Текст книги "Одиночество вдвоем"

Автор книги: Бахыш Бабаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Так он же больной.

– Сама ты больная, сука толстая. Сейчас я тебе язык оторву, – Маил в бешенстве было поднялся, но Бабирханов жестом остановил его.

Медсестра исчезла.

Мама, что-то вспомнив, начала рыться в сумке.

– У тебя есть пятерка? А то у меня десять.

– Зачем? – спросил Бабирханов.

– Для кастелянши. Она подберет Маилу чистую и по размерам пижаму.

– Мама, – взмолился Бабирханов, – мы же сами их портим. Неужели не понимаешь?

– Понимаю. А что делать? – обреченно вздохнула мать.

– Искоренять.

Она рассердилась.

– Не разводи демагогии. Всегда так было, так и будет. Не мы первые, не мы последние. Есть у тебя пять рублей?

– Нету. Даже если бы и были, не дал бы.

– Ну хорошо, хорошо. Значит мне придется выйти, где-то разменять и вернуться.

Бабирханов молча выложил деньги. Мама взяла их и потащила Маила куда-то в глубь помещения.

Бабирханов огляделся. Мимо вяло прохаживались больные, жадно разглядывая остатки уже съеденной пищи. Бабирханов поманил пальцем одного из них и предложил ему яблоко. Тот с готовностью принял. Без приглашения подошел другой.

– Можно я возьму этот кусочек хлеба? – смущенно попросил больной.

– Бери, бери, пожалуйста.

– И сигарету, если можно…

Бабирханов молча протянул пачку.

Остальные, наблюдавшие эту картину, не решались подойти ближе.

Жизнь обошла их стороной. Единственное, чем можно было бы помочь этим несчастным людям – пища. Но и ее, как видно, здесь не хватает. Думая об этом, Бабирханов помрачнел.

– Подходите, эй вы, подходите. Берите, что надо, не стесняйтесь.

Через минуту стол был пуст. Бабирханов раздал и то, что было припасено для брата.

Маил и мама подошли откуда-то сбоку. На Маиле была новая, чистая пижама, белая фуфайка под ней.

– А ты говоришь – искоренять. Скорее, искоренят нас, а не их. А где пакет?

Бабирханов виновато улыбнулся.

– Его уже нет. Я все раздал.

– И правильно сделал. Молодец.

– Ты раздал мои продукты? – изумился Маил. – А меня кто-нибудь из них угощает? А?

– Завтра я приду вновь, – успокоил его Бабирханов.

– Сигареты не забудь.

– Не забуду, не забуду. Ну, пока.

Охранник, аппетитно жуя, молча встал, выпустил их и снова принялся за трапезу.

Дай бог здоровья больным, вероятно думал он, и их родственникам. А может, вообще ни о чем не думал.

На следующий день на работу к Бабирханову явился отец.

– Вы к кому? – спросила его медсестра.

– К сыну. Проходил мимо. Дай, думаю, зайду. Как там сын мой людей лечит?

Медсестра жестом предложила ему сесть.

– Как видите, – скороговоркой продолжала она, – больных почти нет. Значит, лечит на совесть. Вы садитесь, садитесь, папаша, а я как раз сбегаю на базар. Можно, доктор?

– Десять минут. Достаточно? – Бабирханову не понравилось умение воспользоваться удобным для нее случаем.

– Вполне. Благо, за углом. – Медсестра бесшумно, как кошка, выскользнула из кабинета.

Отец молчал. Бабирханов чувствовал – что-то хочет сказать, но не решается.

– Ты что, пап?

– Да вот думаю, – не сразу последовал ответ, – твоя жена мне тоже не нравится, но дочь… К твоему сведению, Лала в последнее время даже не убирала в моей комнате, куда ты, к великому моему сожалению, заходишь в последнее время все реже и реже. Что с тобой?

Сын призадумался. События последних дней, связанные с Эсмирой, поглотили его целиком. Он почти не видел отца, хоть и жил с ним рядом под одной крышей. Давно они, отец и сын, не сидели вместе за обеденным столом со стопочкой-другой водки.

– Извини, пап. Наверстаю упущенное. Замотался тут с больными. И с заведующей на ножах. Все не слава богу.

– С заведующей? Почему?

– Отказался от премии, которую заработал не я, а моя предшественница.

– Совесть – лучшая помощница в наше время.

– А ведь эту премию получили благодаря припискам. Вот написать бы в газету, – размечтался Бабирханов.

