Текст книги "Одиночество вдвоем"
Автор книги: Бахыш Бабаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Светка умчалась. Лала подняла трубку телефона и набрала номер.
– Эсмира? Это Лала… Да, Лала, его жена…
Они уже минут тридцать ожидали заведующего отделением. Сегодня, как сообщила мама, завотделением, он же лечащий врач Маила, скажет наконец свое последнее слово о состоянии больного. Им, Бабирханову и маме, не повезло – перед их приходом началась «пятиминутка», которая длится уже более получаса. Томясь от безделья, Бабирханов положил тяжелую мамину сумку на кресло, в котором сидел, и подошел к стенгазете. «Коллектив городской психоневрологической больницы…» – прочитал он и усмехнулся. «…Принял социалистические обязательства…» Молодцы, – подумал Бабирханов. – Он прошел дальше, где на транспаранте, обтянутом красным сукном, висели портреты членов Политбюро. Бабирханов остановился перед портретами и долго не мог оторваться от них.
– Скоро они там? – недовольно спросила мама. Вид у нее был усталый, утомленный, хотя она старалась казаться бодрой.
– Не знаю, – пожал плечами Бабирханов и тут же заметил, что из приемной главврача высыпал медперсонал. – Кажется, уже.
Мама засуетилась, привстала, хотела было поднять сумку, но сын жестом остановил ее.
– Не спеши, – сказал он, – пусть пройдет к себе.
Молодой и серьезный врач принял их не очень доброжелательно.
– Вы по какому вопросу? – обратился он к матери.
– Вы сами велели зайти к вам через месяц, вот потому мы и здесь.
Некоторое время врач молчал, силясь угадать, кто они и зачем пришли. Затем его осенило.
– A-а, у вас здесь больной лежит? Фамилия? – спросил он маму, стараясь не глядеть на него.
– Бабирханов.
– Маил, что ли?
– Он, он.
– Ну, так бы сразу и сказали. А то пришли, сидите, молчите. Я же не могу вас всех упомнить, – недовольно проворчал он.
– Как его состояние? – не удержалась мама.
– Состояние, к сожалению, не обнадеживающее. Когда впервые вы показали его врачу?
– Года четыре назад.
– Вот видите, – начал он, – четыре года, а сюда он попал год назад. Три предыдущих года ушли на углубление депрессии. Шизофрения упрочилась и довела до дефективного состояния. Какими препаратами вы лечили его дома?
– Не помню названия, но могу найти, дома где-то записано…
– Не стоит утруждать себя, – прервал ее врач. – Я лечу другим способом.
– Каким? – спросил Бабирханов.
Врач развел руками – мол, так просто не объяснить.
– Доктор, а он сможет вернуться к нормальному образу жизни, хотя я прекрасно понимаю, что шизофрения не вылечивается, – спросил Бабирханов.
– Вот именно, – согласился доктор, – шизофрения не вылечивается, шизофрения только заглушается. И чем больше мы ее заглушим, тем лучше для нас и для больного.
– А потом? – спросила мать.
– А потом – все сначала.
– Значит, он регулярно будет у вас лечиться?
– Выходит так.
Женщина на некоторое время лишилась дара речи. Маил обречен до конца своей жизни!
– А если в Москву? – упавшим голосом спросила она.
– Хоть в Нью-Йорк. Методы и результаты будут те же.
– Спасибо. Вы очень гуманны, – Бабирханов отвернулся и, достав носовой платок, незаметно утер набежавшие слезы.
Врач сконфузился, заерзал на месте. Мама, не в силах управлять собой, встала.
Всю дорогу до дома они молчали. Потрясение было велико. Оба, мать и сын, медики по образованию, верили до сегодняшнего дня в лучшее, хотя каждый в отдельности отлично сознавал – болезнь безнадежна. Тем не менее надеялись. Питались иллюзиями, которых в суровой действительности нет. Есть жесткий факт – сын и брат заживо перечеркнут жизнью, отвержен ею. Это больнее, чем смерть.
Человек – удивительное создание. Порой он может совершить невозможное, порой не может даже то, что подвластно каждому. Единственное, что не покидает человека никогда, это надежда. Все живут надеждами. Каждый – своей. Доброй или злой. Высокой или низменной, но надеждой. Она, эта надежда, спасает в самые трудные минуты, помогает. Отнять ее у человека это все равно, что лишить его кислорода. С фактом утери надежды никто мириться не в силах.
