Текст книги "Одиночество вдвоем"

Автор книги: Бахыш Бабаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Тем временем, к концу первого года учебы в институте, Маил стал вести себя несколько странно. Перед выходом из дома он подолгу задерживался у зеркала, тщательно причесываясь. Он всегда старался выглядеть аккуратным, но до такой степени… Позже стал допекать всех тем, что у него стали выпадать волосы. Сам он относился к своему такому умозаключению слишком болезненно. Пропадал аппетит, начались кратковременные пока депрессии. Появилось глубокое безразличие ко всему окружающему.

Бабирхановы забили тревогу. Лучшие невропатологи города пытались добиться желаемых результатов.

Но все было безуспешно. Маил заболел всерьез. Несколько лет Бабирхановы все же лелеяли надежду на благополучный исход. Находили новых врачей, доставали дефицитные лекарства. Маилу действительно временами становилось лучше, но только временами. Из института, естественно, он был отчислен за неуспеваемость.

Бабирханов-старший уединился вновь. Запил.

Мать была почти в трауре, не хватало душевных сил, чтобы выстоять под ударами судьбы. Замкнулась, не находила себе места ни дома, ни на работе. Казалось, солнце навсегда померкло для нее, так беспросветно было вокруг. Жизнь для нее вдруг потеряла всякий смысл, и она часто подумывала – а для чего и для кого жить?

Она, первая из медиков, поняла – Маил болен безнадежно. Она поняла, но боялась поверить в это. Ее сын, ее младший сын, Маил, которого она всю жизнь оберегала от невзгод, которым всегда и всюду гордилась, угодил в немилость судьбе. И врагу не пожелаешь такого.

После второй неудачной попытки поступить в институт Бехруз отчаялся не на шутку. На его глазах жизнь несправедливо распределяла способных и неспособных. Поступил в институт и его товарищ Алик, с которым он учился в одном классе. Особым рвением к наукам он не отличался еще в школе, но вот, на тебе – поступил. Конечно же с помощью кошелька своего отца – вымогателя и жулика с автотранспортного предприятия. Бехруз и не вспомнил бы об Алике, если бы не встретил его как-то случайно. Алик, надменно оглядев его с головы до ног, многозначительно спросил:

– Помнишь, что было написано над воротами Освенцима?

– Нет.

– Каждому – свое. Ну, привет рабочему классу. – И важно удалился.

Бехруз взлетел на третий этаж. Дома никого не было. Упал на кровать ничком, горько заплакал. Успокоившись вскоре, он впервые серьезно призадумался. Глаза его неподвижно были устремлены в одну точку.

Решение о перемене образа жизни было принято.

Первое, с чего он начал, был разрыв отношений с той женщиной, которую, как он считал тогда, любил. Ограничил встречи с товарищами, вечно придумывающими всякие «собирунчики». Днем, как и прежде, работал. Дождавшись ночи, запирался на кухне и углублялся в чтение медицинской литературы. Выписывал, собирал, делал пометки в блокноте, надписанном одним словом – институт.

Чтобы поступить тогда в вуз, нужно было иметь одно из двух – либо безупречные знания, либо большие деньги.

Оставалось первое.

Третья попытка, как уже известно, тоже не увенчалась успехом. Но Бехруз не отчаялся. Наоборот, решимость добиться своего удвоилась. Целый год он повторял и без того заученные наизусть физические формулы, химические реакции.

Бабирханов глубоко вздохнул и направился к кабинету. Больных сегодня, как никогда, было много.

Вечером он заехал к матери. Она только что вернулась с работы и теперь отдыхала, не переодевшись.

– Когда переезжаете? – спросила она.

– Тридцатого.

– Ах, да. Ты же говорил. Кстати, хорошо бы на днях навестить Маила.

– Я сделаю это сам. Завтра или послезавтра.

– Есть будешь? – Она хотела встать, но Бехруз остановил ее.

– Что-нибудь болит?

– Ничего, я себя чувствую хорошо.

– Мама, меня не проведешь ведь. – Его раздражала наивная уверенность матери в том, что он ничего не понимает.

– Сердце?

– Чуть-чуть…

– И что приняла?

– Таблетку интеркордина.

– Хочешь, завтра организуем кардиограмму?

– Ну, вот, опять двадцать пять. Ничего серьезного. Я ж работаю в аптеке. Ты вот осунулся, только не знаю почему. Отца видел?