– Побереги лучше свои нервы, – строже перебил его отец. – Партизан восьмидесятых годов. Лучше подумай, как с семьей быть.

– Не знаю, папа. Честное слово, не знаю.

– Эсмира? – так же строго спросил отец.

Бабирханов вспыхнул.

– Кто тебе об этом сказал?

– Шофер такси, который на днях как-то подвозил меня. По-моему, он сын той самой пожилой соседки.

– Пьяница, – брезгливо поморщился Бабирханов.

– А вот и я, – шумно влетела в помещение медсестра и стала перекладывать покупки.

Отец встал.

– Ну, я пойду. Всего доброго, – медсестре, – а ты подумай, – предложил он сыну.

Бабирханов снова принялся за письмо. Медсестра, покончив со своей кладью, подошла к столу.

– Там двое больных, доктор. И такие нетерпеливые.

Врач бросил ручку.

– А я тут с отцом. Зови скорее. Только по одному.

Медсестра вышла и тут же вернулась. Следом вошли двое мужчин.

– Пожалуйста, по одному, товарищи. Я же предупредила.

– А мы к доктору по личному вопросу. И, если можно…

– Пожалуйста, пожалуйста. – Медсестра с готовностью удалилась.

Бабирханов почувствовал что-то неладное. Он впервые видел этих людей, пожелавших поговорить с ним с глазу на глаз.

– Садитесь.

– Нам некогда, доктор, – сказал первый, торопливо подходя к нему.

Неожиданный и сильный удар по лицу ошеломил Бабирханова.

– Ты что? Очумел?

Второй мужчина, подошедший сзади, ребром ладони ударил по шее.

На миг в глазах потемнело от боли.

– Сукин сын. Эсмиру захотел? Позорить нас вздумал? Вот тебе!.. Вот!.. На!..

Бабирханов, напружинившись от боли первых ударов, чудом вырвался из цепких объятий. Несправедливость случившегося удвоила его силы и ненависть к нападавшим.

– Сам ты сукин сын и подлец! Даже объясниться не даете!

Первый вытащил нож и передал его второму. Тот был явно невменяем.

– Ты слышал? Ты слышал? – лихорадочно говорил он. – Он сказал – сукин сын. Он обругал не только меня, тебя и нашу сестру, но и наших родителей. О, аллах, ты слышишь?

– Задень его, только не насмерть. Суд оправдает тебя.

Второй мужчина, раскрыв нож, стал медленно приближаться к Бабирханову. Глядя в его обезумевшие глаза, врач понял – этот не отступит.

– Повторяю еще раз тебе в лицо – сукин ты сын.

Психологически Бабирханов рассчитал точно. После последних слов нападавший должен был ринуться на него. Так и случилось. Но в следующий момент был сражен коротким, сильным ударом.

– Осторожно, – всполошился первый.

– Вдвоем на одного?! – грозно закричал Бабирханов и, не давая ему опомниться, ударом в солнечное сплетение уложил нападавшего на пол.

В нем клокотала злоба.

– Иди сюда, – приказал он первому, – тебя я упрячу за подстрекательство.

Вход медсестры совпал с криком скорчившегося на полу от боли. Увидев необычную картину, она заорала благим матом и вылетела из кабинета.

Первый мужчина, явно не из робкого десятка, спокойно подошел к доктору и, глядя на него в упор, отчеканил:

– Сегодня твоя взяла, доктор. Но смотри! Если я что-нибудь услышу или, того хуже, увижу, можешь прощаться с жизнью. Слово горца, запомни! Нас четверо. Не беда, если останутся трое. Подумай!

– Спрячь нож и уматывайся! А с Эсмирой… Да Эсмира сама все решит!

– А я говорю – нет!!!

– А мне на тебя наплевать! И давайте, дуйте отсюда, пока милиции нет. – Он помог встать второму, державшемуся за живот.

– Сегодняшний день я тебе припомню. Ты еще посмотришь! Оставь сестру в покое. Мое последнее слово. Честь сестры – честь ее братьев. Слово горца.

Едва они вышли, Бабирханов снял разорванный халат и подошел к зеркалу.

Весь подбородок был в крови, болела нижняя губа, разбитая в кровь.

