на Кэтрин, одетую в платье нежных цветов – розового и голубого, как в голову тут же приходила мысль, что перед вами – ангел, спустившийся с облака.
«Неужели генерал Боливар не заметит красоту моей сестры?» – подумала Лючия.
Словно услышав ее мысли о Боливаре, по толпе пронеслось:
– Он уже здесь, здесь! Он приехал! Освободитель! Генерал! Он здесь!
Боливар уже двигался между двумя живыми стенами, и каждый стремился протиснуться в первый ряд.
Девочки-индианки осыпали его путь цветами, а монахини, которые шли следом за ними, произносили молитву благодарения Господу и святой Деве Марии, которая заглушалась одним именем, повторяемым всеми в едином порыве: «Боливар! Боливар!»
За скандированием не слышно было ни оркестра, ни звона колоколов, ничего – только объединенный голос толпы сотрясал воздух. Сначала Лючия увидела эскадрон уланов, двигающийся впереди генерала. Всадники ехали по обеим сторонам дороги, а за ними в окружении офицеров на белом коне гарцевал генерал Боливар.
Любимый конь генерала, напуганный происходящим, шел нервным танцующим шагом.
Наконец-то Лючии удалось увидеть человека, сумевшего в свои неполные сорок лет освободить от испанского рабства Новый Свет. Кажется, она была немного разочарована: генерал Боливар представлялся ей большим и высоким, а теперь выяснилось, что это самый обыкновенный человек, причем совсем не высокого роста.
Генерал ехал, кланяясь с благодарностью приветствующим его людям. Лючия, не отрываясь, смотрела на Боливара, как будто изучая его. У него были глубоко посаженные глаза, небольшие щегольские усики, улыбка открывала ряд белоснежных зубов. Нет сомнений, что он хотел быть похожим на своего кумира – Наполеона Бонапарта.
На фоне окружавших его штабных офицеров, чья форма была украшена орденами, галунами и нашивками, Боливар в обычном кителе с единственной медалью, в белых кожаных лосинах смотрелся более чем скромно. Однако создавалось ощущение, что от него исходят волны мощной энергии и железной воли, они-то принесли ему славу одной из виднейших политических фигур мира.
У него, безусловно, был выдающийся талант стратега, если он сумел одержать столько побед. И каким удивительным даром обладал генерал, если столько людей готовы были следовать за ним без промедления и выполнить любой его приказ.
– Боливар! Боливар! – раздавалось вокруг.
Теперь девочки-индианки бежали впереди генерала, устилая розовыми лепестками его путь. Со всех балконов под ноги коня Боливара сыпались букеты и лавровые венки с вплетенными в них лентами тех же цветов, что и флаг республики.
Генерал выехал на центральную площадь, где отцы города уже приготовились к пышному официальному приветствию. Шесть самых прекрасных девушек Кито ожидали Боливара с лавровыми венками, в которых сверкали бриллианты.
Генерал натянул поводья, давая возможность гарцующим впереди уланам перестроиться в колонну по четыре, и их длинные сабли засверкали на солнце. Лючия обратила внимание, как сильно разволновались Кэтрин и Мануэлла. Они обе выкрикивали его имя, их губы двигались в унисон, а Мануэлла бросила лавровый венок, который, по ее расчетам, должен был упасть под ноги белого коня генерала. Однако венок полетел слегка в сторону и, перевернувшись в воздухе, больно хлестнул Боливара по лицу.
От неожиданности глаза генерала гневно сверкнули, он поднял голову, пытаясь разглядеть виновного, и увидел Мануэллу. Ее огромные черные глаза были испуганы, лицо внезапно покрылось краской стыда, руки она прижала к груди, на которой сверкал орден Солнца.
– Эй! Я прощаю вас! – Боливару не было слышно, что ответила Мануэлла, он видел лишь, как шевелятся ее губы, и не смог одержать улыбки.
Итак, волей судьбы Мануэлла Саенз стала первой, на кого обратил свое внимание в Кито генерал Симон Боливар, «освободитель».
Глава 3
Занимаясь приготовлением наряда сестры к предстоящему балу, Лючия совсем забыла о том, что она тоже приглашена на бал.