– Видел. Все нормально. Вчера мы с ним купили шифоньер. По дороге я его завез домой, а покупку – на новую квартиру. Мама, ты не переживай. Вот возьму их обоих к себе на днях и все будет в порядке. Они оба будут под моим присмотром – и отец, и сестра.

– Бог тебе в помощь, сынок. За Нису теперь я буду спокойна. А отец… как он мне ненавистен!

– Но он мой отец, мама.

– Из-за него Маил стал инвалидом. Это он его довел! Убила бы его, не пожалела.

– Знаю, мам, знаю. Но он уже в возрасте. Пожалей теперь меня.

– Как у вас с Лалой?

Бабирханов нахмурился. Он понимал, куда клонит мать.

Лала относилась к мужу достаточно хорошо. Но порой злоупотребляла его сдержанностью. Кичилась особенно громкими именами своих родичей, занимавших высокие ответственные посты в руководстве республики. Разговоры Лалы о них приводили его в смятение, которое в последнее время начинало раздражать Бабирханова.

– Давай не будем о ней, мама. – Он поднялся. – Завтра или послезавтра обязательно заеду в больницу.

– А передача?

– Прихвачу что-нибудь из дому. Не успею – куплю.

– Печеное не забудь. Он любит.

– Не забуду, не беспокойся. Ну, я пошел.

– Позвони как доедешь.

Бабирханов ушел.

Мать прилегла. Снова кольнуло под грудью слева. Переждав немного, она приняла таблетку. Как будто прошло. Да, теперь лучше. Счастлив человек, если у него ничего не болит. Как сейчас, например, у нее. А ведь есть такие. И их немало. Но зато у них нет такого сына как мой Бехруз. Мой Бехруз…

Она невольно улыбнулась своим мыслям. Вспомнила о том, что говорил ей тогда муж в сорок девятом, перед самым рождением Бехруза.

– Если опять родится дочь, попрошу врачей подменить ребенка мальчиком.

И если бы он родился в больнице, то она всю жизнь мучилась бы сомнением – ее ли это сын? Однако судьба распорядилась по-своему – Бехруз родился дома, не дождавшись «скорой помощи». Родился с открытыми глазами, что очень удивило пожилую акушерку, принимавшую роды, которая жила тогда по соседству, на улице Мирза Фатали.

Мать была счастлива. Сын! Родился сын!

А потом… Потом было многое. Сын был непослушный, озорной. Все время что-нибудь выкидывал. Поджег как-то квартиру в пятилетием возрасте. В шесть – упал с высокого дерева и два дня лежал без сознания. Чего она тогда ни натерпелась – известно одному аллаху. В школьные годы однажды удрал из пионерского лагеря. Удрал просто так, чтобы проверить себя – сможет ли ускользнуть незамеченным. Бедные вожатые. На них лица не было, когда они явились домой с сообщением о его исчезновении. А Бехруз в это время сладко спал в соседней комнате.

Взрослел сын. Подростком связался с обеспеченными бездельниками. Она сумела вовремя оторвать его от них. Потом пошли девочки, свидания. Телефон звонил только ему. Муж души не чаял в сыне, любил его. Если клялся именем сына, то не нарушал этой клятвы. Как-то дядя сказал ей, что Бехруз очень озорной. Натворит еще чего-нибудь. А после инцидента с милицией прямо заявил – место Бехруза в колонии. Обычно уважавшая своего дядю мать тогда не вытерпела.

– Ты его не знаешь, дядя. Его сейчас никто не переубедит. Он поймет все сам, когда настанет срок.

И она не ошиблась. Бехруз рос чутким, отзывчивым, легко ранимым мальчиком. Любил справедливость всегда и во всем.

Тогда, в шестьдесят шестом, после развода с мужем, у нее была возможность вторично выйти замуж. Она мучилась в поисках решения. Сестра поддержала – выйди. Но она медлила с выводами. Наконец, улучив удобный момент, усадила перед собой Бехруза.

– Я хочу посоветоваться с тобой.

– Интересно. – Семнадцатилетний Бехруз, собравшийся уходить, нехотя присел.

Мать смутилась и, не глядя на него, неуверенно начала.