Бабирханов умылся, причесался. Вспомнил последние слова. – Слово горца… Как клятва… А как они узнали? Вот черт… А медсестра где? – Он вышел, огляделся и вернулся. – Поликлиника словно вымерла. Ни больных, ни врачей. Но где они? – Бабирханов подошел к телефону. – Алло? Доктор, это я… Да, я… Что? Со мной ничего. Не понял? Какие бандиты? А-а-а… Нет, хотели ограбить… Да… Нет, незачем… Уже вызвали? Напрасно, напрасно… Мне только милиции теперь не хватает. – Он раздраженно повесил трубку, затем неожиданно рассмеялся.

Пугливо озираясь, вошла медсестра.

– Кто они? Знакомые ваши?

– И в глаза никогда не видел.

– Мужчины куда-то исчезли.

– Неудивительно. Было бы странно, если б кто-нибудь отважился помочь мне. – Бабирханов задумался.

В дверь заглянул больной.

– Можно, доктор?

– A-а, сосед… Заходите.

Таксист, сын тети Полины, уверенно расселся.

– Вот, – протянул он лист, – закройте бюллетень.

Бабирханов пробежал глазами диагноз.

– У вас геморрой? Пройдите за ширму.

Больной поначалу занервничал. Потом глянул в упор.

– Доктор, во-первых, мы с вами соседи. Во-вторых, за ширму не надо.

– Почему?

– Я уже вылечился. Закройте бюллетень и все.

Врач встал.

– Давайте за ширму. Если трещина, направлю к хирургу.

Рослый таксист тоже решительно встал.

– Нет, – твердо сказал он, – не надо! Закройте бюллетень и все дела.

– Но я должен осмотреть вас.

Таксист взял свой больничный лист и направился к выходу.

– Бюллетень вы мне не открывали, а теперь и закрывать не хотите. Вот спасибо!

Он потер затылок и поморщился.

– Болит? – участливо спросила медсестра.

– У того, я думаю, болит больше. Да уж ладно. Зови, кто еще там с фокусами.

Медсестра вернулась с Эсмирой и ее дочерью.

Бабирханов, подчиняясь какой-то неведомой силе, встал.

– Садитесь, – предложил он.

– Спасибо. – Эсмира села. – Доктор, я к вам по личному делу.

Медсестра, ревниво оглядев Эсмиру, недовольно хмыкнула. – Тоже по личному? – Затем, прихватив лежавшие на столе истории болезни, торопливо вышла.

– Они приходили? – не глядя на него, спросила Эсмира.

– Да.

– И ко мне зашли. Шум, гам. А младший с ножом на меня. Старший с трудом оттащил.

– Я с удовольствием проучил бы младшего.

– Но он мой брат. Каким бы ни был – брат.

Бабирханов возмутился.

– А позорить меня на работе? Это можно? Не обижайся, но я предприму кое-какие меры.

Эсмира решительно встала.

– В таком случае нам не о чем говорить!

– Было бы из-за чего. Я люблю тебя искренне. Мы не встречаемся с тобой. Ты, да и вообще все ваше семейство – настоящие мусульмане, которые придерживаются старых обычаев. Хвалю и благоговею! Ты – мой идеал. Внешне современно выглядишь, а в душе ты все еще под чадрой. Умница. Но, извини, избивать себя не позволю.

– Айша, не трогай. – Она повернулась к Бабирханову. – Ты тоже хорош. Неужели я сукина дочь?

– А я? По-твоему, я кто? Он выругался, и я ответил.

– Ради меня ты должен был смолчать.

– Смолчать, смолчать, – проворчал он. – Я и так молчу ради тебя. Ради тебя я иду наперекор всему и всем. Только не знаю, зачем и почему.

– Ну не иди. Я не прошу тебя об этом.

Он вдруг встал и резко подошел к ней.

– А если бы они узнали, что ты сейчас здесь, рядом со мной?

Эсмира опустила глаза и ответила не сразу.

– Зарезали бы. И тебя, и меня.

– Спасибо, утешила.

– И соседи стали шушукаться. Чувствую, плохо это кончится. Вдова, свободная женщина, а ведь и в голову никому не придет, что между нами ничего нет, кроме телефонных разговоров.

Несколько дней Бабирханов не находил себе места от мучивших его вопросов и сомнений.

Сотрудники как-то недоверчиво косились на него, старались держаться подальше. Завотделением была с ним подчеркнуто вежлива, что не могло не настораживать Бабирханова. Его одолевала досада. Надо же, думал он, только пришел сюда, в эту поликлинику и – вот тебе раз. Такой нелепый случай. Он понимал – братьев Эсмиры кто-то намеренно натравил на него. Но кто? И за что? Впрочем, эти вопросы волновали гораздо меньше, чем мысли о соседке. Последние недели он постоянно думал о ней. О том, что она необыкновенно привлекательна, довольно умна, в меру честолюбива. Эта что-то не из обычного теста.