Последние несколько дней были полны событиями, и Лючия разрывалась между доном Карлосом и капризами Кэтрин. И только утром в день праздника она вспомнила, что ей тоже нужно прилично одеться. Вся одежда, привезенная семьей Каннингхэм из Англии, висела в огромном деревянном гардеробе, почерневшем от времени. Этот огромный шкаф занимал почти целую стену в одной из комнат.
Выйдя из ванной, Лючия с трудом открыла скрипучие двери шкафа и скептически осмотрела свой гардероб. Почти все эти платья когда-то принадлежали Кэтрин, быстро ей надоели и были отданы Лючии. Она же мастерски перешивала их на свою фигуру, меняя фасон по своему вкусу. Обычно она убирала с платьев Кэтрин лишнюю отделку – слишком уж ее было много.
Так или иначе, у Лючии был кое-какой выбор, и в самом дальнем углу гардероба она обнаружила платье, которое Кэтрин отдала ей на Рождество. Кажется, оно было куплено в фешенебельном магазине на Бонд-стрит. Кэтрин была уверена, что приглушенный свет канделябров придаст этому голубому платью необычный, загадочный оттенок. Внимательно рассмотрев платье, Лючия подумала, что его цвет напоминает цветки картофеля, который рос в Эквадоре повсюду, и решила, что ей не найти ничего более подходящего.
Во время церемонии встречи генерала она выглядела весьма привлекательной и утонченной девушкой, словно сошедшей с миниатюры Рубенса. Неудивительно, что Лючия сразу была замечена несколькими молодыми людьми, которые пытались поймать ее взгляд, несмотря на то что рядом находилась Кэтрин. Только настоящий знаток женщин мог бы оценить ее грациозность, неповторимую манеру держать голову, прямую линию носа и нежный изгиб губ, такой непохожий на чувственный рисунок рта ее сестры.
Но сейчас Лючия не думала об этом.
Ее большие серые глаза смотрели в зеркало с беспокойством и плохо скрытой тревогой. Лючия была бы очень удивлена, если бы сэр Джон хоть один раз подумал о ее гардеробе, а не только о новых нарядах Кэтрин, которые они иногда вместе выбирали в магазине. Придется ей идти в старом рождественском платье, хотя в белом она выглядела бы одетой по современной моде.
– На меня никто не обратит внимания в этом старье, – горько вздохнула она и неожиданно решила сходить в павильон к дону Карлосу.
Весь этот долгий день в доме готовились к торжественному ужину, который давал сэр Джон Каннингхэм перед балом. Столовая вице-губернатора была оформлена в классическом испанском стиле и была рассчитана на двадцать четыре персоны, поэтому сэру Джону пришлось пригласить на ужин ограниченное число гостей.
Отец, видимо, на этот раз решил не входить в крупные расходы и просил приготовить недорогие, но изысканные и разнообразные блюда. Однако вина велел подать самые лучшие. Свои указания насчет ужина он отдал довольно поздно, но Лючия имела немалый опыт ведения домашнего хозяйства и хорошо знала, какой запас продуктов есть у них в доме. Поэтому она успокоилась и решила, что у нее еще есть немного времени, чтобы взглянуть на дона Карлоса.
Сегодня утром, когда она забежала к нему в павильон, он выглядел несколько лучше, ушла гримаса страдания, которая долго держалась на его бледном лице; к тому же Педро сказал, что наконец-то больной крепко заснул и не просыпался почти всю ночь.
В голове Лючии промелькнула забавная идея – предстать перед доном Карлосом в бальном платье, уж кто-кто, а он не будет ее критиковать. Она не стала придумывать сложную прическу для своих локонов, чтобы не злить лишний раз Кэтрин, а из всех украшений надела лишь небольшую нитку жемчуга, которая досталась ей от матери.
Лючия выскользнула в дверь, ведущую в сад, с минуту полюбовалась представшим перед ней видом горных вершин. Девушка с наслаждением окунулась в теплый прозрачный воздух. Казалось, ничто не предвещает тот ледяной холод, который обязательно придет с наступлением темноты. Но таков эквадорский климат.