– Знаешь, с отцом твоим мы разошлись. Но вот… – Она взволнованно встала. – Короче, есть один хороший человек…

Бехруз молчал. И довольно долго. Не выдержав паузы, мама подошла к сыну и присела перед ним на корточки.

Он посмотрел ей в глаза.

– Решай сама.

Его взгляд она помнила потом долго. В этом взгляде семнадцатилетного юноши таилась такая глубокая грусть, что она пожалела о начатом разговоре. Глаза Бехруза как бы осуждали. Неужели предашь?»

Она смахнула навернувшуюся слезу. Он – единственный в этом мире человек, который все и всегда понимает. Сын. Бехруз. А Ниса и Маил, эти два трагических существа, наказанные судьбой, просто существуют на этом свете.

Бехруз понимает – слишком горька участь матери, пытается облегчить ее ношу. А муж… Он почти всю жизнь прожил для себя. Эгоистом был только с ней, только в семье. На людях – порядочный, отзывчивый, душевный. Чувство одиночества не покидало ее все двадцать лет, прожитых с мужем. Вроде бы с мужем, да одна. Одна во всем. По крайней мере до женитьбы Бехруза. Позже, став старше, сын начал всячески поддерживать и опекать ее, заботиться о ней. Он старался жить как бы и за тех – за брата и сестру, преподнося порой матери самые неожиданные и приятные сюрпризы. Пытался быть и дочерью за Нису и сыном за Маила.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Мать оторвалась от воспоминаний.

– Это я. Уже дома.

Она облегченно вздохнула и легла спать.

Необъяснимая тревога овладела ею с тех пор, как заболел Маил. Она волновалась теперь за Бехруза. Просила – звони, как вернешься домой, где бы, когда бы, с кем бы ни был. Звони, чтоб я была спокойна.

Бехруз стал для нее спасительным островком в океане страданий.

Лала любила свою семью, дорожила ею. Выйдя замуж в двадцать семь лет, она поняла, что не ошиблась в избраннике. Муж был покладистым, честным, неунывающим. Шли годы, но он не менялся. Так, по крайней мере, казалось ей. Семейные заботы и жизнь в семье вошли в будни супружества, растормошить, приукрасить которые представлялось сверхъестественным. Да и как тут приукрасить. Жизнь текла по проторенному руслу. Зарплата мужа была невелика, сама получала примерно столько же. Денег явно не хватало. Убежденная честность мужа в первое время восхищала ее. Однако с годами восхищение незаметно гасло, как гаснет прихоть удовлетворенной любви.

Взаимоотношения с мужем ей виделись вполне приемлемыми. Собственно, они и были такими с самого начала их супружеской жизни и ничем особенным не выделялись. Он был сдержанным, корректным, чутким, заботился о них.

Замысел мужа с обменом квартир поначалу ей был явно не по душе. Не хотелось нарушать установленный уют семьи, брать на попечение состарившегося свекра и больную свояченицу. Но муж настаивал, горячо и страстно убеждал, что как сын и брат в сложившейся ситуации он не может иначе. Прельщал привилегиями новой квартиры, вторым этажом, просторными комнатами.

Родные и близкие Лалы поддерживали ее. Намучаешься, дескать, с больными, зачем тебе обмен, живи, как жили. Но муж был упрям, и она постепенно сдалась. Кроме того, ей становилось жаль его, ведь ему приходилось в последнее время все чаще пререкаться по этому поводу со своими. Родители мужа поначалу возражали против обмена. Свекор, понимавший необходимость сближения, шел на него неохотно, боясь расстаться с привычной тишиной в его доме, не желая новых дополнительных семейных забот, явно не нужных старому человеку. Камнем преткновения в этом деле была и свекровь, решительно старавшаяся не обременять сына, единственно способного из ее детей. Как мать, Лала понимала свою свекровь, сочувствовала ей, но изменить что-либо была бессильна.

Бехрузу, нередко подвергавшемуся всякого рода нападкам, порой переходящим в скандалы, приходилось стойко выдерживать и переносить эти распри. Иногда он срывался, сильно нервничал, ходил мрачный, осунувшийся. Становился замкнутым, нелюдимым. Такое его состояние не могло не подействовать на родителей, которые в конце концов уступили его доводам. Так, что называется, медленно, но уверенно он шел к заветной цели, напролом, не обходя трясину общепринятого.