Бабирханов ломал себе голову и не находил ответа. Главный вопрос, мучивший его, – чего же она хочет, не подпуская к себе и в то же время чисто по-женски приманивая, – не давал ему покоя. Мысли о ней отгораживали собой все остальные нужды и дела. Он почти перестал навешать маму, лишь изредка переговаривался с ней по телефону. Реже стал засиживаться с отцом перед телевизором. Иногда звонила дочь, справлялась о нем. К ужасу своему Бабирханов как-то поймал себя на мысли, что говорит сухо со своей дочерью. Он ругал себя за это, проклинал. Но стоило ему услышать голос Эсмиры, как он сразу же преображался.

Цвета жизни неожиданно поблекли для него. Оставался один-единственный – цвет Эсмиры. Общаясь с ней преимущественно по телефону, он стал смотреть на мир ее глазами.

Не все ему нравилось в ее характере, однако, помимо собственной воли, он принимал и негативное в ее духовном облике.

В такое состояние, вероятно, может впасть человек, самоотверженно и бескорыстно полюбивший, не обращающий внимания ни на какие условности жизни.

Если людей условно разделить на две категории – честных и лицемеров, то с точки зрения здравого смысла Бабирханова можно было приписать к когорте первых. И как обидно слышать от некоторых, тех, кто, увы, переполняет в наши дни второй лагерь, что ты лицемер, что у тебя, мол, жена, семья, а ты влюбился в какую-то вдову.

Нет, вероятно лицемеры все-таки те, кто, имея семью, спокойно и бездумно гуляют на стороне, отдаваясь только физической страсти.

Бабирханов вошел в квартиру. Отца еще не было. Сел к телефону и набрал ставший родным номер.

Эсмира заговорила торопливо, бойко, словно боясь упустить главное. Такое возбужденное состояние, как уже прежде отметил для себя Бабирханов, вполне соответствовало истинности сказанного.

– Представь себе, в музее, много залов, много народу. А ты идешь где-то впереди, на небольшом расстоянии, и я за тобой. Куда ты, туда и я. Иду и боюсь, что потеряю. Проснулась около пяти и нервничаю. Так и не смогла уснуть.

– Миленькая моя… Значит, действительно любишь?

– Зачем тебе? Что – если да и что – если нет? Что изменится?

– Не знаю.

Секунду Бабирханов колебался.

– Я решил, – пылко заявил он, – я разведусь, и мы поженимся.

– Смотрите-ка, он решил. Я не хочу разрушать семью. На чужом горе своего счастья не построишь.

Сострадание охватило Бабирханова. Сострадание к этой справедливо рассуждавшей женщине. От волнения он даже привстал.

– Я должен постоянно ощущать твою близость. Должен чувствовать, что ты рядом, в соседней комнате. Стираешь в ванной или возишься на кухне. Все равно. Но ты должна быть всегда рядом со мной.

– Постарайся не показываться братьям на глаза. А я переговорю со старшим. Он утихомирит младшего.

– Кстати. Ты не общаешься с соседками?

– Они всегда были против меня. Сторонятся так, будто я их обокрала.

– Ты присвоила себе недоставшуюся им красоту. Внешнюю и духовную.

– Не идеализируй.

На следующий день, покончив с работой, Бабирханов поехал домой. Надо бы заехать к маме, вспомнил он, но в следующую минуту отказался от этой мысли. Кроме того, стал побаливать зуб, регулярно напоминающий о себе в последние месяцы.

Он неторопливо подошел к своему подъезду. Подниматься домой явно не хотелось и он, постояв немного, опустился на скамейку.

В душный летний вечер во двор высыпали почти все – и пожилые, и дети. Последние с воем и гиганьем мчались по двору. Девочки помладше возились с куклами, постарше – скакали на одной ножке, играя в «классики».

Бабирханов сидел хмурый. Глядя на детвору, он вспомнил о Светочке, которая была вдали от него. Как она там, без меня, подумал он. Лала, конечно, не даст ее в обиду, угодит чем сможет, но все-таки… Папа – другое дело. Но как быть папе, который влюблен в постороннюю женщину? Образ Эсмиры медленно, но уверенно высветился в воображении Бабирханова.