Она пробиралась сквозь густые заросли к павильону. Сад теперь выглядел значительно чище и ухоженнее, чем тогда, когда она впервые увидела его. Педро добросовестно ухаживал за доном Карлосом и совсем неплохо справлялся с обязанностями садовника. Что он делал на картофельном поле в тот раз, когда она увидела его впервые? Добывал себе пропитание? А может быть, выкапывал картофель Франциске для одного из ее необыкновенных блюд?
Лючия пошла в павильон, поскольку знала, что отец специально нанял пятнадцать слуг, которые должны были прислуживать за ужином; они были подробно проинструктированы о предстоящей работе.
Она с волнением приоткрыла дверь. Дон Карлос все так же лежал на полу. Лучи заходящего солнца падали в комнату, бросая причудливые отблески на большую вазу с бледно-красными розами, которую Лючия принесла из дома. Всю обстановку павильона составляли: столик, на котором стояла эта ваза, небольшой ящик, в котором хранились бинты и одеяла, на полу лежал коврик, а около больного стоял очень красивый стул, может быть, даже слишком красивый для этой небогатой обстановки.
Принести все эти вещи в павильон не составило для Лючии особого труда, поскольку ни сэр Джон, ни Кэтрин никогда не интересовались, где и какая мебель находится в многочисленных комнатах дома вице-губернатора. Она потихоньку перетаскивала в павильон то одно, то другое, стараясь сделать уютным убежище дона Карлоса.
Лючия присела на стул и стала смотреть на молодого мужчину, лежащего перед ней в беспамятстве. Почему-то ей всегда казалось, что она его прежде знала… И еще она хорошо помнила, какая энергия исходила от его портрета. Это не поддавалось никакому объяснению, как и то, что она испытывала, сидя в павильоне рядом с распростертым на импровизированном ложе доном Карлосом.
Внезапно, словно ощутив ее неотрывный взгляд, глаза больного медленно открылись, и у совершенно потрясенной Лючии чуть не остановилось дыхание.
– Где я? – Он произнес эти слова очень тихим голосом, но они были отчетливо слышны.
Лючия вскочила со стула и опустилась перед ним на колени.
– Вы в безопасности, – ответила она, – в полной безопасности.
Взгляд де Оланеты был пронизывающим, таким же, как у его двойника на портрете. Но видит ли он ее? Понимает ли дон Карлос, что с ним? Лючия представила, как трудно ему что-либо увидеть и понять, что происходит вокруг после столь длительного беспамятства.
Дон Карлос, как эхо, повторил вслед за ней:
– В безопасности?
Это было не утверждение, а вопрос, из чего следовало, что он пришел в сознание!
– В полной безопасности, – снова подтвердила Лючия. – Но сейчас вам лучше оставаться здесь, пока не окрепнете. Я уверена, утром вы почувствуете себя лучше.
Она осторожно провела ладонью по его прохладному лбу, на котором уже не было повязки. Похоже, дон Карлос успокоился и, облегченно прикрыв глаза, как ребенок, уткнул лицо в подушку.
Лючия чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Через несколько минут она убедилась, что больной крепко заснул.
Пора было возвращаться назад. Она вышла из павильона и сразу увидела Педро, который шел с поля с полным ведром картофеля.
– Он приходил в себя, Педро, даже говорил со мной! – радостно воскликнула Лючия.
– Ему стало явно лучше, сеньорита, – согласился индеец.
– Да, лучше. Побудь около него, не покидай, пожалуйста, ни на минуту.
– Будьте спокойны, я не буду спускать с него глаз, можете мне верить.
– Благодарю тебя, Педро.
Она кинулась к дому, обеспокоенная, что отец или, еще хуже, Кэтрин заметят ее отсутствие. К счастью, они оба находились в своих комнатах, и Лючия начала потихоньку успокаиваться.
Как же тяжело ей было сидеть за ужином, вести учтивые разговоры с мужчинами то с одной, то с другой стороны, зная, что сегодня уже ни за что не удастся выбраться к дону Карлосу. Ведь ей предстояла поездка с сестрой и отцом в Ларреа-Манисьон на бал победы.
Покинув балкон в доме Хуана Ларреа после триумфального въезда «освободителя», она обратила внимание, что в городе началась подготовка к предстоящему вечеру. После ужина перед домом Каннингхэмов уже собралась целая вереница экипажей для желающих прокатиться по булыжным мостовым, ярко освещенным праздничными факелами.