Мать и сын поднялись на третий этаж. Как только открылась входная дверь, Бабирханов ощутил острый запах валокордина, растворившийся и устоявшийся по всей квартире. Он вопросительно глянул на мать.
– Утром легонько прихватило, – поняла она.
Сын переобулся и прошел в гостиную. Мать по многолетней привычке уселась на диване, поджав под себя больные ноги.
– Не убивайся, мам. Переживаниями не поможешь. Сгубишь только себя. А нам с тобой нужны силы. У нас двое таких.
Мать не ответила. Уставившись в одну точку, она о чем-то думала, глаза ее блестели. Присмотревшись, Бабирханов заметил слезы.
– Ты помнишь дворничиху Шуру, у которой было четверо детей – Витя, Лида, Борис и Тома? – спросил он, словно не замечая состояния матери.
Она не ответила.
– Так вот, – подвел он уверенно резюме, – там нормальный был один только Борис. – Он так говорил, словно открывал Америку, словно мама об этом не знала.
– Сама виновата, это я погубила твоего брата, – горько сказала она. – Я и твой отец. Это он вынуждал меня избавиться от третьего ребенка. Приносил какую-то гадость, чтобы я пила. Однако ребенок родился. И родился здоровым, крепким, красивым. Вероятно, те лекарства дали свои плоды теперь. Какая же я несчастная! Я должна умереть! – крикнула она, с силой ударив себя в грудь.
Сын испуганно подскочил к матери.
– О чем ты, мама? При чем здесь ты? Все не так, как ты думаешь. Ты вообще привыкла брать на себя все беды, которые обрушились на кого-то. Возьми себя в руки. О чем ты говоришь? Ну, ладно, – он решил перейти в контрнаступление, повысив тон, – допустим ты виновата. Допустим. Но как ты могла знать тогда, что будет теперь? Следовательно, не могла. А раз не могла, значит, не виновата. Кроме того, никто никогда не может гарантировать здоровья будущему ребенку.
– И все же я виновата, – горько прошептала она, – мне надо было быть всегда начеку. Не уследила…
Она уже немного успокоилась и теперь сидела, откинувшись на спинку дивана и раскинув руки.
Сын промолчал. Затем решил чем-нибудь заняться. Он включил телевизор. Полилась народная азербайджанская мелодия. Не глядя на мать, он, насвистывая вполголоса, прошел на кухню и поставил чайник. Открыл холодильник. Куры, которых он принес сюда два дня назад, так и лежали в морозильнике нетронутыми. Стараясь не шуметь, положил одну из них в холодную воду. Минут через двадцать он подал матери свежезаваренный чай, который она выпила не без удовольствия. Попросила еще. Сын принес второй стакан.
Потом Бабирханов с матерью поужинали. Настроение у обоих заметно поднялось. Попив еще чаю, мама прилегла.
– Как твои семейные дела? – вдруг спросила она.
– Все так же, – недовольно ответил он, чувствуя, что сейчас начнутся расспросы.
– Не думаешь ехать за ними?
– Пока нет.
– Из-за той женщины? – она укоризненно покачала головой.
– Не знаю.
– Подумай.
Он уже думал об этом. И думал не раз. Почему-то он был уверен, что Эсмира разыграла его тогда, что у нее нет никакого любовника в бюро по обмену. Тем не менее это его задевало за живое. Пылкая любовь и страшная ненависть вели в нем междоусобную борьбу. Не любит, рассуждал он. Побаловалась легким флиртом и решила поставить точку. А на самом деле встречается с кем-то. А почему я ей был нужен, задал себе он вопрос и сам же ответил – просто так. Ведь любой женщине приятны объяснения в любви, даже если она безразлична к ним – большинство женщин тщеславны, а уж эта – особенно.
Он встал.
– Ну, я пойду, мам.
Женщина, не глядя на него, тихо произнесла.
– Я ни к чему тебя не принуждаю. Ты у меня единственный из детей. Поступай, как знаешь. Лишь бы тебе было хорошо.
Весь следующий день ломал себе голову над поисками единственно правильного решения. Чувства к Эсмире, несмотря на вызванную ею ревность, казалось, были несокрушимы. Он стремился к ней, не думая ни о дочери, ни о своей семье вообще. Несколько раз порывался позвонить, поддавшись минутному порыву.
Подходил к концу рабочий день. Медсестра, куда-то исчезнувшая на полчаса, вернулась, готовая уйти уже насовсем.