Интересно, дома? Чем она занята теперь? Думает ли обо мне? А нужен ли я вообще ей? Для чего, если да? Нет, давай по порядку. Берем ее характер. Стоп! Нет, сначала среда, в которой она вращалась. Начнем с самого начала. Школа, дом. После школы опять дом. Ни учебы, ни работы. Круг друзей и знакомых максимально сужен. Встреча с будущим мужем опять-таки у себя дома, так как он являлся знакомым или другом одного из ее братьев. Замужество, дети, домашние хлопоты. Стирка, обед, уборка. Изо дня в день. Из месяца в месяц. Идут годы. Контакты с внешним миром очень ограниченны. Дни рождения, свадьбы, поминки. Редко – в кино. И никакого общения с другими людьми. Нет, она говорила, раза три ездили к родителям мужа. Пять часов езды на машине. – Бабирханов, уставившись в одну точку, закурил. – Характер? Очень тяжелый. Гордая, своенравная. Я отвлекаюсь. Стоп! «Два человека, которые хотят жениться на ней хоть сейчас». Жениться на вдове с двумя детьми? На вдове с двумя детьми. И я их обоих знаю. Нет, она не может хвастать. Уверен. Следовательно, она не сможет выйти замуж не по любви. Стоп, стоп! Материальное положение? Не зависит ни от кого. Получает пенсию за погибшего мужа. Здорово помогают братья. Любят ее. Единственная сестра. Значит, я, как материальный источник, отпадаю, тем более, что она знает, какова моя зарплата или догадывается, что она невелика. Идем дальше. Погиб муж. Отчего? Ах, да! Пьяный сел за руль и врезался в «Камаз». Трагедия, горе. Постепенное привыкание к жизни без мужа. Распорядок дня в общем все тот же. Опекают братья, не дают ей унывать, помогают чем могут. Значит, следует выяснить – любит ли она по-настоящему. Хотя, такая, как она, не может и не должна знать другой, ненастоящей любви. Такая может полюбить раз и навсегда.

– Добрый вечер, доктор.

Врач обернулся.

Перед ним стояла соседка Гюля.

– Добрый вечер.

– Можно, я сяду? – И не дождавшись ответа, уселась рядом. – Что-то Лалы вашей не видно. Болеет, что ли?

– У нее мама болеет, а она присматривает за ней.

– А-а-а… А я слышала, что вы разошлись.

– Наверное от женихов, которым морочили голову, – в тон ответил Бабирханов.

Гюля обиженно надула губки.

– Почему вы грубите?

– А чего вы мне в душу лезете?

– А, может, мы хотели вас помирить?

– Мне адвокаты не нужны. Извольте не беспокоиться. Простите, а не ваш ли это муж, вон там, на балконе, машет рукой? Видите?

– Иду, иду. – Гюля встала. – А вы, доктор, старайтесь видеть во мне доброжелателя. Характер-то ой-ой-ой, – многозначительно добавила она и торопливо зашагала к мужу.

Что за проклятый дом, подумал Бабирханов, здесь чихнешь, а там желают здоровья.

Откуда-то сбоку вынырнула, тяжело дыша, тетя Полина, возвращавшаяся, по-видимому, с рынка. Она поставила накупленное на скамейку, после чего уселась сама.

– Вам помочь, тетя Полина?

– Спасибо. Передохну и поднимусь. А ты чего здесь сидишь?

– Ключи потерял. Вот и жду отца.

– Пойдем к нам.

– Спасибо. Посижу подышу чистым воздухом.

Тетя Полина с подозрением покосилась на него.

– А он не вреден, этот чистый воздух?

– Смотря какой организм.

Неодобрительно покачав головой, тетя Полина начала нотацию.

– Не наделал бы ты глупостей. Я тебе, как мать, говорю – одумайся. Думаешь, не понимаю? Я все замечаю. И не только я. Все замечают.

– Что замечают?

– Глаз не сводишь с ее балкона. А у нее братья – настоящие азербайджанцы.

– А я, по-вашему, синтетический?

– Ну, ты с образованием, культурный. А они…

Бабирханов недовольно перебил ее.

– Выходит, понятие чести свойственно только необразованным, некультурным?

– Да ты к словам-то не придирайся. Оставь ее. Приведи семью. У тебя такая дочь.