Перед домом Ларреа-Манисьон стояло много индейцев в ливреях и коротких, до колен штанах. Их униформа была совершенно непривычна для англичан, так как они обычно видели местных крестьян в простой одежде и, как правило, босыми.
Все комнаты в доме были ярко освещены, из окон раздавалась громкая музыка. Посреди большого двора, в окружении цветов, стоял большой каменный фонтан, где мраморные купидоны изливали журчащие струи воды.
Следуя за отцом и Кэтрин, Лючия в пестрой толпе приглашенных поднялась на второй этаж по широкой каменной лестнице.
Все молодые леди были одеты так, словно только что покинули Лондон. Оголенные плечи говорили о том, что последняя парижская мода не обошла стороной местных модниц. Покрой платьев непременно подчеркивал грудь, а украшения были из кружев, цветов, перьев, серебряной или золотой вышивки. Самыми модными считались платья с большим декольте.
Пожилые дамы выглядели весьма величественно в плотно облегающих парчовых платьях, а обильно напудренные парики делали их похожими на страшноватых привидений, восставших из глубины веков.
Подавляющее большинство молодых людей под влиянием моды, принесенной в Англию королем Георгом IV, когда он был еще принцем-регентом, выступали в облегающих панталонах и отполированных до зеркального блеска ботинках. Мужчины с бакенбардами и прическами в популярном стиле «открытый всем ветрам» смахивали на денди, которые только что вышли из элитарного клуба на Сент-Джеймс-стрит.
После церемонии встречи Боливара Лючия уже успела рассмотреть зал, в котором должен был состояться бал. Он представлял собой громадное помещение с высокими решетчатыми окнами и бронзовыми канделябрами с множеством свечей, которые ожидали, когда их зажгут. Пол был отполирован до блеска, а в самом конце зала виднелся натянутый шелковый полог цвета республиканского триколора, под которым, как догадывалась Лючия, должен был стоять генерал Боливар, пока будут представлять гостей.
Поднявшись в зал, она выглянула из-за спины отца и поняла, что генерал уже здесь. Сейчас он не был похож на того Боливара, который въезжал в Кито в простом армейском кителе. Одетый в красный парадный мундир, расшитый золотом, с тремя звездами на эполетах, генерал выглядел совершенно иначе, торжественнее.
Он стоял на помосте, и Лючия обратила внимание, что его блестящие черные сапоги были на довольно высоких каблуках, видимо, Боливару хотелось выглядеть хотя бы немного выше ростом. Ожидая представления, Лючия подумала, что, кажется, понимает, почему так много женщин страстно искали знакомства с Боливаром.
Он не был в общепринятом смысле красавцем мужчиной, но обладал необыкновенным обаянием. Его глубоко посаженные глаза антрацитового цвета были властными и дерзкими, а перед белозубой обезоруживающей улыбкой Боливара не могли устоять ни молодые девушки, ни стареющие матроны. Кроме того, его манеры, галантность в общении с дамами и, конечно, каскад слухов и намеков на его любовные похождения подливали масла в огонь. Похоже, что все эти сплетни и пересуды были нужны Боливару как воздух, он просто не мог обойтись без ореола славы не только великого военачальника, но и любимца женщин.
Трудно было поверить, что во время последней военной кампании Боливару хватало времени и на Фанни, и на Изабель, и на Аниту, и на Бернальдину, и на… Но слухи! О! Слухи страшнее войны, их было вполне достаточно, чтобы он снискал такую известность.
«Если даже я слышала про него все эти вещи, то сколько, должно быть, знает Кэтрин!» – пробормотала про себя Лючия. Недаром, как только речь заходила о генерале, ее сестру охватывала нервная дрожь. В последние две недели она не находила никакой другой темы для разговора, и сейчас, когда отец представил ее Боливару, Кэтрин продемонстрировала все свое обаяние.
– Ваше превосходительство! Позвольте мне представить вам мою старшую дочь!