Порой Лала задавала себе вопрос – счастлива ли она? Ответ приходил не скоро. И не отчетливо, если под словами «счастье в семье» подразумевать достигнутое взаимопонимание между супругами, то в этом случае он был утвердительным. Да и многое между ними было положительным, по большому счету положительным, если бы не одно незаметное обстоятельство – он был очень сдержанным. Иногда ей казалось, что он искусственно приглушает вспыхнувшую в какой-то миг страсть, наскоро берет себя в руки, стараясь удержаться от нахлынувшей нежности. Так может расплачиваться скупердяй. Или тот, кто открывает бутылку шампанского, силой придерживая пробку, побаиваясь оглушительного выхлопа.

Это обстоятельство время от времени настораживало Лалу. В поисках причины ломала голову и не находила ответа. Любит меня, считала она, но в то же время не щедр на ласки. Отчего? И Свету, родную дочь, ласкает как-то уж очень сдержанно. Словно чужую. А может, это просто мне так кажется?

Лала покончила с уборкой, стала переодеваться. Скоро за Светкой, да и в магазин следовало бы заглянуть – кончились крупы.

Утром Бабирханов встал раньше обычного. Сегодня уже в сто шестнадцатую. Первый день. Он заметно волновался.

Наскоро покончив с туалетом, он сел к столу. Есть особенно не хотелось, но он уже приучил себя завтракать по утрам. Света и Лала только что ушли, предварительно разбудив его. Так было всегда, когда Бабирханов уходил в первую смену.

Чистое безоблачное небо. Ленивый утренний ветерок изредка словно обласкивал робкое наступление дня. Воздух трепетно свеж, как первый поцелуй любимой. Дразняще пахнет цветущая сирень, приятно и легонько кружа голову.

Бабирханову предоставили четвертый кабинет с надписью «Терапевт». Медсестры еще не было, и Бабирханов сел за истории болезней, которые возвышались на белом столе. Полистав немного, он откинулся на спинку стула и широко улыбнулся, вспомнив кошку, перебежавшую ему дорогу у подъезда. Еще совсем недавно, когда решался вопрос с обменом, он придавал значение таким обычным явлениям жизни. После перебежавшей ему дороги кошки он обязательно останавливался и, сплюнув три раза через левое плечо, продолжал путь. Тогда он боялся дурных примет. А сегодня, к счастью, нет. Пускай перебегает не одна, а хоть десяток. Своего он теперь добился, следовательно, бояться уже нечего.

Слишком скоро человек привыкает к одержанной с трудом победе и от успеха забывает о пережитых в пути мытарствах. Победителю кажется – это так и должно быть. И ни в коем случае иначе.

– Можно, доктор?

Пожилая грузная женщина уже входила в кабинет, на ходу снимая плащ.

– Извините, я опоздала немножко.

Бабирханов встал.

– Здравствуйте. Давайте знакомиться. Моя фамилия Бабирханов.

– Знаю, знаю. Вчера предупредили. А меня зовут Сакина.

– Очень приятно.

– Только почему-то здесь меня зовут просто медсестра. Наверно в силу стажа. Я ведь здесь уже двадцать два года почти.

– А мне вас как называть?

– Да, так же, доктор. Просто медсестра.

Она уже надела халат и теперь застегивалась перед небольшим зеркальцем.

– А сколько вам лет, доктор?

– Тридцать пять. А что?

– Почти сын. Но выглядите вы гораздо моложе.

– Стараюсь, – пошутил Бабирханов. – Ну, что? Начнем?

– Начнем.

– Приглашайте.

Медсестра вышла и сейчас же вернулась.

Вошел пациент.

– Можно, доктор?

– Даже нужно. С чем пожаловали?

Пациент, рослый молодой мужчина, уверенно плюхнулся на стул.

– Тошнит так, будто беременный.

– А доводилось? – Он подошел к больному. – Откройте-ка рот. Так, так. Все ясно. Можете идти. Ничего смертельного.

Неуловимым движением больной извлек десятку и положил ее на стол.

– Доктор, я таксист. Не могу выйти сегодня на работу. Вчера загуляли малость.

Бабирханов еле взял себя в руки.

– Я больничные не продаю. Медсестра, давайте следующего.

Мужчина молча забрал деньги и уже в дверях оглянулся.

– А до вас тут сидела женщина. Не женщина, а мужчина. С ней можно было договориться. – Сильно хлопнул дверью.