– Доктор, если вы разрешите, я уйду. Сегодня четверг, мне надо быть на поминках.
Он невидяще посмотрел на нее и машинально кивнул.
Оставшись один, Бабирханов закурил. Наблюдая за сизыми облачками дыма, он напряженно размышлял.
Мама и отец давно разведены. Живут врозь. Сестра и брат безнадежно больны, он один является связующим звеном между родителями, между братом и сестрой. Отец немощен, в любую минуту может случиться непоправимое. Мама сердечница, вдобавок страдает полиартритом. За всеми нужно уследить, всем надо протянуть руку помощи. Эсмира? Эсмира, Эсмира… – Даже не раздавшийся звук ее имени причинил ему щемящую боль. Я тебя люблю, люблю всем сердцем, но что значит любовник?! Ах, любовник? Ну и катись к нему, а у меня своих забот по горло.
Вновь и вновь, уже в который раз он представил себе ее лицо. Круглое, с правильными и мелкими чертами лицо, миндалевидные глаза, чрезмерно накрашенные. Недавно осветленные волосы сделали ее блондинкой и какой-то искусственной, не натуральной Эсмирой. Но все же Эсмирой, которую он любил и без которой не мыслил и дня существования. А она… А она – «любовник»…
Зазвонил телефон. Бабирханов моментально снял трубку.
– Алло… алло, – нетерпеливо повторил он, – алло.
В трубке молчали, затем послышался глубокий вздох, в следующую минуту – отбойные гудки.
«Она! – у него тревожно екнуло сердце. – Она. Больше просто некому. Просит, чтоб я позвонил. А заговорить самой не хватает смелости. Выходит, любовник просто розыгрыш?»
Он быстро снял трубку телефона, набрал номер.
– Это ты сейчас звонила? – глухо спросил он, услышав дорогой ему голос.
– Нет, не я, – отвечала она.
– Как твой любовник?
– А тебе-то что?
– Не груби. Если ему хорошо, значит, и тебе хорошо. Если ему плохо, значит, и тебе плохо. А я не хочу, чтоб тебе было плохо.
Она ответила не сразу.
– Трогательное сочувствие. Даже слезы умиления наворачиваются.
– Потому что люблю тебя, – не удержался Бабирханов.
– Отстань от меня. Зато я тебя не люблю. Его люблю.
Он нервно усмехнулся.
– Перестань, – еле сдерживая себя, вымолвил он. – Я не верю. Мне кажется, ты хочешь спровоцировать во мне ненависть к себе.
– Это уже твое дело, – равнодушие, казалось, било через край. – Пошутили и хватит. Больше не звони. Не отнимай у меня времени.
Бабирханов промолчал, не зная, что ответить. Молчала и она. Наконец он решился.
– Эсмира, в последнее время я вообще не могу работать. Если так дальше пойдет, меня могут уволить. Да еще выговор этот. И все из-за тебя. Ты всегда передо мной.
Она беспечно рассмеялась.
– Признайся, – заорал он, – что пошутила.
– Насчет чего? – хохотала она.
– Насчет любовника.
– Какие тут шутки… – Она запнулась. – Тут…
– Что? – нетерпеливо спросил он. – Говори, черт подери.
Немного помявшись, она твердо заявила.
– Я даже хотела попросить тебя об одной услуге.
– О чем речь? Сделаю все – и возможное и невозможное.
– Даже не знаю, – опять замялась она, – неудобно как-то…
– Да говори же, – насторожился он.
Эсмира выдержала длинную паузу, затем выговорила скороговоркой.
– Нет, не стоит. Попрошу приятельницу. У нее есть знакомый гинеколог.
– Гинеколог? – не понял Бабирханов. – Зачем тебе он?
Эсмира снова разразилась хохотом. Насмеявшись вволю, она серьезно продолжала.
– Какой же ты тупой… У меня есть двое, третий не нужен. Понимаешь? Абсолютно не нужен. Потом ты привел семью. А я тебе обещала…
– Никого я не приводил, – перебил он ее. – Можешь спать со своим любовником спокойно.
Она перешла на игривый тон.
– А ты не хочешь поужинать со мной у меня?
Бабирханов промолчал, затем вдруг резко заговорил.