– Дочку я люблю, – не сразу ответил Бабирханов. Затем резко повернулся к ней. – Тетя Полина, прошу вас, в своей семье я разберусь сам. Всем доброжелателям, и вам в том числе, большое спасибо. Договорились?

Тетя Полина встала.

– Ну, как знаешь. Хотела как лучше…

– Спасибо, – перебил он ее, – большое спасибо.

– Конечно, она симпатичная, хорошенькая, честная. Но ведь у тебя семья. – Она неожиданно подалась вперед, к нему и тише добавила. – Был бы с умом и потихоньку бы все наладил. И волки сыты, и овцы целы. Ну, я пошла.

Неожиданно, откуда ни возьмись, перед Бабирхановым вдруг вырос второй брат Эсмиры.

Вид у него был самодовольный, наглый. Прищуренными от удовольствия глазами он смотрел на Бабирханова, пытаясь спровоцировать драку.

– Сукин сын, – прохрипел он, – пройдем за угол, поговорим.

В конце двора показался отец с большим арбузом в руках. Бабирханов подбежал к нему, взял ношу, и они присели.

– Не меня ждешь? – спросил отец.

– Тебя.

– Знаю. Вот твои ключи.

– Найду, папа, найду, – послушно отвечал Бабирханов, – вот увидишь, найду.

– Днем я заезжал домой, отдохнул, потом поехал на набережную. По-моему, наша бакинская набережная одна из лучших. Ты согласен?

– Согласен, папа, согласен.

Отец помолчал, украдкой наблюдая за сыном.

– Сегодня звонила Светочка, внученька моя родная…

– Да? Что она говорила?

– Просила, чтоб ты приехал и забрал их оттуда.

– Я их туда не посылал, – упрямо ответил сын.

– Не кипятись. Бог с ней, с Лалой, но Света…

Сын тронул его за рукав.

– Папа, умоляю тебя, не вмешивайся. Я умоляю тебя, слышишь? Мне и так тяжело.

– Бери такси и привези их.

– Да пойми, дорогой ты мой, я ей нужен так же, как шифоньер или пианино в доме. Не больше. Она никогда меня не любила. Ей просто нужно было более или менее удачно выйти замуж. И тут я случайно подвернулся.

– А ты? – Отец посмотрел в глаза сыну. – Ты-то любил ее?

Бабирханов промолчал.

– Не знаю. Может быть. Но потом остыл, когда стал замечать ее деловое отношение к семье. Именно деловое. Это меня оттолкнуло.

– И притянуло к Эсмире, да?

Бабирханов не выдержал. Сорвавшись с места, он быстро зашагал прочь, раздраженно приговаривая:

– Я же просил тебя, папа, я же просил тебя, папа…

Старый Бабирханов грустно покачал головой.

– Влип, влип. Весь в меня!

Обиженный на все и на всех, Бабирханов не заметил, как оказался на улице. Он шел быстро, никого вокруг не видя и не слыша. Его любимая улица – проспект Нариманова, бурлила своей жизнью. Повсюду – то там, то здесь слышались веселые голоса, шутки, смех. Вот двое парней, наперебой что-то рассказывающие миловидной девушке, громко захохотали. Девушка рассмеялась тоже, скорее, в знак солидарности. Вот взвизгнул тормозами новенький «жигуленок», из которого выскочил солидный мужчина и почти бегом направился к уже закрывающемуся гастроному. У павильона вод хныкал мальчуган, тщетно пытавшийся разжалобить свою мать.

Бабирханов внезапно остановился, поймав себя на мысли, что целенаправленно идет в никуда. Волнение не покидало его, наоборот, крепло и переходило в раздражительность. Он был зол, – не на отца, а вообще на все. Что-то мучило его, не давало покоя.

Неопределенность – состояние гнетущее. Человек привыкает ко всему – и к неожиданной радости, и к непредвиденной трагедии. К неопределенности – не может.

Он нашарил в кармане монету и позвонил из первого попавшегося ему на пути телефона-автомата.

– Ну, как ты там? – нетерпеливо спросил он, услышав до боли родной голос.

Эсмира тяжело вздохнула.

– Чего ты от меня хочешь?

– Тебя.

– Возвращайся в семью.

На миг он, растерявшись, потерял дар речи.

– Что? Что ты сказала? Повтори, – глухо простонал он.

Казалось, она была непоколебима.

– Забудь меня. Приведи жену. И не звони больше.

– С ума сошла! Что с тобой?

– Приведи жену. Я прошу тебя. Очень прошу.