Бабирханов вопросительно уставился на медсестру. Та не выдержала, отвела глаза.

– Болтает, пьяница, что взбредет.

– Зовите, кто там еще.

Медсестра встала и нерешительно подошла к нему.

– Вот, доктор, чуть не забыла. Перепишите отчет за прошлый месяц, добавьте несколько вызовов – и будет премия.

Бабирханов, неподвижно сидевший, даже не взглянул на протянутую ему бумагу.

– Переписывать не буду. Добавлять тоже. Учтите впредь.

Тут уже в свою очередь удивилась медсестра.

– Как? А как же премия?

– Мне она не нужна.

– Но ведь и мы, все отделение, не получим ее.

Бабирханов, уже понявший, что здесь так заведено, упрямо ответил:

– Лгать не буду. Даже письменно.

Медсестра пожала плечами и вышла.

В кабинет не спеша вошла молодая интересная женщина с девочкой лет пяти.

– А где же доктор? – удивилась вошедшая.

– Перед вами, – сердито бросил Бабирханов, не поднимая головы. Он уже начинал жалеть о своем согласии работать в этой «хозрасчетной» поликлинике.

– А мне нужна та пожилая женщина. Я всегда хожу к ней.

– Можете и теперь. Только на дом. Она на пенсии.

Женщина многозначительно посмотрела на него в упор.

– А что вы иронизируете?

Бабирханов ответил не сразу. Стараясь совладать с собой от предыдущих неприятностей, он начал сильно потирать виски.

– Дорогая, – вспылил он, – раз вы явились в поликлинику, значит вам нужна медицинская помощь. Значит, вам нужен врач. А я, вот он, перед вами.

– Но ведь она женщина, – невозмутимо возразила та.

Бабирханов вскипел.

– Что с того, что я мужчина? В первую очередь я врач. И, поверьте, на работе все больные для меня только больные. И мужчины, и женщины. Понятно?

– Понятно. – Женщина встала. – Но меня до сих пор не осматривал ни один мужчина.

Бабирханов повеселел.

– Что ж, все еще впереди. На что же все-таки жалуетесь? А? – Он полистал ее карточку и на мгновение замер. – Погодите. Вы живете в доме номер шесть?

– Не ваша забота.

Бабирханов не заметил резкости сказанного.

– Дом номер шесть. Тот самый дом, в который я должен переехать по обмену.

– Лучше бы не переезжали, – еле слышно прошептала она.

Бабирханов, увлекшись историей болезни этой женщины, едва расслышал ее.

– Почему?

Последовала длительная пауза. Бабирханов был поглощен чтением.

– Так как же мне быть? – вздохнула она.

Наконец он оторвался от карточки.

– В каком смысле?

– Мне нужна врач-женщина.

– Да бросьте вы, в самом-то деле. – Он встал и взволнованно заходил по комнате. – Заладили свое – женщина, женщина… Двадцатый век, а вы – женщина… На что жалуетесь?

Попытка приблизиться привела ее в ужас. Она несколько отстранилась.

– Не смейте, или я закричу.

– Мам, я боюсь, – захныкала дочь.

На секунду Бабирханов замер, затем, сделав усилие, взял себя в руки.

– Вам нужно в Москву, в Кащенко.

– А кто это такая? – наивно спросила женщина.

Бабирханов неожиданно рассмеялся. Нелепость суждений этой женщины никак не вязалась с ее внешностью. Азербайджанка двадцатых годов вдруг предстала перед ним. И довольно-таки миловидная азербайджанка.

– Вы кто по специальности?

– Я не работаю.

– Как? И никогда не работали?

Она вскинула брови.

– Какое вам дело? – И после паузы добавила: – Не разрешают.

Бабирханов с интересом разглядывал ее. Правильные, нежные черты лица, прямой, тонкий, несколько вздернутый нос, красивые губы, стройная, она в целом была хороша собой.

– И сколько у вас детей? Трое, четверо?

Женщина насторожилась.

– А вам зачем это знать?

– Ну… Как правило, красивые девушки рано выходят замуж и становятся после детей еще более красивыми женщинами.

– Оставьте ваши комплименты для жены. – Она встала и засобиралась уходить.

– Согласен. Но это не комплимент. Это искреннее восхищение.

– И восхищение тоже.

Дверь открылась, вошла медсестра.

– Доктор, вас просит завотделением.