– Я плюю на тебя. Из-за тебя я получил выговор. Из-за тебя ушел из дома мой отец. Из-за тебя я подаю на развод. В свое оправдание я привожу какие-то дурацкие доводы. За истекший год я отчужденно стал относиться к моим больным брату и сестре, тогда как я просто обязан опекать их. И пока я живу, клянусь тебе, я никогда об этом теперь не забуду. И никакая женщина не сможет сбить меня с пути. Теперь о жене. Я старался из мухи сделать слона, чтобы избавиться от нее и прийти к тебе. А ведь она порядочный человек. У меня болит сердце из-за того, что она порядочная. Мне совестно. Мне иногда даже становилось страшно. Но когда я вспоминал тебя, я делался каменным. Потому что… потому что любил тебя…
– Любил? – весело переспросила она. – А теперь не любишь?
Бабирханов тяжело вздохнул. Не женщина – магнит.
– Не знаю. Но была бы рядом, разорвал на части.
– Не стоит убиваться. Ты мне тоже нравился. Скорее заинтересовал. Но у меня есть человек.
– Дай бог ему силы, а тебе ума. И прощай… – Он швырнул трубку, отчего аппарат чуть не разбился вдребезги.
Сентябрьское солнце неярко светит, излучая тоску по прошедшему лету. Наступает пора грусти, нежная, неповторимая пора.
Еще не тронута позолотой зелень листвы, но под дуновениями редкого ветра она печально шуршит, точно вздыхает, как женщина перед разлукой:
Вступает в свои права еще одна осень бренного мира.
Два грузчика выносили мебель, коробки с упакованной посудой, чемоданы, узелки и аккуратно размешали в крытой грузовой машине.
– Я устал, – тяжело дыша, проговорил первый. Он бережно втащил спинки кровати в кузов машины, затем присел на корточки. Капли пота застилали ему глаза, он то и дело смахивал их рукавом. Отдышавшись малость, он жестом подозвал второго и кивком указал на место возле себя. Тот неохотно подошел и прислонился к машине.
– А где этот дармоед? – сердито спросил первый. – Ему что, деньги не нужны?
– А черт его знает… Он шофер. Хозяйка обещала ему тридцать.
Первый промолчал. Он ненавидел шофера, с которым уже три года работал. Ненавидел за то, что шофер не помогает, а получает почти столько же.
– А ты узнал ее? – спросил он.
– Хозяйку? Что-то знакомое лицо. Где-то я ее видел, – безразлично сплюнув, отвечал второй.
– А я узнал сразу. Примерно год назад мы выгружали здесь пожитки одного врача. Он, если мне не изменяет память, кажется, переезжал по обмену. Ну, такой, невысокий, плотный…
– Лысый? – поднял брови второй.
– Не помню. По-моему, с волосами, – нерешительно проговорил тот.
– С волосами не помню.
– Да вспомнишь ты, – убежденно продолжал первый. – И как раз, когда мы выгружались, проходила вот эта самая наша хозяйка. У нее пакет порвался, а врач тот стал ей помогать. Собирал там лук, картошку. Ну! – он вопросительно глянул на товарища.
– A-а… – протянул второй, – это тот, который сказал – пью редко, но метко. И залпом стакан водки… Помню, выпил и не закусил.
– Во-во… Беспокойный такой. На балкон все выходил.
– Ну и память у тебя, – поразился второй.
– А хозяйку эту я сразу узнал, – мечтательно протянул первый, – та самая. Очень нежная.
– Ладно, ладно, – встал он, – наше дело маленькое. А она чего переезжает?
– Обменяла квартиру.
– Не понимаю. Квартира хорошая. На сколько комнат?
– Да на две.
– Какой смысл? – удивился второй грузчик. – Может, на новой площадь побольше?
– Не знаю, – задумчиво ответил тот. – Она даже не сказала, куда мы поедем. Сама улыбается, а глаза грустные.
– Ты уже и на глаза ее обратил внимание? – с явной досадой спросил он и тут же заключил: – Ну и пройдоха.
Первый грузчик вздохнул.
– Красивые глаза. Как миндаль.
Стук каблучков заставил обоих вздрогнуть. Эсмира, вся запыхавшись, увидела рассевшихся грузчиков и укоризненно покачала головой.
– А я подумала, что-то случилось.
– А вы меня не узнали, хозяюшка? – спросил грузчик помоложе.
– Нет.
Мужчина встал и подошел к Эсмире.
– В прошлом году мы тут выгружали вещи вашего соседа. Тоже по обмену. Врач, симпатичная такая жена и дочка. И старик с ними.