Боливар пожал руку Кэтрин, присевшей в реверансе, и взглянул на нее с нескрываемым восхищением. Он всегда смотрел так на красивых женщин, не имея привычки скрывать чувства, которые возникали у него. Несколько мгновений он, не отрываясь, смотрел ей в глаза, пока она, спохватившись, не отошла в сторону, уступая место Лючии.
– Моя младшая дочь, ваше превосходительство! – продолжал сэр Джон.
Лючия протянула руку генералу, и он пожал ее, улыбнувшись, но девушка чувствовала, что эта улыбка была чисто автоматической и скорее данью вежливости и учтивости человека, получившего прекрасное европейское воспитание. Она отошла, освободив место для следующих гостей.
Как только начались танцы, Кэтрин сразу же была атакована целой толпой молодых людей, желающих пригласить ее. Среди них были и штабные офицеры из окружения генерала, и статные командиры иностранного легиона в темно-зеленых мундирах, обшитых золотом на обшлагах и лацканах.
Лючия услышала чистую английскую речь и поняла, что соотечественники полагают, что обладают первоочередным правом на танец с Кэтрин. Лючию пригласил танцевать Чарльз Соуверби, офицер, который оказался родом из Бруклина. Она быстро пошла ему навстречу, стремясь не столько потанцевать с ним, сколько поговорить.
– Я поражен, что встретил в Кито такую красивую женщину, – любезно начал Чарльз.
– Могу сказать вам то же самое, – легко парировала Лючия.
Чарльз улыбнулся:
– Мой разум слишком медленно отходит от войны.
– Боюсь, мне трудно будет это понять.
Пока они кружились в танце, Лючия узнала, что Чарльз Соуверби служил в армии Наполеона, участвовал в знаменитом Бородинском сражении, а затем примкнул к генералу Боливару и с тех пор следует за ним повсюду.
Услышав это имя, Лючия спросила:
– Вы, я вижу, влюблены в своего начальника.
– Он изумителен! Боливар – лучший солдат в мире и самый замечательный человек из всех, кого я когда-либо знал!
Когда танец подошел к концу, Лючия заметно погрустнела, но Чарльз Соуверби (только сейчас она разглядела, что он полковник) представил ее капитану Хэллоуэсу из Кента, а тот, в свою очередь, – Дэниэлу О'Лери из Белфаста, офицеру, который служил в штабе генерала Боливара с девятнадцати лет.
Лючия поняла, что это был тот самый двадцатидвухлетний капитан О'Лери, который во время боя за Кито водрузил белый флаг на линию обороны роялистов и потребовал от испанцев безоговорочной капитуляции. Ему было всего лишь двадцать два года! Для Лючии возраст не играл никакой роли, ведь этот человек живет насыщенной, полнокровной жизнью.
Просто не верилось, что все эти люди, которые сейчас веселились вокруг, еще совсем недавно рисковали своей жизнью не только под пулями, но и мерзли в Андах, болели малярией, оспой и дизентерией, терпели нужду и лишения на переходах.
Больше всего ей хотелось познакомиться с фельдмаршалом Сукре, но он был окружен плотной стеной женщин, которым не удалось попасть под благосклонный взгляд самого «освободителя». Иногда за спинами женщин она видела его благородное лицо, на котором было несколько обескураженное выражение. Сукре старался выглядеть жестким и властным.
Покинув университет в Венесуэле, шестнадцатилетний Сукре с головой ушел в революцию и сделал головокружительную карьеру от рядового партизана до самого удачливого и талантливого генерала армии республиканцев, на счету которого не было ни одной проигранной битвы.
Всегда спокойный, выдержанный, он производил очень хорошее впечатление. Считалось, что фельдмаршал обладает безупречно тонким вкусом во всем и по части женщин тоже. Многие говорили, что он до беспамятства влюблен в Марианну, любимую дочь маркиза де Соланда.
Лючия представила себе, как удивились и даже возмутились бы все эти люди, если бы узнали, что ее дом стал прибежищем для одного из самых их злейших врагов. Ее отец не интересовался ни войнами, ни политикой – ничем, кроме своего собственного бизнеса. Но, глядя на других англичан, явно симпатизировавших Боливару (да и она сама всем сердцем была на стороне республиканцев), Лючия чувствовала вину при мысли о том, что в павильоне лежит человек, который, возможно, убил товарищей этих людей.