Бабирханов не удивился.

– Так скоро? Ну ладно. Я на минутку. – Он торопливо вышел. Медсестра неодобрительно покачала головой.

– Ну и ну. Очень смелый товарищ наш новый доктор. Он наверное и заведующую не боится. А у нее брат в горкоме.

– Ну и что? – Женщина опять села. – При чем тут брат? По-моему ваш доктор достаточно искренний.

– Искренность бессмысленна, когда бесплатна. За искренность премию не получишь. А нагоняй – запросто.

Вошел Бабирханов, несколько взбудораженный.

– Вы можете пройти в следующий кабинет, к доктору Асадовой. Я попросил ее принять вас. А вы, пожалуйста, проводите ее. Вот карточка.

– Спасибо. – Женщина благодарно улыбнулась и, взяв малышку за руку, удалилась. Медсестра вышла следом.

Дверь не успела закрыться за ними. Ворвалась заведующая терапевтическим отделением.

– Много берете на себя, доктор, – угрожающе начала она. – Первый день, а уже жалобы. В чем дело? Почему вы не зашли ко мне?

– У меня идет прием.

– Прием, – раздраженно сыронизировала завотделением. – Больные могут подождать.

Спокойствие и уверенность Бабирханова выводили ее из себя.

– Не могу.

– Не советую пререкаться со мной. Не успели освоиться, а уже взятки вымогаете.

Бабирханов опешил.

– Кто? Я?

Заведующая с ненавистью указала на него пальцем.

– Именно вы. Полчаса назад на вас жаловался больной, фамилия… – Она нетерпеливо побарабанила рукой по столу, силясь вспомнить. – Как же его фамилия? Шофер, если не ошибаюсь.

– И что же? – спокойно спросил Бабирханов.

– Я ему не поверила. Выпроводила кое-как, пообещала, что разберусь и приму меры.

– Какой мерзавец!

Заведующая подошла поближе и, понизив голос, вкрадчиво добавила:

– И еще он сказал, что вы обменяли свою квартиру. Четыре на три. И за комнату якобы получили деньги.

Бабирханов оторопел. Его охватила безысходная глухая тоска. Волна необъятной горечи подавила желание оправдываться, что-то доказывать, убеждать.

– Подлец… Даже слов не найду… Вот что я вам скажу. – Неожиданно он выпрямился. – Да, действительно. Недавно, всего лишь две недели назад, я обменял квартиру. Правильно, у нас были четыре комнаты в разных местах города, теперь три. Но за разницу я денег не получал.

– Это следовало бы еще выяснить.

– Выясняйте, пожалуйста. На каком хотите уровне – выясняйте. Я никого не боюсь. Никого!

Последнее слово он произнес с вызовом. Так, по крайней мере, показалось ему самому.

Вошла медсестра.

– Вот, – протянула она заведующей бумаги, – остался только наш доктор.

– Обождите. – Она повернулась к Бабирханову. – Ну, что ж, доктор. Будем считать, что все выяснили.

– Пожалуйста. – Бабирханов встал и направился к выходу. – Считайте как угодно.

Медсестра явно недоумевала. Обычно властная, повелительная заведующая сегодня была не в форме.

– Не поняла. А как же отчет, премия?

– Тсс… Тише. По-моему, я его узнала.

Медсестра округлила глаза.

– Узнали?

– Да. В Совмине республики есть его однофамилец. Очень похожий на него. Уверена, брат.

– Что вы говорите?

– Убеждена. Он, он, не иначе. Очень похож. И врач наш, такой уверенный, такой смелый. Так может вести себя человек, явно опирающийся на поддержку сверху…

– А как быть с премией? Квартальная ведь, двадцать процентов…

– Ничего, ничего. – Она приободрилась и многозначительно добавила: – Как-нибудь утрясем в райздравотделе. Ну, я пошла.

После ее ухода медсестра подсела к телефону.

Вошли Бабирханов, та женщина с дочкой.

– Мам, я устала, – жалобно взмолилась девочка.

– Сейчас, сейчас, доченька. Вы не обижайтесь, доктор, но мне как-то жутко – мужчина-врач осматривает женщину. А я азербайджанка.

– Я тоже азербайджанец, но медицина есть медицина.

– В любом случае вам большое спасибо. – Она открыла сумочку, стала копаться в ней. – Как же мне вас отблагодарить?