– Не помню, – хмуро ответила Эсмира.
– И у вас порвался пакет, – не унимался тот.
– Не помню. Если можно, давайте быстрее. Дети у бабушки. Ждут не дождутся.
– А вот та самая хозяйка.
К ним торопливыми шагами подходила Лала. Что-то неестественное было в ней, хоть и выглядела она какой-то сосредоточенной. Так, по крайней мере, показалось Эсмире.
– Здравствуй, – Лала тронула Эсмиру за рукав, – спасибо тебе.
Грузчики ушли в дом.
Эсмира молчала. Глядя прямо перед собой, она ничего не видела. Даже эту женщину, из-за которой решилась расстаться с родными для нее местами. Здесь она родилась, здесь она выросла, здесь к ней пришла настоящая любовь.
Обе молчали. Обе люто ненавидели друг друга, но не признавались себе в этом. Соперницы… Одна в выигрыше, другая в проигрыше. Впрочем, Эсмире казалось, что в проигрыше она. Лала думала иначе. Была убеждена – выиграла Эсмира. Ведь он любит ее. А это главное. Но меры предосторожности сохранения семьи ею были приняты. Насколько они эффективны – покажет будущее.
– Как-нибудь скажи ему, – сухо, не глядя, начала Эсмира, – что я все наврала.
– Скажу, обязательно скажу. Ты высоконравственная женщина.
– Не стоит. Я выполнила свой чисто человеческий долг.
– Откровенно говоря, я думала о тебе иначе, – призналась Лала. – Он был прав. Ты благороднее меня.
Эсмира сделала шаг в сторону и, посмотрев на Лалу, неожиданно начала:
– В свое время я, не задумываясь, вышла замуж. Не осознала, люблю или не люблю. Скорее, не любила, мир праху его. Потом дети. Стала как-то привыкать. После гибели мужа вообще ни на кого не обращала внимания.
– Понимаю, – участливо вымолвила Лала.
– Переехали вы, и я изменилась.
– Понимаю, Эсмира, – с состраданьем ответила Лала. – Но ты меня прости.
– Я полюбила его всем сердцем, – тихо и твердо продолжала Эсмира. – Он очень тонкий, все понимающий. Он, ни разу со мной не встречавшийся, всю меня рассказал мне.
– Все врачи в какой-то степени психологи, – смягчила обиду Лала.
– Не все, – резко перебила ее Эсмира. – До сих пор меня никто не понимал так верно, как он. Окружающие полагали, что я просто дикарка, грубиянка. Мне тридцать два года. Он первый, кто так сильно потряс меня.
Лала стояла перед Эсмирой, молча разглядывала ее. Надо было что-то сказать, чем-то утешить.
– Ты такая хорошая, – не сразу нашлась она, – ты еще найдешь свое счастье.
– Не думаю, – вздохнула Эсмира. – До сих пор никто меня так не тревожил. Мне стало жаль тебя, твою дочь. И самой как-то совестно. Отбиваю чужого мужа.
– Эсмира, – взмолилась Лала, – прошу тебя, верни его.
– Ты же видишь, я переезжаю. Через час сюда приедут новые соседи. Я просила их на первых порах умалчивать о старом адресе. Тебе этого мало? Пройдет время, – добавила она после небольшой паузы, – и все встанет на свои места. Время лечит все. Мне вот только будет больнее. Он стал меня ненавидеть. Вчера прошел мимо и даже в мою сторону не посмотрел. Обидно, очень обидно.
– Я расскажу, – пообещала Лала, зная наперед, что никогда не сделает этого. – Только не сегодня. Как-нибудь потом. Ты ради меня покидаешь родные места.
– И ради себя тоже. Все равно я не хотела здесь жить. Видеть вас вместе – это пытка.
– Понимаю, – Лала сделала попытку поцеловать Эсмиру, но та ловко успела увернуться. – Всего тебе хорошего, – бросила она на прощание и заторопилась домой.
Эсмира достала носовой платок и кончиком утерла размывшуюся тушь. Подбежала Светочка и, подняв укатившийся мячик, подошла к Эсмире.
– Вы уезжаете, тетя Эсмира?
– Да.
– А когда приедете? – допытывалась девочка.
– Не знаю, ласточка. – Она протянула лекарство. – На, возьми. И скажи папе, что лекарство мне не помогло. Не забудешь?