Бал находился в самом разгаре, голоса и смех становились все громче, и вино струилось рекой, когда Лючия увидела Мануэллу Саенз, входящую в бальный зал. Одета она была, как и предполагала Кэтрин, в белое платье из тонкой кисеи с подчеркнуто высокой талией и очень небольшим декольте, оно совсем не было похоже на то платье, которое было на ней днем, на балконе. Через плечо Мануэллы опять же шла красно-белая муаровая лента с надписью «AI patriotismo de Mas Sensibles» и приколотым орденом Солнца.
Как всегда, Мануэлла выглядела великолепно: ее матовая кожа отсвечивала алебастром в свечах канделябров, на щеках горел легкий румянец, а волосы, причесанные в виде тиары, были украшены белыми цветами. Хозяин вечера, сеньор Ларреа, бросился встречать новую гостью и, взяв ее за руку торжественно подвел к возвышению, где все еще стоял генерал Боливар, приветствуя запоздалых гостей.
– Ваше превосходительство, могу я представить вам сеньору Мануэллу Саенз де Торн? – обратился Ларреа к генералу.
Мануэлла присела в грациозном реверансе, и Боливар почтительно поцеловал ее руку.
Лючия понимала, в чем дело, но ей казалось, что происходит что-то странное. Это напоминало круги от камня, брошенного в водоем, когда сам камень уже исчез, но волны на поверхности воды продолжают выдавать его былое присутствие.
Генерал что-то сказал Мануэлле таким тихим голосом, что невозможно было расслышать, затем она отошла от Боливара, но Лючия была уверена, что между ними уже установилась какая-то связь, еле ощутимая постороннему глазу.
Боливар, танцевавший до этого только с Кэтрин, которая смотрела на него возбужденным и откровенно-вызывающим взглядом, теперь уже вовсю вальсировал с Мануэллой, не обращая на Кэтрин ровно никакого внимания. Он с неожиданной легкостью оставил свою прежнюю партнершу и полностью переключился на Саенз.
Мануэлла и Боливар танцевали очень долго, неотрывно глядя друг на друга, однако нередко сбиваясь с такта. Они кружились и кружились по начищенному до блеска полу бального зала, не обращая никакого внимания на окружающих.
Лючия внимательно наблюдала за тем, что происходит между обоими партнерами, между Боливаром и Саенз, и, если ей удавалось на мгновение увидеть темные глаза генерала, она понимала, как много невысказанного есть в этом взгляде.
Сэр Джон Каннингхэм не посчитал нужным задерживаться на вечере слишком долго: он вообще не любил приемы, затягивающиеся далеко за полночь. Кэтрин не хотела уходить ни за что, и убедить ее покинуть бал не удалось бы никому, Лючия же послушно последовала за отцом и сошла с ним вниз по ступенькам.
Еще не было и часа ночи, а бал уже был в разгаре. Лючия неожиданно получила удовольствие от встречи с соотечественниками, которых она никак не ожидала увидеть в Кито.
Мысли ее постоянно возвращались к дону Карлосу. Может быть, он опять пришел в себя и мог поговорить с Педро? При воспоминании о голосе де Оланеты в ней опять проснулись все те же непонятные чувства.
– Хороший вечер! – похвалил бал сэр Джон, вернувшись домой. – Но любой хороший вечер не должен быть слишком долгим.
– Я совершенно согласна с тобой, папа! – ответила Лючия.
– Сомневаюсь, что Ларреа вообще сегодня ляжет спать, кстати, твоя сестра тоже. – По его тону Лючия поняла, что он намерен на этом закончить разговор.
Она попрощалась с отцом. Сэр Джон никогда не целовал Лючию, и она знала, что он, радушно пожелав ей спокойного сна, все равно ненавидит ее. Наверняка он каждый раз вспоминал о том, что при ее рождении ждал мальчика. Он ушел в спальню, плотно прикрыв за собой дверь, и слуга, прислуживающий сэру Джону, уже стоял на своем месте.
Но Лючию, одинокую и, как ей казалось, никому не нужную на этом свете, не ждал никто… Она вошла в свою спальню, невольно смущаясь от мысли, что, может быть, придет время и кто-нибудь будет ждать ее, лежа в постели. Лючия решила зажечь свечу и начала искать ее в темноте, шаря рукой по столу.