– Выходит, ты меня не любила? – жестко, повысив голос, спросил он.

Эсмира промолчала, потом шумно перевела дыхание.

– Тебе не надо знать об этом.

– Что с тобой сегодня? У тебя болит что-нибудь?

– Ничего у меня не болит.

По паузе Бабирханов понял – сама не своя.

– Не узнаю себя, – сердито начало она, – я на все вдруг стала болезненно реагировать. До трех-четырех не сплю. А утром встаю с тяжелой головой.

– Сегодня же передам через кого-нибудь снотворное.

Эсмира не ответила. Бабирханов ясно слышал ее дыхание.

– Говоришь – любишь? – как-то странно спросила она.

– Больше, чем всех близких, вместе взятых.

– Обещаю тебе сдержать свое слово, если ты меня послушаешься, – тише произнесла она.

Он напрягся.

– Я внимательно слушаю мою нежность.

– После гибели мужа у меня никого не было. И видишь сам, могу и понравиться. Однако, я никого не смогла полюбить.

– Почему ты говоришь мне об этом? – сухо спросил он.

Она проигнорировала вопрос и продолжала.

– Теперь ты. Весь этот истекший год мысль о тебе не давала мне покоя. Ты понравился мне сразу, в день вашего переезда.

– И у тебя порвалась авоська, – окрылился он.

– Не перебивай. Кстати, потому я и была груба тогда с тобой. Я все время мучилась. Я приблизительно знала время возвращения с работы. Выводила детей во двор именно к этому времени. Впервые после смерти мужа я стала обращать на себя внимание. Мне становилось обидно, когда ты проходил мимо и не здоровался. Несколько раз звонила. Слушала твой голос и вешала трубку. Начала поощрять дружбу наших детей. Наконец, позвонил ты сам…

Волна неприятного предчувствия окатила его.

– Дальше.

Сделав паузу, Эсмира продолжала:

– Клянусь своими чувствами к тебе, после мужа у меня никого не было.

– Верю. Дальше.

– Теперь ты… – за год я просто постарела. Регулярно подкрашиваю седину. Теперь ты… Обещай, что исполнишь мою просьбу.

– Обещаю, – пылко воскликнул он.

– Сегодня же приведи семью, а завтра, даю тебе слово, мы встретимся… Обещаю тебе. Встретимся в первый и последний раз.

Смысл сказанного дошел до него не сразу. Земля, казалось, ушла из-под ног. Нахлынувшая ярость не смогла воплотиться в словах. Едва успев «ах, вот оно что», он в бешенстве швырнул трубку.

Пациент, высокий моложавый мужчина средних лет, наконец встал и протянул руку.

– Спасибо вам, доктор. Даже не представляете, как я измучен этой болезнью.

– Я же вам говорил – все пройдет. Это – испытанный метод. Вначале я хотел вас отправить к хирургу, но затем передумал. Да, кстати. На первое время воздержитесь от соленого, острого, спиртного. Почаще бывайте на свежем воздухе.

Мужчина, пожав руку доктору, как-то смущенно проговорил:

– Даже не знаю, как мне вас отблагодарить. Еще раз спасибо.

– Будьте здоровы. – Бабирханов сел на место и занялся журналом регистрации.

Вся сияя, после пациента в кабинет впорхнула завотделением.

– Добрый день!

– Здравствуйте.

– Как вы себя чувствуете? – вопрос заведующей был явно с намеком.

Бабирханов удивился. С чего это она, подумал он.

– Я? Как обычно.

– Вы не пострадали от грабителей?

– А-а-а… Вот вы о чем. А я и забыл о них.

– Зато мы все помним. Так что они унесли? – полюбопытствовала она.

Поймав ее игривый тон, он решил ответить тем же.

– Даже не представляете. Самое дорогое.

Заведующая сделала испуганное лицо.

– Что вы говорите? И что именно?

– Надежность нашего коллектива.

Медсестра, все это время пришивавшая пуговицы на новенький халат, прыснула.

– Ну и шутник. – Заведующая облегченно вздохнула, давая понять, что ей небезразлична была эта история.

– Наш доктор так врезал одному… Еле поплелся. Такой сам отнимет, не то что отдаст.

В дверь заглянул больной.

– Я к вам, доктор.

– На сегодня уже все, – оторвавшись от журнала, произнес Бабирханов. – Завтра во второй половине дня – пожалуйста.