– Нет, тетя Эсмира, – бойко ответила малышка. – Лекарство тебе не помогло. Так и передам. Не забуду.
– Ну иди, деточка. Иди, моя хорошая.
Чем-то явно расстроенный к Эсмире подошел грузчик. Тот, что помоложе.
– Хозяюшка, – извиняющимся тоном начал он, – вы уж нас извините…
– Что там еще стряслось?
– Зеркало ваше, в шкафу, слабо держалось. Мы подняли шкаф, а оно ударилось там же, в шкафу, и разбилось.
Эсмира безразлично взмахнула рукой.
– Страшно, когда сердце разбивается. А зеркало так, мелочь.
– Вы настолько же благородны, насколько красивы, – не удержался от восхищения тот.
– Зато вы медлительны и неуместно сентиментальны. Надо спешить.
Грузчик сразу же исчез. Эсмира осмотрела машину, кузов и, пересчитав условно обозначенное количество мест, хотела вернуться домой, как вдруг заметила Бабирханова, попытавшегося скрыться от нее.
– Сосед, одну минуту, – громко остановила она его.
Бабирханов остановился и удивленно глянул на нее.
– Очень смело. Ты ведь боялась разговаривать со мной во дворе. И вообще – какие теперь могут быть разговоры?
Он сделал попытку уйти, но она задержала его.
– Подожди. Я хотела сказать тебе, что ты…
– А я не хочу тебя слушать, – перебил он ее.
– Постарайся понять меня правильно…
– И понимать тебя не хочу, – снова перебил он. – Правильней поймет тебя он.
Она с опаской огляделась по сторонам. – Не ори, соседи услышат.
– Пускай слышат, – упрямо продолжал он. – Я никого не боюсь. Хочешь, закричу на весь двор, что любил тебя?
– Любил? – грустно переспросила Эсмира.
– Никому до этого не должно быть дела. Но топтать достоинство не дам!
Наконец показались грузчики, притащившие тот самый шкаф с разбитым зеркалом. Стараясь не поцарапать торцевые стороны, они осторожно втянули его в кузов, после чего с удовлетворением отрапортовали Эсмире:
– Хозяюшка, мы готовы.
– Хорошо. Идите, я сейчас.
– Кто это? Кто они? – спросил Бабирханов, глядя им вслед.
– Грузчики.
– Что они тут делают?
– Я обменяла квартиру.
– Ты?
– Я.
– И куда переезжаешь?
– А тебе не все равно? Все равно ты меня уже ненавидишь.
Бабирханов ожидал чего угодно, но только не переезда.
– Ты с ума сошла?! – все еще не веря, вскричал он. – Куда ты переезжаешь? Я же не смогу без тебя…
Вопреки своей сдержанности Эсмира горько заплакала.
– Должен, – сквозь слезы проговорила она, – дорогой ты мой. Должен, как должна и я.
– Так ты меня обманула? – глухо, чужим голосом спросил он.
– В чем, мой милый?
Бабирханов взвыл от внезапно охватившей его догадки.
– Любовник, насчет третьего ребенка?
Она тихо плакала.
– Да или нет? – грозно переспросил он.
– Какой ты глупый. Любовник… У меня только один любимый, который не мой.
– Кто? – нетерпеливо спросил Бабирханов.
– Мой милый врач. Врач, но не мой.
Послышался сигнал машины.
– Прощай, – сказала Эсмира. – И поцелуй меня. В первый и последний раз. Поцелуй.
– Во дворе, при соседях? – не соображая, спросил он.
– Плевать. Скорее.
Она первая обняла его и припала к губам.
– Подожди, – крикнул он, когда она, резко оторвавшись от него, подбежала к машине и вскочила на подножку. – Подожди, – воскликнул он, когда машина, тронув с места, осторожно выехала со двора, где под осенним солнцем все еще грелись пенсионеры и резвилась детвора.
БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
Рассказ
Обозленный, он выскочил на Пушкинскую площадь, пристально осмотрелся. Ее нигде не было. Как в воду канула. «Проклятье, – подумал он, – обвела, как мальчишку. Ужин на двадцать три рубля – и ее нет». Пройдя несколько раз взад-вперед, он вновь остановился. Искать было бесполезно. Девчонка, пообещавшая ночь, исчезла.