«Я, кажется, начинаю сходить с ума, – подумал он, – в этой поликлинике видно так заведено – платить за все.»

– Какая еще благодарность? Считайте, что уже отблагодарили.

Женщина удивленно остановилась.

– Как? Чем?

– Тем, что вы азербайджанка, – не сразу ответил он.

Глаза женщины заискрились недобрым светом.

– Вы подтруниваете?

– Никоим образом. Все, все. Завтра уже к Асадовой, после двух.

– До свидания. Пошли, доченька.

Медсестра, проводив ее взглядом, тут же приревновала.

– Подумаешь, азербайджанка. Ну и что же? Я тоже азербайджанка. Ломается, краля.

– Не думаю. – Бабирханов что-то записывал. – Видимо, так воспитана. Характер такой. Редко, но встречается такая категория женщин.

Медсестра отрицательно покачала головой. Защита Бабирханова не устроила ее.

– Она, вероятно, из тех, кто имеет купальный костюм, но упрямо купается на пляже в комбинации.

– Возможно.

– Лично до меня такие вещи не доходят. Век эмансипации и такая вот сентиментальность. А ведь одета и выглядит современно, модно.

Бабирханов невольно улыбнулся.

– Потому и говорят – внешность обманчива, – продолжая писать, ответил он.

– Вот мой участковый гинеколог, – не унималась она, – мужчина. Не старый. Так что теперь, мне не ходить к нему?

– А вы ходили?

– Ходила.

– Часто? – Бабирханов на минутку поднял глаза.

– Ну… – Она не нашлась сразу. – Когда как.

Бабирханов снова углубился в свое.

– Так и продолжайте.

На миг она лишилась дара речи, но через секунду дружно рассмеялись оба.

– Ой, да ну вас, – протерла она глаза, – шутите и не смеетесь.

– Кто у нас там еще?

– Сейчас. – Медсестра с готовностью вышла.

Оба грузчика работали на совесть, почти без передышки. За какой-то час с небольшим они уже втащили в квартиру основные тяжести – сервант, пианино, шкаф для белья, диван. Бабирханов помогал им как мог. Лала орудовала там, в квартире, подсказывая, куда какую мебель. Нисе было велено сидеть в маленькой комнате, отведенной под спальню, и не высовываться. Свете, вначале старательно помогавшей матери, вскоре эта суета надоела. Она вышла во двор.

– Папа, я погуляю немного. Можно?

– Только здесь, недалеко. – Он ухватился за спинки кровати и стал подниматься наверх, на второй этаж.

– Я буду там, на лавочке. Поиграю с девочкой, – крикнула она вдогонку отцу.

Когда Бабирханов спустился, грузчики решили передохнуть.

– Устали?

– Привычное дело. Воды бы холодненькой, – попросил тот, что был моложе.

– Сейчас организуем. – Бабирханов отошел под балкон. – Лала, Лала!

Лала вышла не сразу, недовольная.

– Кричишь, как ужаленный. Соседи новые, неудобно ведь.

– Чего-нибудь холодного!

– Холодного? Холодильник еще вчера выключили, на той квартире.

– Из-под крана, хозяюшка. – Молодой грузчик сел на тюк с постельными принадлежностями.

Когда Лала скрылась, Бабирханов, кивнув в ее сторону, подсел ко второму грузчику – рослому мужчине, уже седеющему.

– Не соглашалась на обмен. С отцом, говорит, твоим жить трудно.

– Отец есть отец, – сурово ответил тот.

– И я так думаю. Но папа инвалид войны. Когда срывается, посылает подальше.

– Куда? – не понял молодой.

– Подальше.

– Кого? – не унимался тот.

Бабирханов рассмеялся.

– Кого угодно.

Подошла Света. В руках кукла, рядом незнакомая девочка.

– Папочка, а я вот с девочкой познакомилась. Ее зовут Айша.

– Прекрасно.

Бутылка минеральной, принесенная Лалой, была с жадностью выпита.

– Случайно обнаружила. Вы уже кончаете?

– Вот этот шкаф – и все. Остальное – мелочь. – Грузчик постарше нехотя встал.

– Обед будет готов через десять минут. Милости прошу.

– Спасибо.

– Доченька, домой. Обедать пора. А это кто?

Света обрадовалась уделенному ей вниманию. Подтолкнув подружку вперед, она торжественно представила.