Медсестра, поймав взгляд заведующей, кивком указала на Бабирханова.

– Это тот, с перитонитом? – Она уже кончила шить и теперь пристально разглядывала свое изделие.

– Да, – не отрываясь от дела, неохотно ответил Бабирханов, – с того света вернулся.

– Помню, помню. А говорил, что у него грыжа.

Врач кончил писать, отложил ручку, с удовольствием потянулся.

– Так ему вдолбили. Грыжа. При грыже не бывает высокой температуры. Мой диагноз подтвердился – острый приступ. Аппендикс. Однако наш рабочий день уже кончился. – Он глянул на заведующую. – Если я вам не нужен, разрешите откланяться.

Завотделением важно и несколько торжественно улыбалась.

– Вы мне очень нужны. А вы, – она перевела взгляд на медсестру, – можете быть свободны.

– Тогда я пошла, – спохватилась медсестра. Наскоро собравшись, поспешила к выходу. – До завтра.

– Счастливо. – Бабирханов прикрыл за ней дверь и подсел к заведующей.

– Доктор, – начала она неуверенно, – у меня к вам просьба.

– Пожалуйста.

Она испытующе посмотрела ему в глаза. Чувствовалось, завотделением готовилась к этой беседе, волновалась.

– Не могли бы вы попросить вашего родича помочь мне в решении одного очень важного для меня вопроса?

– Какого родича? – удивился Бабирханов.

Завотделением несколько помедлила, затем выпалила одним духом.

– Ну, того, что работает в Совмине.

– А у меня там нет никаких родственников, – просто ответил он.

– Как же, – занервничала женщина, – не увиливайте, доктор. А тот, ваш однофамилец?

– Так это ж просто однофамилец.

Она приняла его ответ как шутку, настроилась на такую же волну и пригрозила пальцем.

– Э, нет, – протянула она, – не отказывайтесь. Я уверена, что это ваш родственник.

Бабирханов, чувствуя напряжение своей заведующей, неожиданно рассмеялся.

– Да нет же, честное слово, нет. Поверьте мне!

– Ну, как хотите. Не хотите, не помогайте. – Неприкрытая досада начала брать верх. – А я, между прочим, все время выгораживаю вас перед главврачом. Он настаивает на товарищеском суде.

– Ну и пусть, – безразлично ответил Бабирханов, – надеюсь, не расстреляют.

Заведующая поднялась.

– Такой пустяковый вопрос для него, – обиженно проговорила она, – один звонок – и все в порядке.

Бабирханов тоже встал.

– Я же сказал вам – никакой он не родственник.

Она сердито развела руками.

– Ах, оставьте, ради аллаха. Не принимайте меня за такую наивную. А жаль, – она многозначительно окинула его взглядом и демонстративно гордо вышла, хлопнув за собой дверью.

«Мне еще родственников высокопоставленных не хватает для полного счастья, – раздраженно подумал он, снимая халат, – дармоедов именитых». Он подошел к умывальнику, вымыл руки, затем, вернувшись к столу, удобнее устроился и подвинул к себе телефон.

Номер не отвечал. Бабирханов удивился. Куда она могла деться? Почти не выходит из дому.

Бабирханов заметно разволновался.

Он снова нетерпеливо набрал номер.

– Что ты так долго не подходила? – недовольно спросил он, когда Эсмира наконец подняла трубку.

– Я только что вошла в квартиру.

По учащенному дыханию нетрудно было догадаться в истинности сказанного.

– И где была? – хмуро спросил он.

– Ездила в городское бюро по обмену жилплощади.

– Зачем?

Несколько помедлив, Эсмира решилась.

– Так надо было. А ты принял мое условие?

Он начинал терять терпение.

– Зачем ты ездила в бюро?

– Там работает человек, которого я давно люблю, – с готовностью ответила она.

Бабирханов осекся и долго молчал.

– И ты с ним встречаешься? – дрогнувшим голосом спросил он.

Пощады не было.

– Думаю, тебе не следует знать об этом.

Стиснув зубы в бессильной злобе, он жестче повторил свой вопрос.

– Я тебя спрашиваю, встречаешься или нет?

Выждав небольшую паузу, Эсмира ответила:

– Не хотела тебя огорчать, но ты вынудил. Да. И уже давно.

В комнате все закружилось – стол, ширма, кушетка, раковина. Почва, став мягкой под ногами, превратилась в болото, скорее в пропасть, в которую начался стремительный спуск.