Нестерпимо хотелось пить. Во рту пересохло от напряжения и водки, выпитой в «Арагви» с девушкой, которая сама напросилась за его стол. Дальше, как обычно. Танцы, угощение, обещание и… исчезновение. Студент в ярости не находил себе места. Сказала бы сразу, думал он, что мне просто хочется гульнуть и все. И ничего более. Без обещаний, которые разожгли душу, и он никак теперь не может успокоиться. А успокоиться надо.
Надо! Он пересек площадь и выпил стакан газированной воды. Холодная влага придала ему оптимизма и уверенности. Глянул на часы. Половина двенадцатого. Подошел к телефону-автомату, набрал номер старой знакомой. Ждал долго, но к телефону никто не подходил. Вероятно, у матери, подумал он, и повесил трубку. Выпил газировки еще. Замутненное сознание мало-помалу начало проясняться.
У магазина «Наташа» остановился двадцатый троллейбус, почти пустой. Из него выскочила молодая женщина и почти бегом устремилась вниз по Большой Бронной.
А ничего, – мельком оглядев ее изрядно поношенные джинсы, подумал он и поспешил за ней. Приближаясь, студент не без удовольствия заметил, что эти поношенные джинсы плотно облегали довольно соблазнительную фигуру. Женщина, почувствовав преследование, ускорила шаг, но он окликнул ее довольно громко и отчетливо.
– Можно вас?
Она остановилась.
– Почему вы бежите?
– Поздно уже, – искренне ответила она, окинув его оценивающим взглядом.
– А я думал, вас преследуют или же спешите кормить малыша, – обрадовался он с замирающим сердцем.
– Я не замужем, – выдавила она надежду.
– Прекрасно, – безумствовал он в предвкушении неожиданно подвернувшейся удачи. – Меня зовут Алик.
– А меня Таня, – ответила она и подозрительно спросила: – А вы что, специально вышли познакомиться?
– Ну, что вы. Сегодня я немного выпил, настроение отличное. И этот майский вечер, знаете, мне кажется каким-то романтическим, что-то загадочно обещающим. Вы не находите?
Она вновь заулыбалась.
– Я тоже пила сегодня, – призналась женщина, не отстраняясь от прикосновения.
– И что вы пили? Интересно.
– Немного вина, бутылку пива и чуточку коньяка.
– Любопытно, любопытно. А почему вы, собственно, одна, без провожатых?
Она громко рассмеялась, весело скользнула по нему взглядом и вдруг остановилась.
– Слушай, – перешла она на «ты», – у тебя есть что курить?
Студент достал пачку «столичных» и протянул ей.
– О-о! – восхищенно протянула она, – «столичные». Давай закурим. Нет, стой, присядем на Тверском бульваре.
– А тебя не ждут? – с опаской спросил он, боясь услышать положительный ответ.
– Ждали, теперь не ждут.
Он вопросительно уставился на нее.
– Кот Славка подох, – пояснила Таня.
Они закурили. Таня сидела, закинув ногу на ногу и беспрерывно затягивалась. Студент расселся широко, вскинул левую руку на спинку скамейки. Он изредка дотрагивался пальцами, словно ненароком, до плеча девушки. А она щебетала, щебетала.
– Ты что, студент?
– Студент.
– А где?
– Педагогический имени Ленина.
– A-а… Учитель, значит?
– Значит, учитель.
Она стряхнула пепел и съежилась.
– Хмель проходит, становится холодно.
Он обхватил ее плечо, привлек к себе. Она не сопротивлялась.
– Думаешь, согреюсь? – усмехнулась она.
– Ну хоть немного, – прошептал он, прижимаясь. Непонятно-приятное волнение охватило его. Туман страсти постепенно обволакивал, заглушая голос разума и смысл действий.
– А ты кто, а? – пропела она, поудобнее устраиваясь в его объятиях.
– Человек, – насмешливо сказал он, припомнив слова Горького.
– Я понимаю, – она выбросила окурок, – что не зверь. Нации какой?
– Азербайджанец.
– Вот азербайджанцев знакомых у меня не было. Были грузины, даже армянин был. Серопом звали. Ух, какой коварный…
– Ну, коварных хватает везде, и среди наших, и среди ваших.
Она еще больше придвинулась к нему, прижалась коленом.
– Как странно все устроено в мире, – романтически начала она, – еще полчаса назад я тебя не знала. А теперь вот сижу и обнимаюсь.
– Космический век, бешеные скорости. Плюс – короткая жизнь. Так что не переживай. – Правой рукой он обнял ее за талию, попытался поцеловать.