Именно в этот момент ей в голову пришла сумасшедшая мысль: все спят, жизнь в доме затихла; кто заметит, как она выскользнет в сад? Лючия решительно открыла дверь спальни и осторожно стала спускаться вниз по ступенькам.
Во дворе и в галерее было совершенно темно, но она, даже не спотыкаясь, шла по знакомому пути. Крупные звезды ярко мерцали на абсолютно черном небе, и если бы, привыкнув к темноте, она могла присмотреться, то увидела бы, что звезды как бы лежат на вершинах гор. Окна павильона были темны – Лючия строго-настрого запретила вечерами зажигать свет, дабы не привлекать внимания. Свет в павильоне рано или поздно выдал бы их. Тем не менее когда она заглянула в окно, то увидела тусклый огонек.
Лючия открыла дверь и осторожно заглянула внутрь: на столике тлел огарок свечи. Лючия поискала глазами Педро – тот спал в углу, завернувшись в старое пончо, в такой позе спят все индейцы Южной Америки. Пончо полностью покрывало его, лицо же было накрыто широкополой шляпой. В слабом, мигающем свете огарка Педро больше напоминал бесформенный тюк, чем живого человека.
Индеец даже не пошевелился. Лючия тихонько подошла к дону Карлосу и опустилась перед ним на колени. Очевидно, он не спал, потому что, едва она положила руку на его лоб, тут же открыл глаза.
– Вы не спите? – смущенно пробормотала Лючия.
– Кто вы? – тихо прошептал дон Карлос. Он произносил слова медленно, словно через силу, но было видно, что больной узнал Лючию. – Я уже видел вас раньше. Вы… вы та, которая спрятала меня здесь.
Лючия улыбнулась в ответ:
– В первый раз вы сказали мне, что мертвы. Как видите, вы оказались неправы.
– Как же я сумел выкарабкаться?
– Очень просто. Мы ухаживали за вами, как за ребенком. У вас были страшные раны, но теперь ваша жизнь в безопасности.
– Вы не испанка?
– Нет, я англичанка.
– Англичанка? – Дон Карлос, похоже, был крайне удивлен.
Казалось, он что-то напряженно обдумывает, внимательно вглядываясь в лицо Лючии. Наконец он спросил:
– Тогда почему же вы сразу не сдали меня республиканцам?
– Потому, что хватит уже убийств, мести и насилия! Потому, что я ненавижу войну!
– Я понимаю вас и не знаю, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить. Как ваше имя?
– Лючия… Лючия Каннингхэм. Мой отец снимает этот дом с тех пор, как мы приехали в Кито.
Дон Карлос на какое-то время задумался, но через несколько минут вновь оживился:
– Как вы думаете, я скоро смогу встать на ноги?
– Боюсь, что нет, – быстро ответила Лючия. – Рана на вашем бедре еще не зажила, да и на голове, честно говоря, пока еще оставляет желать лучшего.
– А сколько времени я уже здесь нахожусь?
– Три недели.
– Три недели? Но это невозможно!
– Почему невозможно? Вы же… Вы же были при смерти.
Де Оланета, нахмурившись, взглянул на Лючию.
– Так что ничего не поделаешь, – продолжала она. – Вам придется находиться тут еще не один день. О том, что вы здесь, не знает никто, кроме меня и Педро, нашего садовника. Он-то и присматривает за вами в мое отсутствие.
– А больше никто?
– Еще Жозефина, сестра Педро – служанка.
Казалось, дон Карлос успокоился на этот счет.
– Я хочу пить, – попросил он через секунду.
Лючия подала ему фруктовый сок, который называли в этих местах маранджиллой, – его прекрасно умела готовить Жозефина. Напиток имел своеобразный вкус, напоминающий и лимон, и персик одновременно, и хорошо утолял жажду. Она просунула руку под голову больного и осторожно приподняла ее.
Теперь это действие вызвало у нее некоторое смущение: раньше Лючия заботилась о больном, не обдумывая своих движений, потому что так было надо, потому что раненый был беспомощный, испытывал боль и страдания, и, безусловно, за ним нужен был уход.