– Мама, это Айша! Смотри, какая у нее кукла.

– Славная девчушка. А как зовут твою маму?

Девочка не ответила. Равнодушно оглядев взрослых, она спряталась за Свету.

Бабирханов присел на корточки.

– А папу?

– У меня нет папы. Он умер, – неожиданно четко и ясно ответила малышка.

– Прости, доченька.

После небольшого замешательства Лала взяла ее за руку.

– Ну, девочки, пошли к нам. Ты будешь котлеты? Света любит котлеты.

– Буду, – твердо решила девчушка и уверенно затопала с ними.

– Ну, взяли? – спросил молодой грузчик, приподнимая шкаф.

– Взяли, взяли, – недовольно проворчал другой. – Крошка без отца, а он – взяли.

– Тебе-то что?

– Душа болит, – вздохнул тот. – Девочка маленькая, значит родители молодые. Значит, молодым умер.

– Не распускай нюни.

Осторожно, стараясь не исцарапать книжный шкаф, грузчики неторопливо внесли его в подъезд и начали подъем.

Бабирханов спустился за последним большим узлом, сиротливо оставшимся у выгруженной машины. Прямо навстречу ему шла молодая женщина с накупленными продуктами в целлофановом пакете. Он не мог не узнать ее. Та самая, вспомнил он.

Пакет под тяжестью груза прорвался внезапно. Яблоки, картофель, лук покатились в разные стороны.

– Ну, вот еще. – Женщина недовольно остановилась.

Бабирханов тут же подскочил.

– Я помогу вам.

– Не стоит. – Женщина даже не обратила на него внимания.

Грузчики, о чем-то споря, спустились вниз. Тот, молодой, запер машину, предварительно осмотрев внутри. Затем снова подошел к коллеге и, кивнув в сторону женщины, прошептал:

– Хорошенькая.

– Не для тебя, – последовал ответ.

– Вы не беспокойтесь, я сама. – Женщина казалась бесстрастной.

– Я не беспокоюсь. Вы моя пациентка, вот я и стараюсь быть полюбезнее.

– Спасибо, – проворно забрав авоську, она резко зашагала прочь.

Подошла Лала, веселая и немного усталая.

– Обед готов. Я даже умудрилась включить холодильник и поставить туда водку. Только сам не пей… Идет?

Бабирханов не слушал жену. Он стряхивал с себя пыль, стараясь не смотреть в ту сторону, куда удалилась женщина.

– Тебе нравится наша квартира, двор?

Лала счастливо улыбнулась. Лучшего и не надо.

– Ты молодец! И место, и двор, и квартира. Умница! Я, между прочим, не верила в обмен. Четыре на три. Незаконно ведь.

– В каждом законе есть исключения. Потому и тянули почти восемь месяцев.

Уже переодетые и умывшиеся подошли грузчики.

– Ну, хозяин, мы свое дело сделали.

– Спасибо вам. Поднимайтесь, и за стол. – Лала заспешила домой.

– Идите, идите. Я сейчас. – Бабирханов снял пиджак и принялся его чистить. И не заметил подошедшей сзади недавней знакомой.

– Вы не видели здесь девочку?

Бабирханов обернулся, затем снова принялся за свое.

– Какую?

Уязвленная его невниманием, женщина ответила резче, чем ей этого хотелось бы.

– Она здесь на лавочке сидела, с куклой.

– Айша?

– Как вы узнали, что ее зовут Айша?

– Она у нас. Если не ошибаюсь, обедает с моей дочерью.

– Какой ужас! – Женщина была неподдельно раздосадована. – Как она туда попала?

Ее досада вызвала в нем раздражение.

– Ничего ужасного я тут не вижу. Ребенок есть ребенок.

– А что вы на меня кричите? – удивилась она.

Бабирханов сдался.

– Простите, устал очень.

– Не надо было помогать мне. Тогда бы не устали.

Бабирханов оставил свое занятие и в упор посмотрел на нее. Та спокойно выдержала этот взгляд.

– Какая вы интересная…

– Ваша жена не хуже, – перебила она. – Пошлите мою дочь домой. – Она сделала шаг в сторону, но Бабирханов остановил ее.

– Простите.

– Что еще?

– Я сказал интересная не в том смысле, в каком вы поняли. И согласен – моя жена не хуже.