Она увернулась.
– Не надо. Я и так казнюсь. Что ты обо мне подумаешь? Ночь, встреча, объятия, поцелуи. Нет, нет. – Она хотела высвободиться, но он удержал ее.
– Сиди. И так хорошо.
– Который час, кстати?
Он глянул на часы.
– Половина первого.
Она осторожно убрала его руку и встала.
– Пошли. Я лично в отпуске, а тебе в институт. Вставай.
Студент не шелохнулся. Не выпуская руки, он притянул ее снова.
– Времени слишком много. В институт завтра не надо. И послезавтра тоже. Я на дипломе.
Она села.
– Давай покурим еще, – предложила Таня.
– Давай. И заодно обмозгуем, где достать чего-нибудь выпить.
– Если честно, я бы тоже не отказалась. Там, в компании… – она расмеялась.
– Ты что? – удивился студент.
– Ничего, так – увильнула она.
– Может, у таксиста?
Она промолчала.
– У них бывает, – настаивал он.
– Это дорого, – задумчиво произнесла она. – Ладно, достанем. Пошли. – Она встала, застегнула пуговицу.
– Куда мы идем?
Она рассмеялась. Он обнял ее за талию и так они дошли до Никитских ворот, где свернули в какой-то старинный дворик и остановились под тусклой лампочкой над первым подъездом. Она приложила указательный палец к губам.
– Тсс, – прошептала она, – слушай сюда. Поднимаемся на четвертый этаж без звука. Ты понял? Без звука, без кашля, без чиха. На цыпочках, – предупредила она и первая вошла в подъезд.
Задыхаясь от волнения и подступившей страсти, студент след в след поднялся за женщиной на четвертый этаж. Тихонечко, стараясь не громыхать ключами, она отперла дверь, впустила его. Затем провела в просторную комнату.
– Я не буду включать свет, – таинственно прошептала она. – Давай шесть рублей и жди меня.
– А это далеко? – забеспокоился он.
– Шестой этаж. Только не включай свет, ладно?
– Ладно, – согласился он и протянул деньги.
– Я мигом, – пообещала она и исчезла.
Несколько привыкнув к темноте, студент огляделся. Похоже, в этой комнате не было никакой мебели, разве что вот этот столик. То ли журнальный, то ли детский. В углу темнел диван с неубранной постелью. Он сделал шаг вперед и пожалел. Нога его ударилась о какой-то предмет. Приглядевшись, он увидел маленький транзисторный телевизор.
Студент прислушался. Она. Идет. Тяжелая входная дверь глухо закрылась, щелкнул замок два раза и через минуту к нему подошла Таня.
– Освоился? – шепнула она и подвела его к дивану. Они сели.
– Достала?
– Вот. – Она протянула бутылку «Экстры».
– Молодец, – похвалил он и привлек ее к себе. Жадно поцеловал в губы.
Она не сопротивлялась. Обвив его шею, сдержанно отвечала на ласки, приобретавшие все более решительный характер.
– Постой, съешь ведь, – пошутила она, высвобождаясь. – Я сейчас принесу банку и стаканы. Рюмок, к сожалению, нет.
Утомившийся ожиданием заветного часа студент молча кивнул ей, не отрывая сверлящего взгляда от вновь расстегнувшейся пуговицы. Таня упорхнула на кухню, там загремела стаканами и, вероятно, открывалкой и вскоре появилась с полной тарелкой маринованных огурцов.
– Эгей, ну, поди сюда, – вполголоса позвала она его, делая какие-то знаки. Студент скорее догадался – надо придвинуть маленький столик к дивану. Он порывисто встал, сделал шаг, другой. Раздался оглушительный треск. Телефонный аппарат, стоявший на полу у дивана, жалобно взвизгнул.
– Медведь, – укоризненно бросила Таня, помогая перетаскивать стол.
Через несколько минут они сидели рядом и студент, не теряя времени, раскупорил бутылку.
– За что пьем? – кокетливо спросила Таня, вертя пальцами большой граненый стакан.
– За тебя.
– Нет. Давай за наше знакомство. Оно такое необычное, я бы даже сказала, романтическое. Подходит на улице незнакомый человек, так запросто заговаривает с посторонней женщиной. И – пожалуйста, теперь сидит с ней, в полутьме, за бутылкой. А? Так ведь не бывает, правда?
